Вытащи меня из омута

Вещи и люди нас окружают. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в темноте.

Холодный свет настольной лампы иногда напоминал мне больницу, и я, словно лёжа на хирургическом столе, в полудрёме пытался читать методическое пособие по германистике — ненавистное, как сам преподаватель. Чем дольше я вглядывался в эти скучные страницы, тем сильнее ненавидел свою жизнь. Почему я вообще должен знать происхождение слов? Зачем? Как только начинал задаваться этими вопросами, внутри всё закипало от злости. Я бросил книгу на кровать и перевёл взгляд на приоткрытое окно, за которым стояла неподвижная ночь. Механические часы на запястье звякнули, когда я потряс рукой, чтобы увидеть циферблат. 3:22 утра. Скоро рассвет — выхода нет, как говорится. Я тяжело выдохнул, предвкушая приближающийся экзамен, который всё равно собирался завалить. Но из чувства приличия просидел пару часов над учебником — чтобы потом совесть не грызла. Может, «Палка» сжалится. Эта грымза была не просто строгой преподавательницей, а ещё и деканом. Шансы минимальны, но не нулевые. А я, как известно, законченный оптимист. Спать, конечно, не удалось. Когда наконец вырубился от усталости, через несколько часов меня разбудил внезапный шорох — что-то ударило по лицу. Краем глаза заметил: это прилетела в меня одна из методичек со стола возле старого монитора. — Какого хуя? — простонал я, поднимаясь на кровати. В комнате уже было светло, солнце било в лицо через не зашторенное окно. Передо мной стоял отец — высокий, злой, в мятой, чем-то испачканной светлой футболке и спортивных штанах с обвисшими коленками. — Артур! Вставай, я тебе сказал! — его прокуренный хриплый голос был неприятно громким. Комнату тут же заполнил запах перегара, и меня передёрнуло. — Что тебе надо? — спросил я, потирая нос. — Я тебе говорил, чтоб утром жрачка была готова. Пар у тебя нет, а ты всё хернёй страдаешь! — он снова что-то швырнул. На этот раз — книгу. Твёрдый угол больно врезался в мои рёбра. — Сука, не швыряйся! — рявкнул я, подхватывая её и кидая обратно. Она ударилась об кресло и упала на пол. — Не ори на меня, сопляк! — отец шагнул вперёд, почти упираясь в меня. — Я плачу за квартиру, ты готовишь и убираешь. Мы договаривались. — Если бы у меня была пенсия, я бы тоже платил за квартиру, блядь, — выдохнул я уже тише, скидывая ноги с постели. Всё равно понимал: добьётся своего — разнесёт приставку или монитор, если надо. — Проработай всю жизнь на шахте — будет тебе пенсия! — он рявкнул и вышел, громко хлопнув дверью. Я остался сидеть, глядя на валяющиеся на полу учебник и рюкзак. В комнате царил привычный хаос: разбросанные вещи, носки, кроссовки у шкафа, старые пожелтевшие обои с выцветшими узорами. На них висели плакаты — «Звёздные войны», какие-то группы, — но и те давно потеряли яркость. В теории всё это можно было бы назвать гранжем, но на деле это был срач. Свет лампы всё ещё горел с ночи. Я стукнул по выключателю, встал и вышел в коридор. На полу лежала обувь, коробки, мусорные пакеты, какие-то вещи, которые мы не выбрасывали месяцами. Я шагал через всё это, ощущая, как вместе с запахом пыли и затхлости во мне поднимается утренняя злость. Как вообще в такой обстановке может появиться ясность ума? Здесь я находил только тревогу. Кухня встретила тяжёлым запахом старого жира, перегара и пыли. Когда-то, два года назад, она ещё блестела — мама тогда всё вымыла до блеска, повесила занавески и поставила цветы на подоконник. Теперь на столе стояли пустые стаканы из-под водки, облипшие засохшими следами, а между ними валялись окурки, грязная посуда и мутные бутылки, в которых ещё оставались капли на дне. Я открыл окно — рама со скрипом поддалась, и внутрь ворвался тёплый летний воздух, пахнущий пылью и чем-то далёким, будто город жил своей жизнью, а здесь всё застыло. Стекло задребезжало от сквозняка, зашевелилась старая газета на подоконнике. На плите зашипело масло, когда я бросил в него нарезанную картошку. Запах жареного смешался с гарью, потрескивание заполнило пространство, перекрывая редкий лай с улицы и глухие удары подъездной двери внизу. Холодильник был пуст, как всегда. Он наполнялся только тогда, когда я тратил свою несчастную стипендию на продукты, но в этом месяце её задержали — полки зияли пустотой. С трудом наскрёб ложку рассыпного кофе, насыпал в чашку и залил кипятком. Есть не хотелось вовсе. Я оставил картошку томиться под крышкой, выключил плиту и вернулся в комнату — покурить в окно, собраться с мыслями и сбежать из этой зловонной квартиры. И снова отец добился своего. Иногда я ловлю себя на мысли, что ненавижу его и хочу, чтобы он умер — как умерла мама от рака пару лет назад. Почему уходят те, кто достоин жить, а такие, как он, продолжают существовать? И ведь, несмотря на табак, алкоголь и шахту за плечами, он здоровее многих. Эта жизнь всегда поражала меня своей несправедливостью. Когда я выбрался на улицу, воздух уже прогрелся, становилось душно, поэтому я не застегнул рубашку до конца, оставив верхние пуговицы расстёгнутыми. Несмотря на хаос в душе и в квартире, я всегда старался выглядеть прилично — выгладил рубашку, надел тонкую цепочку на шею, поблескивающую на солнце. Солнцезащитные очки скрывали глаза, сигарета — мысли. По району невозможно было пройти, не встретив кого-то знакомого, особенно мне — меня здесь знала каждая собака. — Привет, чувак! — послышался знакомый голос сбоку. Я остановился у детской площадки и заметил на качелях Жеку, щуплого друга со школьной скамьи. — Здоров, — ответил я, перехватывая сигарету пальцами и протягивая ему руку. Хлопок ладоней — и мы пошли по переулку, спускаясь по ступенькам к широкой улице, где становилось шумнее, чем в нашем сером Купчино. — Куда направляешься? Я хотел пива взять, сегодня снова жара, — сказал он, запрыгивая на перила и съезжая по ним, как в детстве, пока не спрыгнул на асфальт. Худой и ловкий, он всегда был противоположностью мне. Я — выше, крепче, широкоплечий. Годы тренировок отпечатались на теле. — В универ. У меня экзамен, — выдохнул я, глядя на свои мелькающие в шаге кроссовки. — Фу, жесть. Говорил же тебе, иди со мной в училище. Там всем похуй. — Хотелось большего. Но, похоже, ты был прав… — вздохнул я, туша окурок об урну. Из подземного перехода веяло прохладой, и я мечтал скорее туда спуститься. — Слушай, меня позвали на вписку, — заговорил он, и в его зелёных глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Но не простую. Там будут сливки общества. — Подзалупные? — Я серьёзно! — засмеялся он, толкнув меня в плечо. — Хочешь посмотреть на деток богатых родителей с новыми айфонами? — А должен? — Ты когда-нибудь трахал моделей? Хочешь попытать удачу? — А тебя туда кто звал? Или ты просто услышал, что где-то будет что-то дороже “Ягуара” на столе? — без устали поддел я его, и тот закатил глаза. — Очень смешно. Штриху из той компании толкал марки — он и позвал, типа в благодарность. Но я не хотел идти один, поэтому беру лучшего друга. — И меня в придачу? — Блядь, — хохотнул он. — Скажи уже, пойдёшь? У них точно есть что-то покруче пива… Типа наркоты получше, понял? — Возможно, — пожал я плечом. После проваленного экзамена мне действительно могло понадобиться что-то потяжелее травы и дешёвого алкоголя. Женя довольно хлопнул меня по плечу, сказал «встретимся в семь» и свернул к дому. В коридоре у аудитории, куда запускали по пять человек, я разговорился с одногруппницами. Парней на потоке было мало — как обычно на филфаке. Я сидел рядом с Аней, и её крашенные в тёмно-красный волосы успокаивали. Прямые пряди спадали на плечи, она всё время заправляла их за уши. Её профиль был идеален — острая линия подбородка, тонкий нос, заострённые уши, из-за которых она напоминала эльфа. — Ты вообще ничего не учил? — спросила она, когда подруга ушла в аудиторию. — Ничего, — честно ответил я, скользнув взглядом по её голым плечам. Кажется, она заметила. Мы флиртовали уже полгода, но я никак не решался позвать её куда-то. — Ань… — М? — Она взглянула на меня, касаясь кончиком ручки губ. Хотел бы на них оказаться я. — Что ты делаешь сегодня вечером? — Я уж думала, ты никогда не спросишь, — улыбнулась она, опуская глаза в конспект. — Праздную сдачу экзамена. А ты? — Праздную то, что завалил. — Хочешь позвать меня куда-то? — Она посмотрела прямо в глаза, уголки губ дрогнули, и я кивнул, не скрывая улыбки. Я решил идти на вечеринку не один с Женей, а с ней. Если окажется скучно — уйдём, прогуляемся, может, даже поцелую её. Не мог отвести взгляда от её шеи и тонких ключиц, пока она не скрылась за дверью аудитории. Кажется, я ей нравлюсь. Хоть в чём-то жизнь казалась проще — с девушками. Может, дело в харизме, может, в уверенности, но я умел располагать к себе. Им нравились уверенные и немного смазливые. Проблема была в том, что мой интерес быстро проходил. Я не был бабником и не гордился количеством романов — просто всё кончалось одинаково: страсть, флирт, первый секс — иногда второй, если девушка знала, чего хочет. Таких я встречал мало. Лишь одна была по-настоящему интересной — старше меня на семь лет. Мы встречались полгода, делили ночи в общежитии, пока она не захотела чего-то серьёзного. Совместную квартиру, стабильность. А я хотел другого. После её ухода всё покатилось по наклонной. Как и ожидал, экзамен я завалил и получил пересдачу в августе. Не то чтобы удивился. По дороге домой зашёл в супермаркет, купил курицу и рис — перекусить перед вечеринкой. В метро напротив сидела семья с мальчиком лет десяти. Ребёнок носился по вагону, садился между родителями, потом снова вставал, смеялся. Какой-то он был… живой. Я скучал по маме. Иногда снилось, будто снова был в той квартире, где пахло её супами, где царил порядок, а отец возвращался поздно, но трезвый. После её смерти он будто выдохся — как будто перестал притворяться, что я ему нужен. Родственников почти не осталось. По маминой линии — никого. Отец из Луганска, там остались его родители, старые и больные. Он иногда высылал им копейки, чтобы помочь. Они не хотели переезжать в Питер — говорили, поздно уже что-то менять. А я мечтал, чтоб они приехали. Может, они заставили бы его перестать пить. Аня ждала меня у метро — в паре остановок от центра. Там, в многоэтажке со съёмной студией, и проходила та самая вечеринка. Женя, как всегда, не заморачивался: шорты, майка, кепка. Мы с Аней выглядели куда аккуратнее, и, кажется, это его немного задело. Он приподнял брови, когда увидел её — не ожидал, что она окажется такой привлекательной. Я шёл рядом, глядя на её короткое асимметричное платье с разрезом, открывающее бедро. Её худое тело притягивало взгляд, одно плечо было обнажено, и она время от времени поправляла ткань, шагая рядом и болтая с Женей. Она уже вовсю интересовалась предстоящей тусовкой, а я всё не мог оторвать глаз от изгиба её талии. Внизу нас встретил тот самый парень, которому Женя продал марки со скидкой. Я представился, он мне тоже, но я уже забыл его имя через мгновение, когда мы поднимались на лифте на верхний этаж. — You are welcome! — сказала девушка, открывая нам дверь. Я окинул её взглядом, задержавшись на ногах в аккуратных чулках, и прошёл в чужое логово, где пахло тёплым дымом кальяна, дорогими сигаретами и каким-то сладким парфюмом, который здесь, видимо, считали нормой. Жека пожал руку какому-то парню, вышедшему из туалета, а я шагнул в зал, откуда донёсся низкий гул голосов и бит. Огромная комната с барной стойкой, стеклянными полками, диваном, плазмой и музыкальным центром — там нагромождённо лежало человек двадцать, все в приличной одежде и с телефонами наготове, словно это были их удостоверения личности. Мне сразу бросилось в глаза, как идеально вымыты поверхности: стекло и металл сверкали, на столах стояли аккуратно разложенные закуски — тонкие ломтики копчёной колбасы, оливки, сыры, фрукты. В углу на подставке — бутылки, чьи этикетки я видел только в рекламе. Молодые люди смеялись по-удобному — это был смех людей, у которых никогда не сыплется жизнь под ногами. Их разговоры звучали о поездках, новых гаджетах, курсах и вечеринках. Всё это шло легко, будто бы повестка дня. Мы, с другой стороны, выглядели чужаками. Жека вошёл, будто всегда так и жил на белых диванах, и принялся раздавать шутки. Я сел в тень, осматривая. Сначала ко мне относились с вежливым любопытством — как к экзотической птице: поглядывали, перебрасывали друг другу взгляды, решая, можно ли меня подпустить. Потом принесли виски — и всё изменилось. Рюмка разогрела атмосферу быстрее, чем разговоры. Лёд хрустнул, лица стали мягче, и они заговорили со мной так, будто только этого и ждали. Я поглядывал на девушек в аккуратных платьях — их смех был лёгким и отточенным, как всё вокруг. Сразу видно: их учили, как смеяться правильно. Между ними и нами была пропасть — не только в вещах и запахах, но в самой манере: у них порядок и запас, у нас — пласт и момент. И всё же, через несколько стаканов, эта граница растаяла до уровня языка: мы шли к одному и тому же — развлечению и забытию. Я ловил себя на том, что осматривал девушек так, будто выбирал взглядом одну на ночь — не потому, что хотел сделать одну из них своей, а потому что это было способом почувствовать себя не чужим. Я пытался представить себя с одной из тех идеальных дам с пухлыми губами и лоснящимися волосами, вскоре возвращая внимание к обычной, но не менее привлекательной для меня Ане. Басы били в рёбра, музыка задавала ритм, а в груди — то ли раздражение, то ли тихая зависть, то ли любопытство к чужой, аккуратно упакованной жизни. Я налил подруге, с которой пришёл, шампанского — ведь ничего другого она не пила, и правильно делала. Оказаться с незнакомцем в виде меня в незнакомом месте с кучей людей и напиться — было бы глупым. Она мне всё больше симпатизировала. Я касался её волос пальцами, поглядывая из-подо лба в её глаза и перекидываясь с нею фразами, в которых был незавуалированный флирт. От неё пахло духами с нотками цитруса, и хотелось вдохнуть её поглубже всей грудью. Я уже приближался к ней, сидя почти в упор и приобнимая. Её дыхание иногда ощущалось коротко на моей шее. Я уже хотел рискнуть и припасть к её губам поцелуем, но мой друг вырвал меня, подзывая из другой половины комнаты активными жестами. — Прости, — прошептал я Ане, и из-за громкой музыки та лишь по моим губам прочла, что хотел сказать, и кивнула. Просторное помещение набивалось людьми, и все выглядели по-разному интересно — иногда с излишками украшений и макияжа. Складывалось ощущение, что я пришёл на какой-то показ мод, а не на вписку. Эта вечеринка даже с натяжкой не напоминала те, которые обычно устраивали мы на съёмных квартирах. — Ну, что тебе надо? — немного раздражённо сказал я, выходя в коридор к приятелю. Он стоял у какой-то нелепой, но наверняка дорогой глиняной статуэтки пса со стаканом виски и колы в руках. — Слушай, там на втором этаже мы кое-что подготовили для организаторов. Ты ведь с нами? — Ты о чём? — Кислота и шишки. На твой выбор. Мешать компании не станем, чтоб потом не было тут хаоса. Я сказал, ты можешь бонг набить товаром и запалить. Можешь? И сам пристройся, сечёшь? — заулыбался хитро приятель, чуть не опираясь о статую локтем, но я решил удержать его, отодвигая от хрупкой вещицы от греха подальше. — Ты, я так понимаю, в кислоту? — спросил я. — Ну, конечно! Хотя шишки там что надо. Жека кивал и выглядел более чем возбуждённым и взволнованным от предстоящего. Я качнул слабо головой в ответ, а он пообещал позвать и снова ринулся вверх по ступенькам на второй этаж пентхауса. Мой взгляд снова вернулся к Ане — как та сидела на диване и смеялась с шуток каких-то девушек, держа бокал в руке. Наверное, та и не заметит моего отсутствия, подумалось мне, пока я направлялся в уборную. Послышался какой-то монотонный звук, будто звонок чьего-то телефона, и я бы проигнорировал его и вошёл в ванную, но заметил, как мигал дверной звонок. Было бы нагло проигнорировать, и я решил сжалиться над запоздавшим гостем, проворачивая замок кое-как наугад и отворяя тяжёлую дверь перед парнем. Его взгляд был каким-то излишне серьёзным, хотя выглядел он лет на двадцать. Я молча кивнул и пропустил его внутрь. — Ты ещё кто такой? — не церемонился он, и я услышал его голос впервые. Он скинул капюшон с головы, и сначала показались пряди его тёмных волос, которые тот пригладил пальцами, покрытыми рисунками. Я немного опьянённо присмотрелся к лицу, думая, что ниже его висков прилипло что-то, но это оказались небольшие татуировки с обеих сторон. — Немой, что ли? — добавил он. — У меня к тебе тот же вопрос: ты кто такой? — наконец выдавил из себя я, отводя взгляд и делая пару шагов назад, словно вспоминая, что вообще хотел отлить. Но он вдруг всучил мне свою кофту со словами: «Повесь». Я настолько офигел от такой наглости, что и сам не заметил, как послушался — повесил чёрную вещицу на крючок среди немногочисленных пиджаков других гостей. «Там ведь жарко, как они в этом ходят?» — подумалось мне, и я снова уставился на наглого незнакомца. Он поставил согнутую ногу в кроссовке известного бренда на пуфик и поправлял шнурки разрисованными пальцами, от которых в глазах аж рябило. С чувством облегчения после уборной я вернулся к Ане, а комната уже превращалась в танцпол — приглушённый свет, неоновые блики, медленные вспышки прожектора в углу. Сколько же бабок было вложено в эту вписку? Я подошёл к Ане, притянул её за руку к себе, приобнял, втягивая в медленный танец. Ещё несколько пар двигались под тот же ритм, но большинство сидело истуканами с телефонами и попивало свои напитки. — Скучные, однако, сливки нашего общества, — негромко сказал я ей, носом касаясь её волос на виске. Аня подняла голову и взглянула снизу, улыбаясь мягко и немного пьяно. — Ну, есть неплохие ребята, но большинство — высокомерные. — Наверное, мне не стоило тебя сюда звать. Я и сам не знал, куда шёл. Я задержал взгляд на её глазах, покачиваясь с ней в такт медляку, чувствуя, как между нами становится тише. Негромкий бит будто растягивал секунды. — Мне шампанское в голову ударило, но я скажу, — вдруг заговорила она, и её взгляд поднялся чуть выше моих глаз, потом снова вернулся к лицу. — Ты чертовски привлекательный, Артур. От неожиданности я замер. Ладони будто сами разогрелись на её талии. Я чуть наклонился, прикрыл глаза и медленно соприкоснулся с её губами. Мы целовались в ритме музыки — спокойно, неторопливо, будто боялись спугнуть этот момент. Мои руки оставались на её бёдрах, не двигаясь выше. Просто наслаждался — этой чистотой, мягкостью, тем, что рядом человек, который, кажется, верит, что я нормальный. Наверное, она и правда была принцессой родителей. Мы кружились в танце, когда кто-то постучал мне по спине. Это был Жека. Он кивнул в сторону и призвал глазами — мол, пошли. Аня отказалась, сказав, что не курит, и пообещала подождать. Я оставил её одну среди чужаков и поднялся по лестнице. Жека остановился перед двумя дверями и снова спросил, не передумал ли я идти «в кислоту». Я покачал головой. — Свет не зажигай. Хорошо тебе дунуть, брат, — напоследок крикнул он, когда я закрывал за собой дверь. Комната встретила меня почти полной темнотой. В ней не было ничего — только вязкий воздух и огромные окна, прикрытые жалюзи. Сквозь тонкие щели просачивался тусклый свет ночного города, разрезая мрак узкими полосами. На мгновение я подумал, что оказался один. Я сделал несколько шагов вперёд, уверенный, что впереди пусто, но голос из темноты остановил: — Стоп. Я послушно застыл. — Впереди водник, — добавил он. — Хорошо. Кто тут? — спросил я, щурясь, будто от этого можно было что-то рассмотреть. — Надеюсь, что больше никого, — лениво ответил он, и я невольно улыбнулся: у нас, видимо, были одинаковые намерения. — Начнём? Запалишь? — Да. В ту же секунду в темноте пошатнулся силуэт парня. Свет города за спиной слегка подсветил его контуры — тонкая фигура, опущенные плечи, худые руки. Он опустился на пол, и я, не теряя из виду место, где тот сидел, присел напротив, скрестив ноги. Щёлкнула зажигалка. На миг вспыхнуло пламя — выхватило из мрака чужой подбородок, очертания шеи, блеск стакана в его руках. Огонь дрожал, отражаясь в прозрачном сосуде. Дым лениво поднимался, густел, превращаясь в белое облако, завораживающее взгляд. Другой рукой я на ощупь искал пакет с травой. Под пальцами — мягкий ковёр, такой, что в нём хотелось утонуть. Я на миг застыл и поймал себя на улыбке. Наверное, стекло уже быстро наполнялось дымом — густым, белым, живым. Я любил это зрелище и жалел, что не мог видеть его полностью. Он затянулся первым. В полумраке раздалось приглушённое бульканье, и воздух тут же наполнился тяжёлым запахом травы. Жидкость поднималась по стеклу, и давление толкнуло остатки травы ему в горло. Пламя погасло, и вновь наступила темнота. Только свет города медленно скользил по его щеке, по губам, где ещё оставалась тень улыбки. Я выдохнул, потом опустился к сосуду и сделал то же самое. Горячий дым прошёл внутрь, обжигая и очищая одновременно. Я выпрямился, чувствуя, как лёгкие заполняются вязким туманом. И в этот момент чья-то рука легла поверх моей, обхватив горлышко бутылки. Следом — короткий вдох, глубокий, с лёгким сипом. Он дотянул банку до конца. Мы синхронно убрали руки. Комната снова затихла. Лишь редкий гул города просачивался сквозь щели в жалюзи. Мы сидели рядом у дивана и изредка смеялись без причины, глядя в темноту, где, казалось, происходило что-то невероятное. Каждый новый смешок только усиливал другой, и через несколько минут мы уже захлёбывались от смеха, не в силах остановиться. Казалось, будто ночь и весь этот город за окном сжались до одной комнаты, где остались только двое — и дым между ними. — Ну всё, — сказал парень, сдерживая смех. Он устроился поудобнее и достал что-то из кармана. — Давай лучше займёмся чем-то более интересным. — Например? — переспросил я, облизывая губы и ощущая сухость во рту. Я уставился в потолок, где чётко проступали узоры — то ли от кайфа, то ли от того, как свет из окна красиво падал, играя бледными тенями. Но всё равно чего-то не хватало. Музыки. Я не заметил, как динамик оказался рядом с ухом — сперва слева, потом справа, где-то у затылка. Меня накрыло, и я просто слушал быстрый трек, вроде бы на английском. В таком состоянии и русский-то с трудом понимаешь, не то что другой язык. Не знаю, сколько прошло времени — я потерял счёт. Телефон в руке незнакомца плавно переходил из стороны в сторону, а мысли скакали вразнобой: обо всём и ни о чём сразу. — Я почему-то представляю тебя светловолосым, — послышался голос парня, когда тот убрал телефон и отложил его куда-то на ковёр, а музыка продолжала ласкать слух даже оттуда. — Ну, ты угадал, — усмехнулся я, приоткрывая глаза и снова глядя в темноту перед собой. — Тебе ведь видно меня хоть немного? — Нет, ничего не вижу, — казалось, честно ответил тот. — Волосы короткие? — Да. Откуда ты знаешь? — Я просто гадаю, чтоб расширить границы своего сознания. — Экстрасенсом станешь и пойдёшь на ТНТ? — Лучше сдохнуть. Ладно, давай, — зашевелился он, словно усаживаясь поудобнее. — Опиши меня. — Что? Куда вписать? — не расслышал я и переспросил. Он засмеялся и, через пару секунд, уже громче — прямо у уха — повторил: — Опиши, а не впиши. Я наконец понял слова, но не смысл. — В каком смысле? Я ведь не видел тебя. — В этом и суть. В таком состоянии улучшается интуиция. — Не уверен, что осилю этот вид мышления. — Вид мышления? Какие ещё виды мышления ты знаешь? — Ну... смотря по какой классификации: по характеру решения задач, по степени… — только начал я, а он, не дослушав, перебил: — Психолог, тихо. Я предположу, что ты знаешь: если человек теряет зрение, у него заостряется слух и осязание? — И нюх, да. Когда теряешь один орган чувств, остальные обостряются. — Орган чувств... То есть если я тебе отрежу член, левая нога начнёт лучше ходить? Мы расхохотались в унисон, и я едва не рухнул на пол от смеха. Под кайфом легче было быть весёлым. — Такого бреда я ещё не слышал, — сказал я, отходя от смеха. — Ты правда психолог? — спросил он, тоже успокаиваясь. — Я филолог. Но удивить психологическими штучками смогу. — Ну-ка, — сказал парень с интересом, и я почти почувствовал его улыбку. — Вызов принят. Сядь ровно, — послышался шорох и снова тишина, где были только мы и музыка. Я медленно вытянул руку вперёд и коснулся его плеча, затем пальцами перешёл к шее, к подбородку. Он молчал, и это удивило. Я бы, наверное, уже спросил, что происходит, но то, что он просто позволил, даже обрадовало. Щетины не было — ни на подбородке, ни на скулах. Брови, кажется, густые. Он чуть дёрнул скулами и едва заметно улыбнулся. Не знаю почему, но я продолжил — и на ощупь его плеч понял, что весит он килограммов шестьдесят. — Вслух, — сказал он, и это застало меня врасплох. Я собрался и начал: — Тёмный шатен. Может, даже брюнет, — мой палец медленно прошёл по его носу, затем осторожно по губам и подбородку. — Лет девятнадцать, может, чуть меньше. Худой. Европейская внешность — определить несложно. Я провёл рукой по волосам, запуская пальцы внутрь и ощущая их структуру. — Да, точно. Славянин. Моя рука опустилась на его тонкую шею, я слабо обхватил её пальцами, большим пальцем коснулся скулы и медленно провёл по коже. — Мне кажется, я тебя видел. — Где же? — после этих слов его рука легла мне на шею, и он начал плавно водить пальцем по линиям моего лица. Я не заметил, как потерял нить разговора, закрыл глаза и отдался ощущениям. Почему-то этот парень заставил меня забыть обо всём. Было спокойно, удобно и как-то правильно — настолько, что стало всё равно, насколько это по-гейски. — Не знаю. Но я отчётливо представил твоё лицо — и оно показалось знакомым. — И как? Я красивый? — улыбнулся он, положив руку мне на плечо. Я задумался и ответил: — Разве это важно? — Нет. Ментальная красота важнее. Мне просто интересно, угадаешь ли ты. — Ага, то есть ты адекватно оцениваешь свою внешность? — его уверенность кидала вызов, и я повёлся, добавив: — Вообще, красота — понятие субъективное. Всё, что могу сказать: ты запоминающийся. Пухлые губы, густые брови, острый подбородок и красивая форма лица. Я уверен, что ты выглядишь хорошо. Смазливый. — Ты угадал. Следующая песня — и новая волна экстаза. В голове будто не осталось ни мыслей, ни предрассудков, ничего вообще. Касания рядом завораживали и гипнотизировали. Кончики пальцев скользнули по слегка приоткрытым ключицам у ворота, кажется, футболки, и он дёрнул плечом — будто щекотно. Его ладонь легла мне на грудь, тёплая, внимательная, будто слушала биение сердца. Я даже не понимал, открыты ли мои глаза. Сплю ли я? Или всё это — наяву? Пальцы случайно коснулись его губ, и горячее дыхание обожгло кожу. Запястье дрогнуло. — Не робей, — услышал я. — Мы ведь никогда больше не увидим друг друга. — Я не из робкого десятка. Он тихо засмеялся. Я снова протянул руку, касаясь его груди, и нащупал что-то твёрдое. Пирсинг? Бровь сама приподнялась. Он определённо гей. Я поддел штангу сквозь ткань футболки, и тот чуть выдохнул. Что я делаю? Понятия не имею. В голове промелькнул образ — разрисованный, наглый парень, которому я недавно открыл дверь, а он расплатился дерзостью. Чужие пальцы мягко нажали на мою нижнюю губу, и я едва не отпрянул — выдохнул коротко, глухо, чувствуя, как в груди поднимается что-то горячее и неловкое. Ладонь скользнула вниз, к его щиколотке — кажется, он тоже сидел в позе лотоса, напротив. Сознание ускользало, мысли растворялись — трава была мощной. Я сглотнул, и это прозвучало слишком громко. Он подумает, что я хочу его поцеловать? От смущения я замер, вслушиваясь в музыку, и вдруг ощутил странную уверенность: его лицо — прямо передо мной. Не знаю, откуда. Я не видел, не слышал — просто знал. Воздух между нами стал осязаемым. И вдруг — губы. Лёгкое прикосновение, от которого всё внутри сжалось. Хотелось отпрянуть, отползти, выбежать из комнаты, но тело не слушалось. Запах — мужской, тёплый, терпкий. И почему-то приятный. — У тебя красивый голос, — прошептал он прямо в мои губы. Я распахнул глаза, не находя слов. — Ты натурал? — Что? Конечно. — Тогда забей, — усмехнулся он и чуть отстранился. Я внезапно пожалел о своём ответе. Голова гудела — вторая банка была явно лишней. Моя рука потянулась сама — в темноту, нащупала его затылок. Я наклонился вперёд, опираясь на пол, и снова коснулся его губ. На этот раз — сознательно. Что-то животное внутри взяло верх, и на пару минут я забыл обо всём. Поцелуй был размашистым, сырым, сдержанно-неуверенным. В какой-то момент наши языки встретились — случайно, но волнительно, и снова разошлись, сосредотачиваясь на губах, будто углубиться дальше было бы слишком. Его рука легла мне на шею. По дрожи пальцев я понял — ему нравится. Мои пальцы прошлись по волосам на его затылке, и, когда я немного отстранился, наши носы соприкоснулись. — Ты хорошо целуешься, натурал, — сказал он в полголоса. — Даже как-то жаль. — Почему? — Кажется, ты достаточно развратный, чтобы попробовать с парнем. Задумайся. Я приподнял брови, отпуская его и снова выпрямляясь напротив. — Хочешь, чтобы попробовал с тобой, вот и жаль? — ляпнул я, сам удивившись, что сказал. Хотел отшутиться, но он вдруг поднялся. — Если найдёшь меня снаружи за десять минут — познакомимся. А если нет… значит, не судьба. — Ты ведь можешь просто сбежать, — усмехнулся я, поднимая голову на звук его голоса. — А ты можешь просто не искать. Всё честно. Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Комната осталась прежней — всё та же темнота, полосы света из щелей жалюзи и густой запах дыма, но теперь в воздухе будто не хватало чего-то — кого-то. Я сидел ещё минуту, не двигаясь, чувствуя, как внутри постепенно оседает всё, что происходило. Сначала дыхание, потом мысли, потом остатки ощущения его губ. Пальцы дрожали, когда я провёл ими по лицу, по шее, по груди — будто проверял, действительно ли всё это было. В голове гудела тишина. Хотелось выругаться, рассмеяться, выбежать наружу — и в то же время остаться здесь, чтобы не разрушить это странное, зыбкое состояние между «до» и «после». Я поднялся, на ощупь нашёл выключатель, но так и не нажал. Вместо света — распахнул дверь. Коридор встретил меня неоновым отблеском из гостиной, запахом алкоголя и приглушённой музыкой, уже не той, что играла в комнате. Люди всё ещё смеялись, кто-то спорил, кто-то целовался — их реальность продолжала крутиться, как и прежде, и никто не знал, что за этой дверью произошло что-то непоправимое. Спускаясь по ступенькам, я уже искал взглядом то лицо. Вены гудели от остатка кайфа, внимание рассыпалось, и вместе с ним приходили страх и тревога. В зале звучала грустная песня. Несколько пар медленно танцевали в обнимку, остальные сидели у кальяна, за барной стойкой или торчали на балконе. Его там не было. Никого похожего. Я решил выйти на балкон. Свежий воздух ударил в лицо, и на секунду стало легче — огни города, оглушающая музыка, запах алкоголя и ночного Питера. Голова закружилась, и я схватился за перила, стоял так пару минут, глядя в никуда, пока не смог собрать мысли. Потом пошёл вдоль балкона, обходя его по кругу, среди людей, у которых лица сливались в одно пятно света и движения. — Дай сигарету, — послышался знакомый голос. Я обернулся, и всё снова поплыло: свет, бит, воздух. Давление ударило в виски, и я просто… начал танцевать. Сначала на меня смотрели как на сумасшедшего, потом кто-то подхватил, ещё кто-то — и начался хаос: десятки тел, держащих ритм, смех, вспышки, а за всем этим — эти чёртовы огни, от которых хотелось закрыть глаза. — Идиот, — выдохнул я себе под нос и закатил глаза. Посмотрев на часы, понял — осталось меньше трёх минут. Я начал расталкивать людей, вглядываться в лица. Сигарета… если голос был его, значит, он курит. Вырываясь из чьих-то объятий, я случайно врезался в парня, стоящего спиной. — Сори, — сказал я. Он обернулся — и рядом с ним стоял он. Я просто застыл, глядя на него. Надо убедиться, что это правда. — Вечер добрый, — сказал я, опершись локтем о край стола. Он улыбнулся, приподнял бровь. — Привет, — голос вроде тот. Или нет? Я взял банку пива со стола, специально уронил её обратно, поднял и резко дёрнул за крышку. Пена брызнула, попав прямо ему на грудь. Вокруг — удивлённые взгляды. Мне плевать. — Чёрт! — шикнул он, отпрыгивая, но толку мало. — Прости, — наигранно сказал я и схватил салфетку, вытирая его футболку. На самом деле искал подтверждение. Пирсинг. Тот самый. Через ткань под пальцем почувствовал холод металла. Он смотрел прямо в глаза. — Было бы слишком сложно не найти тебя, — сказал я, и в ту же секунду сердце провалилось. Он никак не отреагировал. Неужели ошибся? Но потом он улыбнулся. — И было бы слишком просто, если бы не искал, — ответил, обнажив передние зубы, и отвёл взгляд в сторону. Парень рядом, его собеседник, ничего не понимал, но молчал. Он протянул мне руку, говоря: — Тим. Я молча ответил на рукопожатие, не называя своего имени в ответ, и понял, что в ладони после него что-то осталось. Записка? — Чтобы ты начал привыкать к тому, что я не подарок, — сказал он спокойно. — Захочешь — позвонишь. После чего развернулся и пошёл прочь, растворяясь в людях и огнях. Я остался стоять среди них, сжимая свёрток с его номером в руке и чувствуя, как сердце бьётся слишком громко для этой музыки.