Вытащи меня из омута

Что-то в их лицах есть,

что противно уму.

Что выражает лесть

неизвестно кому.

По пути в центр я всё поглядывал на Женю. Он вырядился как шут: дурацкая цветастая рубашка, нелепые джинсы, будто из чужого шкафа. Я не стал сдерживаться — назвал его клоуном. Всю дорогу в метро он обиженно молчал, а я переписывался с Аней, уткнувшись в телефон, чтобы не ловить его взгляд. Я даже подумывал взять её с собой, но потом понял — что я скажу, когда поеду не к ней? Пропустить вечер с Тимом я не мог себе позволить: он появлялся в городе редко, почти как привидение. Иногда от этой двойной игры становилось мерзко, но я уговаривал себя, что Тим — не девушка, значит, измены нет. Или всё же есть? Женя оттаял, когда мы купили по банке пива и двинулись пешком по улицам Питера. Вечер был тёплый, город шептал фонарями, и от асфальта пахло пылью и бензином. — Слушай, — начал я, глядя, как он, шатаясь, балансирует на бордюре, размахивая рукой в ответ на сигналы машин. — Почему ты просто не найдёшь себе другую девчонку? Ну попроще. Что тебя так в этой Дарине зацепило? — Не знаю, — пожал он плечами. — Вроде смотришь на неё, ничего особенного. Но глаз цепляется. Может, просто напоминает Ленку. — Ленку? Серьёзно? Чем — волосами, что ли? — я усмехнулся, вспомнив его первую любовь из школы. — Характером, — ответил он тихо. — И глазами. Иногда думаю: если бы я тогда не настоял на аборте… прикинь, батей был бы уже как пятый год. Я фыркнул, отхлебнув пива: — Жек, ты себе-то ладу дать не можешь. Да и она ведь сама хотела, нет? — Не знаю, — он замедлил шаг, будто тяжело стало идти. — Я настаивал. Понимаешь? Никто не знает об этом. После она просто вычеркнула меня. Наверное, подумала, что я трус. — Да брось. — Я хлопнул его по плечу. — Тебе тогда пятнадцать было. Какой, к чёрту, ребёнок? — Такой, как Лена, больше не будет, Арт. — Он улыбнулся, но уголки губ дрогнули. — Думал написать ей? Встретиться? — Она уже с другим почти год. Нахер я ей? Торчок из глуши, когда рядом перспективный штрих. Они счастливы. Он говорил спокойно, но я видел, как у него дёрнулся кадык, как сжались пальцы на банке. Всё выдало его боль — даже то, как он делал вид, что не больно. — Давай, — я поднял свою банку. — За любовь. Он усмехнулся и чокнулся со мной. — За любовь, брат. Пиво оказалось тёплым, как вечер, и горьким, как всё, о чём мы не хотели вспоминать. Когда мы дошли до заброшенного промышленного здания, Женя снова уткнулся в телефон, сверяясь с картой. Я велел ему расслабиться, похлопал по плечу и пошёл вперёд — туда, где уже гудела музыка и мигали огни. Я знал, что там нас ждёт. Он — нет. Чем ближе мы подходили к входу на территорию, тем больше людей нас окружало. На парковке стояли машины с шашками, между ними гуляли девушки, неформалы, такие же придурки, как мы, и «элита», которая отличалась дорогим шмотом и высокомерными взглядами. Внутри все должны были перемешаться, и разница уже не будет ощущаться так сильно. Массивный охранник взял в руку телефон друга, проверяя билеты и окидывая нас взглядом. Он проверил наши карманы — не принесли ли мы с собой чего тяжёлого — и, не найдя ничего, качнул головой. Женя взвизгнул радостно, проходя по коридору со стенами из красного кирпича, которые переливались неоновыми цветами. А дальше — типичная картина: электронная музыка — техно, хаус, драм-н-бейс; свет мигает, дым, жара, и среди посетителей кто-то явно под воздействием стимуляторов. Уже? Когда они успели обдолбаться? Так как я уже был под феном, ритм зацепил меня слишком легко. Кажется, это был ремикс Луны — той самой, что недавно лилась из каждого утюга. Я начал дёргаться в такт, пока Жека, перекрикивая музыку, тянул меня к барной стойке. Мы взяли по шоту, и он тут же закинул экстази — положил таблетку на язык и проглотил, будто она на вкус была как мамин борщ. Я усмехнулся. — Ну и как будем искать Дарину? — Искать? — удивился я, облокачиваясь на стойку. Яркие вспышки прожекторов били прямо в глаза, но боли уже не было — ни в теле, ни в голове, ни в мыслях. Всё отпустило. — Я не говорил ей, что буду здесь, — замялся он, оглядывая толпу, будто собирался выцепить её взглядом среди сотен. — Почему? — крикнул я ему в ухо, потому что новый трек гремел громче прежнего. — Мы поссорились. Хотел явиться как бы случайно, знаешь… — он усмехнулся, проводя глазами проходящую мимо девушку. — Типа я тоже хожу на такие движи. — Но ты ведь не ходишь. — Я хочу замутить с ней, чувак, — сказал он резко, словно признался в чём-то стыдном, и спрыгнул со стула. — Поищи их в VIP-комнатах, а я покурю. Ищи Сашу, Юлю… кого угодно. Я кивнул, и друг растворился в толпе. Музыка била сквозь тело, как ток. Бас вибрировал внутри грудной клетки, и сердце подстраивалось под ритм. Свет мигал белыми вспышками, превращая людей в обрывки теней — лица то вспыхивали, то исчезали, как будто кто-то листал плёнку кадр за кадром. Я шёл сквозь толпу, чувствуя, как каждая клетка вибрирует. Воздух стал вязким, почти жидким, и приходилось буквально продираться сквозь него. Запах пота, дыма, алкоголя и сладкого парфюма смешивался в густой коктейль, который можно было пить кожей. Всё вокруг напоминало фильм без паузы, где никто не может нажать «стоп». Кто-то танцевал, запрокинув голову. Кто-то целовался. Кто-то просто стоял, глядя в потолок. Люди превращались в пульс — единый, дышащий организм. Я не чувствовал ни границ, ни тела, ни себя. Был только звук, который прожигал насквозь. Мысли мелькали быстро, как вспышки света. Казалось, я понимаю всех — каждое движение, каждый жест. Мир был обострённым, как будто фокус в голове выкрутили до предела. Свет лился в глаза, музыка стучала в виски. Я остановился, просто стоя посреди танцующей массы, чувствуя, как ритм поднимает меня изнутри. Каждая мышца отзывалась на звук, как если бы мной управлял кто-то другой. Меня накрывало. Лишь когда внизу живота потянуло естественной нуждой, я начал возвращаться. Взглядом выискивал туалеты и, проталкиваясь сквозь ревущую толпу, пробрался туда. Очередь — как всегда — только в женский. Я в который раз подумал, как всё же удобно быть мужиком. Писсуар стал спасением. Холодный кафель, запах антисептика и отдалённый гул баса из-за стены. Когда я полоскал руки под водой, то поймал себя на том, что завис, глядя, как струи стекают по костяшкам. На правой руке кожа была сбита после драки — шрамы выглядели почти красиво. Дверь вдруг распахнулась — резко, со стуком. Вошёл кто-то знакомый. Я поднял голову и уставился в зеркало. В отражении — коротко остриженный затылок. Он подошёл к писсуару, расстегнул ремень… и тело моё застыло. Тимофей. Я стоял неподвижно, не зная, что делать. Что я ему скажу? Что я тут забыл вообще? Беззвучно подошёл ближе. Когда он застёгивал штаны, я вдохнул его запах — смесь табака, парфюма и чего-то острого, металлического. Он услышал выдох, дёрнулся, разворачиваясь: — Что за… Артур? — его брови взлетели. В голосе — и удивление, и что-то вроде радости. — Ты что тут… как вообще очутился? — Не знаю. Так же, как и все. А ты — как, особенным путём сюда попал? Он усмехнулся. — Почему не сказал, что будешь тут? — он наклонил голову, всматриваясь. — Что у тебя с лицом? — Я с детства себе этот вопрос задаю, — ухмыльнулся я, чувствуя, как уголки губ непроизвольно подрагивают. Он понял, что я под чем-то. — Придурок, — сказал он с мягкой улыбкой. На нём была чёрная сетка, сквозь которую просвечивали татуировки и пирсинг на соске. Он застегнул ремень, подошёл к раковине и включил воду. Я смотрел на него в отражении. — Ты с подругой своей здесь? — Нет. — С пацанами, значит? И как вас вообще пустили? — А меня как пустили? — Ну… — он оглядел меня с ног до головы. — Ты выглядишь прилично. Он подошёл ближе, расстегнул две верхние пуговицы моей рубашки и чуть одёрнул край. — Теперь ещё лучше. Я окинул взглядом его шею, задержался на ямке у ключицы, потом вернулся к лицу и кивнул в сторону кабинок. Пошёл первым. Он вошёл следом и тихо закрыл за собой щеколду. Мы оказались слишком близко. Воздух будто дрожал между нами. Я слышал, как он дышит, чувствовал тёплое дыхание у виска, но не шевелился — просто привыкал к его присутствию, к этой плотной тишине, где бьётся только сердце. — Хочешь снега? — спросил он, чуть подняв голову, заглядывая мне в глаза. Его пальцы скользнули по моим бёдрам, поднимаясь выше. — Как ты пронёс? — выдавил я, чувствуя, как всё внутри уже напряжено до звона. — Здесь достал. В VIP-комнатах можно, — ответил он и почти касаясь губами моей щеки, добавил: — Хочешь? Я не мог сказать «нет». Рука сама потянулась к его шее. Всё происходило как-то вне воли — будто мы уже повторяли знакомое движение, которое телу не нужно объяснять. Его губы были у самых моих. Мы не отводили взгляда. Наверное, я скучал. Когда мы поцеловались, всё исчезло: музыка, голоса, время. Остался только звук щёлкающей слюны между губами и ощущение, что я наконец снова дышу. Нам было бы всё равно — кто войдёт, кто услышит. Этот поцелуй стоил любого риска. Мне хотелось взять его прямо здесь, прижать к стене, вбить в неё всем телом, но остаток разума ещё держал. Дыхания не хватало. Мы вышли обратно в зал, я держал его за запястье, и вёл сквозь людской поток. Свет вспыхивал белыми и синими отблесками, превращая лица в живые отблески. Тим положил руки мне на плечи, остановил и начал танцевать. Он двигался в такт — плавно, гибко, словно сам был музыкой. Я смотрел, как его лицо переливается всеми цветами, как он закрывает глаза и откидывает голову назад, отдаваясь ритму целиком. Он был красив — слишком, почти нереально. Я не заметил, как мои ладони легли ему на бёдра. Он придвинулся ближе, продолжая двигаться, и его взгляд будто притянул меня изнутри. Всё остальное перестало существовать. Тим показал охраннику браслет, бросил взгляд на меня — «он со мной» — и мы поднялись наверх, на второй уровень. Комната с панорамным окном выходила на танцпол: там под нами всё ещё билась музыка, переливалась толпа, и свет дробился на тысячи частиц. — А где все? — спросил я, замечая сумки его подруг, но не видя самих девушек. — Танцуют. — Он махнул рукой. — Садись. В центре стоял стеклянный стол с кальяном. Комната была тесной и пахла фруктовым дымом, будто недавно здесь кто-то смеялся и пил. Я опустился в кресло, а он достал из кармана крошечный пакетик с порошком, высыпал содержимое на стеклянный стол и провёл по нему картой, формируя ровную линию. Я смотрел, как его волосы падают на лицо, как на свету блестят металлические кольца в ухе. Вспомнил, как он выглядел в постели — вспотевший, бьющийся дыханием о моё плечо. — Артур, — сказал он, и я очнулся, словно из транса. Я взял у него трубочку, втянул дорожку, потёр нос, передавая обратно. Он сделал то же самое — быстро, уверенно. Мир будто щёлкнул тумблером. Всё лишнее исчезло. Звук стал плотным, свет — живым, а воздух — электрическим. Тело стало лёгким, внутри вспыхнул холодный огонь. Я откинулся в кресле, чувствуя, как сердце гулко отбивает ритм музыки. Каждый бит — отклик в груди. Всё вокруг двигалось синхронно, будто по какой-то космической схеме, понятной только мне. Тим танцевал посреди комнаты — без стеснения, без мыслей, растворённый в ритме. Свет выхватывал его из темноты, то озаряя лицо, то оставляя в полутени. На мгновения он казался не человеком, а какой-то идеей движения. Я смотрел, не отрываясь, чувствуя, как внутри растёт странное восторженное спокойствие, будто я наблюдал за чудом. Музыка казалась продолжением дыхания. Каждый его поворот, каждое касание пола вызывало вспышку удовольствия где-то под кожей. Я не мог понять — это он так двигается, или я так вижу. Словно мир сузился до этой комнаты, до одного ритма, до него. — О, чувак! — послышался голос Жеки, но даже пришедший друг не был способен отвлечь меня от танца. Я сидел в кресле, кивая ему лениво. — А у меня для тебя сюрприз! Следом за ним вошла Дарина, а после неё — сюрприз. Саша. Не то чтобы я не ожидал её увидеть, но надеялся избежать этой встречи. Она села рядом, что-то болтая, выражая радость, а я только кивал. Тим уже разговаривал с Юлей, та что-то оживлённо рассказывала ему про парня, который «тёрся об неё на танцполе». Он слушал с полуулыбкой, но складывалось впечатление, что та была не против такого внимания со стороны пьяных незнакомцев. Женя же заливался смехом, шепча что-то Дарине. Кальян задымил густо, сладко, а потом в комнату внесли ведро со льдом — водка, Red Bull, стаканы. Всё шло по накатанной. Я смешал себе лонгдринк, сделал глоток и лениво слушал, как Саша несёт что-то ни о чём. Мы с Тимом перекидывались взглядами через стол — короткими, будто случайными. Я впервые видел его в его мире. Среди подруг, привычных ему лиц, запахов, смеха. Наверное, у него и друзей-парней никогда не было — одни девчонки вокруг, как яркая декорация, где он всегда в центре. Он листал телефон, что-то показывал Юле, и та заливалась смехом. Он тоже смеялся, но тише. Её визг раздражал меня, сам не понимал почему. Дарина неуверенно потянулась к кальяну. Женя, едва сдерживая улыбку, поглядывал на меня. Я молчал, прикрывая рот рукой, глядя, как она берёт мундштук в губы. Сделала затяжку, закашляла, но, упрямая, попыталась снова. — Она долго искала средство от кашля, — усмехнулся Тимофей, — и вот нашла чудодейственный метод. — Кальян, — подхватила Юля. — «Возьми в рот — и пройдут все невзгоды». — Ты сейчас звучишь как мой отчим, — добавил Тим, и девчонки расхохотались. Мы с Жекой молчали. Я вдруг почувствовал странное — будто не знаю его вовсе. Скучал ли я по нему? Если да — то по чему? По кайфу? По телу? По его вниманию? Когда я раньше тайком смотрел его стримы, мне всегда казалось, что между нами нет ничего общего. Мы просто жили в разных мирах. И вот сейчас я видел это ясно. Он был радикал. Не в политике — в жизни. Всё, что не совпадало с его взглядами, он высмеивал. Я считал, что это игра, манера. Но теперь видел: это и есть он. Цельный, дерзкий, самовлюблённый. Меня, возможно, просто шифрует от наркоты — иначе как объяснить, что я всё ещё здесь? — Мать в этом месяце прислала меньше бабок, — вдруг заговорил он в ответ на вопрос Дарины. Я машинально прислушался. — Пошёл в банкомат, снял и забыл деньги. Карточку забрал, а купюры — оставил! — Да ладно? Сколько там было? — спросила Юля. — Штук сорок. Самое обидное, что пару дней до этого я был там же и кто-то передо мной забыл там бабки, так я бегал, блядь, по куртке искал деда, чтоб вернуть ему его пенсию копеечную! — раздражённо рассказывал парень. — Мрази. — Блин, это очень хуёво, — констатировала Дарина. — Это мега-хуёво. Я сказал мамке отправить ещё что-то, а она сказала ждать следующего месяца, прикинь, — подпёр он рукой подбородок. Я смотрел на него и вдруг понял, насколько он далёк от всего, что я называл «реальностью». — За какие шиши мне жить, спрашивается? — Ты не работаешь? — вырвалось у меня. Все сразу повернулись, будто я сказал что-то кощунственное. — Подрабатываю. Но как на эти копейки жить? Продукты — вот всё, что я могу себе позволить, — закатил он глаза. — Значит, занижай запросы, — сказал я спокойно. — Доход меньше — значит, и запросы ниже. Всё просто. — Ты такой простой, — фыркнула Юля, отмахнувшись веером ногтей. — Да, я простой. На таких простых, как я, мир держится. Иначе кто бы шил тебе одежду? Версаче лично? — Без таких, как мы, вы бы до сих пор ходили в одежде с рынка, на билбордах висели бы надписи из Ворда, а не яркие рекламные макеты, и СССР стоял бы живее всех живых, — усмехнулся Тимофей, глядя на подруг, что согласно кивали. — Все жили бы одинаково, как в сотах, в своих сталинках, пахали бы на государство — такой же монастырь, только без веры. Я улыбнулся холодно. — А что сделал ты? Или твои подружки? Продвигаете культуру, толкая порошок друг другу? На таких, как вы, я зарабатываю — сплавляю дерьмо по оверпрайсу. Настоящие люди — те, кто вышел с дворов, потому что у них был стимул выжить. Мы не родились с деньгами в карманах. Мы учились их делать. — Красиво базаришь, как будто сам в этих сталинках жил. Только разница в том, что я за хлеб пахал, а ты за лайки, — добавил Жека, попивая водку с энергетиком. — Знаешь, Артур, — начал Тим, перекидывая ногу на ногу и обращаясь ко мне взглядом, словно мы были наедине с ним в миг, — может, ты и научился зарабатывать, но уважать себя — нет. Потому и живёшь среди тех, на кого сам плюёшь. Мы смотрели друг на друга, и мои зубы сжались. Хотелось его за шкирку выкинуть прочь, но это ведь я находился там гостем больше, чем он, поэтому решил смолчать. Я опустил взгляд, и впервые не нашёл, что ответить. Не потому что он был прав — просто устал спорить. От всего. От него. От себя. Спустя пару секунд тишины Дарина попыталась вернуть лёгкость, подняв стакан и предложив выпить за молодость. Все неохотно подхватили, будто по обязанности. Стекло звякнуло о стекло, и мы разом залили в себя крепкую смесь. Постепенно смех вернулся. Женя рассказывал нелепые истории, и каждая следующая звучала абсурднее предыдущей. Я курил траву, стараясь расслабиться, но чувствовал, как действие кокаина слабеет. Всё в теле будто становилось тяжелее. В какой-то момент Саша вдруг наклонилась и попыталась поцеловать меня. Я отпрянул — скорее от удивления, чем от отвращения. К ней я ничего не чувствовал, но и злости не было. Просто пустота. Улыбка сама мелькнула на лице. — Ты чего? — Не знаю, — пожала она плечом, глядя прямо мне в глаза. — Артур, — раздался голос Юли, с которой я раньше едва перекидывался парой слов. Я посмотрел на неё, молча. — А что ж ты девушку свою целовать не хочешь? — продолжила она с наигранной усмешкой. Саша тут же поникла, отвела взгляд. — Чего? В смысле? — переспросил я, не сразу понимая, пьяна ли она или просто тупит. — Саш, ну что ж ты не рассказала, что вы встречаетесь? — произнесла Юля манерно, с издёвкой. — О таком нужно предупреждать. Или ты врушка? — Замолчи, — пробормотала Саша. — Что? Ты как со мной разговариваешь? Мне стало жалко её. Что это за подруги такие — смеются, унижают при всех? Даже если она и наврала, зачем так? Внутри будто что-то подскочило. Всё вокруг стало громче — музыка, голоса, даже смех из соседней комнаты. Слова Юли тянулись, как сквозь стекло, но при этом били прямо в голову. Воздух сгустился, как ком в груди. — Слышь, Юль, — сказал я спокойно, но голос дрогнул. — Может, рот закроешь? Она вскинула брови, потом усмехнулась, делая вид, что её это не задело. — О, какой грубый. Герой нашёлся. Я усмехнулся, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. Хотелось врезать по столу. Или по ней. — Я не герой, просто тупых баб не выношу, — сказал я, глядя прямо в глаза. — Особенно таких, которым лишь бы чужое обсудить. Юля отпрянула, будто не ожидала такого тона. Комната притихла. — Артур, да успокойся, — тихо сказал Жека, но я отмахнулся. Всё внутри гудело — кровь, сердце, мысли. Я видел их слишком ясно: фальшь в лицах, фальшь в смехе, фальшь во всём. Хотелось, чтобы они просто замолчали. Хотелось выйти. Но я не мог пошевелиться — будто прирос к этому месту. Тимофей молчал. Сидел, подперев подбородок, делая вид, что ему всё равно. Его молчание бесило сильнее, чем слова остальных. Это ведь его компания. Почему он не сказал ни слова? Я провёл рукой по лицу, чувствуя липкий пот на коже. — Ладно, — выдохнул я. — Развлекайтесь. Без меня. Поднялся. Их взгляды жгли затылок. Музыка снова зазвучала, но уже чужая, глухая. На улице меня обдало жаром. Воздух стоял густой, тёплый, как пар после душа. Музыка из клуба билась сквозь стены, отдаваясь в груди тугими толчками. Я втянул воздух — пахло пылью, асфальтом и сладким липким летом. Эйфория прошла. Осталась пустота — вязкая, дымная, как осевшая гарь. Мир отдалился, стал ненастоящим. Я стоял у стены, глядя на светящиеся окна клуба, и понимал: они там — живут, смеются, танцуют. А я уже где-то за гранью. Пальцы дрожали, сердце било неровно, мысли путались, как провода. Хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы не чувствовать ни злости, ни стыда, ни себя. Я достал сигарету, прикурил. Сделал затяжку — и на секунду показалось, что дым исправит всё. Но он быстро рассеялся, оставив тот же привкус горечи. Я стоял, пока не понял: просто остываю, как железо после удара. Это отходняк. Меня отпустило. Я сел на бордюр, слушая приглушённую музыку и наблюдая, как мимо проходят смеющиеся ребята. Они шли мимо, будто меня не было вовсе. И, может быть, и правда — не было. — Эй, ты с нами? — подошла ко мне Юля. Саше, стоявшей рядом, было стыдно даже поднять взгляд. Жека хлопнул меня по плечу, а я, не оборачиваясь, ответил: — Нет. Я не с вами. — Не гони, брат, поехали. Они на хату к кому-то едут, — заговорил он, стараясь быть весёлым, но я знал, что всё, чего он хотел —затащить Дарину в постель. Мне стало противно от его жалкого энтузиазма. Я посмотрел на него холодно и покачал головой. Он вздохнул, пробормотал, что напишет, и пошёл догонять остальных. Я остался сидеть. Не знал, сколько времени прошло. Не хотелось ни идти, ни возвращаться. Всё было равно. — Бэд-трип? — раздался знакомый голос. Тимофей стоял позади. Вдалеке друзья вразвалку уходили по парковке, хохоча и расплёскивая остатки пива. — Наверное, — ответил я. — Поехали с нами. Оттуда до моей квартиры пешком дойдём. — Я передумал. Давай покончим с этим, — я поднялся, стряхивая пыль с джинсов. — О чём ты? — нахмурился он. — О нас. Думаю, нам стоит перестать видеться. Мы слишком разные. В этом нет смысла. — Внезапно, — сказал он тихо, скрестив руки на груди и не сводя с меня взгляда. — Ты точно под кайфом. — Мы классно провели время, — я положил руку ему на плечо, чуть улыбнулся. — И этого достаточно. — Ты гонишь, да? — он не шевельнулся. Я пожал плечами. Казалось, ему должно быть всё равно. Но теперь я видел — нет. В его взгляде было что-то непроизнесённое, и это только усиливало неловкость. Я вдруг понял, что просто разочаровался — будто всё это время строил иллюзию о человеке, которого придумал сам. А теперь видел: передо мной не глубина, а обложка, за которой пустота. — Стой, — он схватил меня за руку. Я обернулся. Его глаза были тревожными, непонимающими. — Почему? Что случилось? — Ничего. Просто всё заканчивается. Лучше сейчас, пока не дошли до грязи. — О какой грязи ты вообще говоришь? — он чуть повысил голос, тут же осёкся, сделав шаг ближе. — Ты и правда несёшь чушь. — Нет, я впервые за долгое время говорю трезво, — ответил я. — Знаешь, я наблюдал за тобой. Долго. Ты, наверное, думаешь, я ничего о тебе не знаю. Но я ведь видел твои трансляции. Он замер. В глазах — растерянность, почти страх. Он и правда не догадывался, что я следил за ним. — Чем больше я видел настоящего тебя, тем сильнее понимал: мы с разных планет. Ты можешь переживать из-за разбитого айфона, а я — из-за разбитой жизни. Ты думаешь, как убить скуку, а я думаю, как не убить отца, пока он спит в соплях. — Артур, но это не значит, что я хуже, — тихо произнёс он. — Просто другой. — Я не говорил, что ты хуже. Но нам не по пути. Прости. С тобой было классно. Найди себе нормального парня — того, кто будет трахаться чаще. И станет жизнь твоя идеальной. Я поднял ладонь — словно в прощании — и пошёл прочь по тёмной парковке. Ветер стих. Шаги гулко отдавались в пустоте. Даже музыка на секунду будто замолкла. — Артур… — услышал я позади. — Я ведь, кажется, влюбился в тебя. Я остановился. Воздух будто сгустился, тишина звенела. Мне хотелось обернуться, но я не смог. Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Поздно креститься в этом аду, — сказал я негромко, поворачивая голову набок, но не оборачиваясь полностью. — Твоя любовь — это секс под бухлом, Тимофей. Это не любовь. Он молчал. Только дыхание — короткое, неровное, почти детское. А я шёл дальше, не оборачиваясь. Воздух был липкий, пах гарью и сладким перегаром лета. Музыка из клуба звучала где-то далеко, будто из другого мира. Я понял — всё, что мы называли «нами», было просто шумом. Не было чувств. Только химия. Она текла по венам, подменяя близость, подделывая тепло. Мы путали зависимость с любовью, кайф — со смыслом. А теперь вещество выветрилось. И всё остальное — тоже. Я достал сигарету, прикурил. Дым был жёсткий, настоящий, с привкусом реальности. И, может быть, впервые я понял: трезвость — тоже наркотик. Только этот возвращает к жизни.

***

Мои пальцы медленно касались её волос — мягких, окрашенных в глубокий медно-красный, ещё чуть влажных после душа. Я проводил ими по лбу, по тонким бровям, по коже щёк, усеянной редкими веснушками. Вблизи они были почти незаметны, но мне нравилось разглядывать их, будто каждый — крошечная метка, что отличала её от всех остальных. Она лежала на спине, расслабленно, с полуулыбкой, глядя на меня своими большими глазами. В них всегда было что-то, чего я не мог разгадать. Не загадка — тепло. Та редкая искренность, от которой внутри будто становилось тише. Аня казалась особенной именно в эти простые минуты. Без макияжа, без поз, без слов. Просто рядом. Мы лежали на её кровати после секса, нагие, но между нами не было ни похоти, ни дикого желания — только спокойствие. Комната дышала тишиной, и в приоткрытое окно тянуло свежестью после дождя. Свет пробивался сквозь облака, и, наверное, где-то там, за домами, уже появлялась радуга. — Артур, — позвала она тихо. Я не дал ей договорить — накрыл губы поцелуем. Не потому что хотел, а потому что знал, что она собирается сказать. Эти слова я не мог слышать. Любовь — слишком тяжёлое слово, я не был готов его нести. Она обняла меня, прижимаясь ближе, что-то мыча в поцелуй. Я чувствовал, как её руки скользят по моей спине, как она дрожит немного от холода или волнения. Я целовал её долго, медленно, будто в этом поцелуе было всё, что я мог ей дать — тепло, которое не перерастёт в пламя, но и не погаснет. Может, она понимала, что я просто не хочу слышать признаний. А может, верила, что это и есть любовь. Щелчок дверного замка заставил нас вздрогнуть. Её мама вернулась. Я рывком поднялся, натянул шорты, сел за компьютер, делая вид, что был там всё это время. Аня поспешно оделась — майку, шорты — и поправила растрёпанные волосы. На прощание бросила взгляд — короткий, но такой, что в нём было всё, чего я не мог ей сказать. Она вышла в коридор встречать мать, а я остался, глядя в экран, слушая приглушённые голоса за стеной и думая, что, наверное, где-то в мире есть люди, которые умеют любить правильно. Я — нет. Пришлось найти футболку, и когда я проходил мимо её матери — женщины, на которую Аня была пугающе похожа, — поздоровался. Она посмотрела на меня с презрением, не ответив. Я знал: терпеть меня она не может. Аня старалась разрядить обстановку, шутить, но я видел — бесполезно. Её мать была умнее дочери, опытнее. Сразу видела во мне ублюдка. В ванной я снял резинку, смыл её в унитаз и уселся на крышку, доставая телефон. Пока мы занимались сексом, я слышал раздражающие уведомления — Жека снова завалил сообщениями. В последнее время он спамил постоянно, и это начинало бесить. Он просил занять денег — ничего нового. Хотя немного удивило: у него ведь ещё оставались доллары после сделки месяц назад. Куда он всё просадил? Он уже и так был мне должен. Я набрал короткое: «Сори, сам на нуле». Если бы ему действительно приспичило, нашёл бы где взять. Через минуту пришёл ответ с опечатками — «сдохну, если не достану». Я напрягся. — Алло, — сказал я, выходя на балкон в гостиной Ани. Воздух был тёплый, пах жаром, и пока сентябрём и не веяло, а лишь свежей смолой с улицы. Я прикурил сигарету, тело ещё горело после секса. — Ну, привет, — сказал я, с фильтром в губах, — что у тебя случилось? — Что? — переспросил он, будто не понял. — С чего ты взял? — Ты в долг просишь, потом пишешь, что помрёшь без денег. Что, опять на новую бабу проставляешься? — Какую бабу? — голос у него был странный, будто отстранённый, глухой. — У меня нет бабы. — Я знаю, — вздохнул я. — Тогда зачем тебе бабки? — Ты совсем забыл обо мне. Уже недели две даже на районе не появляешься, — перевёл тему Жека. — Работа, — ответил я, выпуская дым. — Да и чаще у Ани ночую. После драки с отцом домой не тянет. — Забыл про меня, короче, — сказал он с какой-то обидой, непривычной даже для него. — Давай встретимся. Я вечером домой еду. Он что-то промямлил, и я принял это за согласие. На ужине у них я чувствовал себя чужим. Мать косилась, молча резала курицу, а Аня, будто чувствуя всё, старалась вытянуть разговор. Говорила о пустяках, шутила, улыбалась — как могла разряжала воздух. Её смех всегда был настоящим. Даже если вокруг холодно — от него теплеет. Я улыбался в ответ, притворяясь, что всё в порядке, но внутри было тяжело. Ведь я знал, что никому не понравится парень вроде меня — тот, что прибился, словно бездомный кот, без будущего, без ясности, но с багажом, о котором не хочется рассказывать. После ссоры с отцом я больше не мог там ночевать. Когда однажды застал его с дружками — обоссавшихся, воняющих самогоном, — терпение лопнуло. Я выкинул одного из них вон, получил от отца кулаком в нос и коленом в живот. Тогда впервые подумал, что могу его убить. Эта мысль пугала — и одновременно освобождала. Каждый раз, когда принимал порошок, хотелось довести её до конца. Казалось, без него я наконец смогу жить нормально. На районе всё было по-прежнему. Те же подростки на лавках у ларьков, те же алкаши под заброшенным магазином, те же серые пятиэтажки с мерцающими окнами. Я встретил Ваню, пожал руку — он был рад видеть меня, спросил про работу. Я ответил, что ненавижу её, но продолжаю только ради денег. Наркоту теперь продавал редко — почти не появлялся на районе. Чаще просто употреблял сам, в тишине комнаты. После Тимофея всё стало тихо. Слишком тихо. Цвета ушли. Осталась только серая вязкость дней. Меня отчислили из универа — как я и ожидал. И не жалел. Отец даже не знал. Ему было всё равно. Только Аня оставалась рядом. Она была единственным светлым местом во всём этом хаосе. В её нормальности было что-то почти святое — как будто она умела держать в себе тот свет, который я потерял. Я старался быть «нормальным» ради неё, даже если внутри был пуст. Притворялся, что не хочу больше наркотиков, не встречаюсь с пацанами, не ищу вечеров, где можно забыться. Иногда, глядя на неё, мне казалось, что с ней я могу начать заново. Только, наверное, это была не любовь. А просто усталость от всего остального. Мы разговаривали про перемены в жизнях приятелей, Ваня рассказывал, что Тоха, оказывается, встречался с Кирой, и меня это повергло в шок. Я думал, что она была лесби. Я задавал миллионы вопросов, смеясь и представляя их вместе — выглядящая как парень девушка и худой любитель металла с хвостиком. Странная пара, думал я и улыбнулся, но улыбка с треском лопнула, когда Ваня кивнул в сторону. Я обернулся и увидел, как к нам плетётся какой-то анорексик. Сначала не понял, зачем Ваня его показал, а потом бритая голова парня под фонарём заискрилась рыжим. Я присмотрелся — и узнал Жеку. Он состриг волосы? Он шёл, будто сквозь воду: медленно, неуверенно, с лёгким покачиванием, будто вообще не помнил, зачем двигается. На нём была растянутая серая худи, она висела, как на вешалке. Под глазами — фиолетовые круги, кожа — серая, губы в кровоподтёках. Щёки вваливались, скулы выступили. Взгляд мутный, но в нём ещё мелькала та безумная искра, что я помнил с детства — теперь она не жила, а болела, как лампочка, которую вот-вот сожжёт короткое замыкание. — Чё, брат, ты чё так? — выдохнул я, когда он сел рядом на скамейку. — Нормально всё, — пробормотал он, откидываясь на спинку и глядя куда-то вверх, на пустое небо. — Просто не сплю почти. Голова шумит. — Ты вообще ел? — спросил я. — Не помню. Может, вчера. Или позавчера. Он усмехнулся, но смех был коротким, ломким. Я молчал, глядя, как его руки дрожат, когда он пытается достать сигарету. Зажигалка несколько раз соскальзывала, пока огонь не вспыхнул. Пальцы — тонкие, костлявые, ногти обгрызены. — Я думал, он на траве максимум сидит, — сказал я, обращаясь к Ване. — Да ну, трава — это скука, — махнул Женя рукой. — Кислота — вот кайф. Только сейчас что-то… не отпускает. Раньше трип проходил, и всё нормально, а теперь будто застрял. Всё какое-то плоское, понимаешь? Люди — как картонки, звуки — как из-за стены. Он говорил без пауз, почти шёпотом, но слова звучали обрывками, будто мысли путались и терялись. Иногда замолкал посреди фразы и просто смотрел в одну точку. — Месяц, Арт, — сказал он вдруг. — Уже месяц не слезаю. Каждый день по чуть-чуть, чтобы не срывало крышу. Я почувствовал, как внутри всё похолодело. Он говорил спокойно, будто о погоде, и в этом спокойствии было что-то страшное. — А спать пробовал без неё? — Пробовал, — усмехнулся он. — Только всё шевелится, стены, звуки, я сам. Не понимаю, где заканчивается ночь и начинается день. Он замолчал, прикрыл глаза и тихо сказал: — Иногда думаю, если перестану, всё просто выключится. Как лампа. Я не знал, что ответить. Просто смотрел, как пепел падает на столик, и думал, что вот оно — дно. И оно уже рядом. — Ты поэтому бабки просил занять? — связал одно с другим я. — Нет, я брошу, — начал он махать головой рвано, меня это даже пугало уже. — В последний раз хочу догнаться, и брошу. У тебя есть марки? — Не знаю, — ответил я честно. — Может, пара осталась. Он положил руку мне на плечо и заглянул в глаза. В его зелёных радужках я видел друга, который оказался ближе к краю пропасти, чем ко мне. — Давай вечером посидим, как в старые времена, — сказал он. — Закинемся, расслабимся. Я потом посплю, правда. Если бы я отказал — он бы всё равно достал дозу. Я кивнул и решился помочь: хуже уже было некуда. Дома меня ждал раздражённый отец — ничего нового. Кто-то, видимо, проболтался ему, что я работаю. Наверняка Ваня растрепал своему отцу, а тот рассказал моему старику во время пьянки. Теперь батя требовал денег за квартплату. Я отказал и заперся в комнате. Сидя в кресле, слушая крики и стук в дверь, я включил музыку громче. Вибрация баса заполнила грудь. Я достал из тайника марки, лизнул один крошечный квадратик с мультяшным смайлом — будто пробуя почтовую, — и приклеил к нёбу. Минут сорок — и станет хорошо. Сначала ничего. Только гул в ушах и тяжёлое дыхание. Я закрыл глаза, вжимаясь в спинку кресла, позволив звуку течь сквозь меня. Минут через двадцать воздух будто стал плотнее — его можно было потрогать. Монитор мягко мерцал, оставляя следы, как фары на мокром асфальте. Я вытянул ноги — волна тепла расползлась по телу. Каждое дыхание отзывалось вибрацией, будто внутри играл бас. Стены медленно дышали, сжимались и расширялись, как лёгкие. Стало хорошо. Шум за дверью вернулся — кто-то снова кричал. Я повернул голову и поймал в щель свет из коридора: он растёкся по полу золотой лужей и тянулся ко мне, будто звал. Я поднялся — ноги подрагивали, но в теле была лёгкость, как будто я не шёл, а скользил. Открыл дверь — и сразу получил по лицу. Хлопок, звон в голове, вспышка белого света. — Сопляк! Ты в моём доме дверью хлопать будешь?! — голос отца прорезал пространство, как нож. Я стоял, утирая кровь с губ, и смотрел на него сквозь расплывшуюся дымку. Его лицо плавилось, глаза горели, а страх вдруг отступил. — Всё нормально, — сказал я спокойно. — Просто музыка громко играла. Он что-то выкрикивал, но слова распадались прямо в воздухе, осыпаясь на пол звуками. Я прошёл мимо, накинул куртку и вышел. На лестничной площадке пахло сыростью и пылью — я чувствовал запах, как музыку. Каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл по подземному тоннелю. Мир за дверью был жидким — фонари текли вниз по асфальту, деревья качались, дышали. Я шёл к Жене. Свет от фонарей вырывался из темноты кусками, бил по глазам. На углу стояла тень с сигаретой. На миг показалось, что это не человек, а фигура из дыма, и она подмигнула мне. Я улыбнулся в ответ. Дорога растянулась, дома склонялись ближе, как будто слушали мои шаги. Я шёл уверенно. В голове звучала музыка — мир растворился в мягком неоне. Не помню, как оказался у его двери — просто понял, что стою перед ней, и пальцы сами нажимают на звонок. Мы лежали на полу его спальни, на старом ковре, заваленном проводами, одеждой и пустыми бутылками. Потолок медленно дышал. Вены на моих руках пульсировали в такт музыке, которой уже не было, но я всё ещё слышал её внутри. Женя курил, глядя в потолок и улыбаясь чему-то, что видел там один. Свет гирлянды на стене дробился, превращаясь в сотни крошечных солнц. Они будто оживали, перегорали, шептались между собой. Время текло, как расплавленный воск. Минуты тянулись, как часы. Мы молчали — слова казались лишними, ведь и так всё было ясно. Я видел, как от его лица тянется тонкий световой след, будто отражение от воды, и не понимал — галлюцинация это или он и правда растворяется в воздухе. Женя вдруг начал смеяться — тихо, без причины, как ребёнок, который видит что-то великое. Потом резко сел, схватился за голову. — Ты слышишь их? — прошептал он. — Они зовут меня. — Кто? — спросил я, поднимаясь на локтях. Он не ответил, лишь уставился в окно. В его глазах отражался рассвет — тусклый, блеклый, как послевкусие сна. Кислота отходила, и я чувствовал, как возвращаюсь в тело. В груди было пусто, будто меня вывернули и оставили сушиться. Всё казалось ненастоящим — и я сам в том числе. Женя дрожал. Его дыхание стало частым, с хрипами. Он прижимал ладони к ушам, шептал что-то одно и то же, пока не сорвался на крик. — Замолчи! Замолчи! — орал он, будто кто-то действительно говорил с ним. Я подполз к нему, схватил за плечи, но он вырывался, глаза стеклянные, без фокуса. — Жень, это глюк, слышишь? Это просто глюк. — Нет, они внутри! — он бил себя по вискам, сжимая голову ладонями. — Я не могу их вытащить! Снаружи уже светало. Воздух в комнате был тяжёлым, пах пеплом и потом. Я сидел рядом, чувствуя, как пустота растёт внутри, пока он задыхался, раскачиваясь взад-вперёд, как сломанный метроном. Вот и всё. Кайф прошёл. Осталась только тишина, от которой хотелось бежать. — Женя? — женский голос прозвучал приглушённо, будто из другой реальности. Я не сразу понял, кто это, пока в дверях не появилась его мать — сонная, в халате, с растрёпанными волосами. Она застыла на пороге, не веря, что видит. — Женя! — выкрикнула она, бросаясь к нему. Она опустилась на колени, хватая сына за плечи. Он всё так же сидел, прижимая голову к коленям, сжимая виски ладонями, будто хотел выдавить из себя боль. Локти дрожали, ногти впивались в кожу. — Замолчи… замолчи… — шептал он, качаясь вперёд-назад. Она попыталась разжать ему руки — тщетно. Тогда он начал бить себя ладонями по голове, по лбу, будто хотел заглушить голоса. Я подскочил, перехватывая его сзади, обхватил под руки, заводя локти за спину. Он был худой, но сильный — жилы натянулись, мышцы вздулись. — Жень, успокойся! — почти крикнул я ему в ухо, но он будто не слышал. Мать вцепилась в его лицо ладонями, заглядывая в глаза, повторяя дрожащим голосом: — Сынок, пожалуйста… Женя, ты слышишь меня? Это мама, Женечка, прошу… Он мотал головой, глухо выкрикивая: — Замолчите! Все замолчите! От него пахло потом, пеплом и чем-то кислым, как от сгоревшей проводки. Его глаза были полны ужаса — такого, что я едва удерживал его. Комната трещала от его криков, будто стены сжимались вместе с ним. Женя дёрнулся так резко, что я едва не выронил его из рук. — Держи его! — крикнула мать, голос сорвался на визг. Она побежала в коридор, босиком, оставляя на паркете следы. В соседней комнате звякнула посуда, и через секунду послышалось: — Алло! У моего сына… ему плохо! Он бьётся головой! Пожалуйста, приезжайте! Я удерживал его, чувствуя, как тело в моих руках бьётся, будто током. Он задыхался, шептал что-то невнятное, губы посинели. На мгновение я увидел его глаза — зрачки расширенные до черноты, взгляд стеклянный, пустой. Он не видел ничего вокруг, будто провалился внутрь себя. — Жень, слышишь? Это я, Артур. Всё нормально, брат, всё нормально, — говорил я, хотя понимал, что слова бьются о пустоту. Мать вернулась, прижимая телефон к уху. В другой руке у неё дрожала бутылка воды. Она пыталась дать ему пить, но он вырывался, кривился, будто жидкость жгла рот. Потом он вдруг ослаб — голова упала на грудь, дыхание стало тихим, редким. — Женя! — она трясла его за плечи, а я почувствовал, как внутри меня всё холодеет. Всё вокруг будто заглохло — музыка, улица, даже стук часов. Только её рыдания и сиплое дыхание рядом. И тогда меня ударило осознание — впервые по-настоящему, без пелены: вот чем всё кончается. Не кайфом, не трипом, не «отключкой», а этой тишиной, где человека больше нет. Кислота свела его с ума. Я смотрел на друга и не чувствовал ни жалости, ни страха — только липкий ужас, будто видел собственное будущее. Сирена скорой прорезала воздух через несколько минут, но казалось, что прошла вечность. Когда фельдшеры втащили носилки, я отошёл к стене. Меня трясло. Я чувствовал, как что-то внутри рушится — беззвучно. Тот момент, когда кажется, что ты заглянул в бездну. А потом понимаешь — это не бездна. Это зеркало. Я впервые по-настоящему решил завязать. Когда машину с Жекой и его мамой увезли, я вытащил пакетик с марками и, прихлопнув его в лужу, стал яростно топтать бумагу — как будто мог вернуть друга, втаптывая в грязь минуты прошлого. Какой же я был слабак. Просто оставил его здесь одного тонуть. Какой я друг после этого? Ватные ноги донесли меня домой. Я рухнул на кровать, глядя в потолок и думая, как жить дальше. Зачем я встречаюсь с Аней? Я ведь просто пользуюсь ею. Её мать права, когда уговаривает её бросить меня. А ведь Аня, наверняка, любит. Что я могу дать ей взамен? Ложь? Или горькую правду — что я наркоман? Её красота была не только в лице, но и в душе — в том, как она заботилась обо мне, как смотрела с теплом, будто я ещё могу стать нормальным. Я не понимал, что она во мне нашла. Что такая светлая, лёгкая Аня делает рядом с тенью вроде меня? Проснулся с ощущением, будто в грудь залили свинец. Голова гудела, рот пересох, язык металлический. В комнате душно, шторы задвинуты, но свет всё равно пробивается — бьёт прямо в глаза. Всё вокруг казалось чужим: смятая пачка сигарет, пустая бутылка, пепел на полу. Я сел, держась за кровать. Руки дрожали, сердце сбивалось, дыхание рвалось. В голове шум, обрывки — Жека, смех, свет, темнота. Не помню, как вырубился. Хотелось обратно — туда, где не болит. Но воздух царапал горло, и приходилось дышать. На душе всё ещё томилась вина — перед другом, перед ней. Я написал Ане, что нам нужно расстаться. Она начала звонить, но я убрал телефон под подушку и включил музыку погромче, сжимая голову ладонями и вглядываясь в потолок. Хотелось провалиться, исчезнуть, испариться. Когда телефон наконец замолк, я сунул его в карман спортивных штанов, накинул ветровку и вышел за энергетиком. Потом собирался зайти к Жене — точнее, к его матери. Узнать, как он. Она не открыла, хотя свет в окне горел. Наверное, ненавидела меня. И винила в том, что той ночью именно я дал её сыну ЛСД. Я не сдавался. Стук разносился по подъезду гулким эхом, пока не открылась соседняя дверь. Из-за неё выглянула бабушка Жени — совсем забыл, что она живёт рядом. Я даже обрадовался. — Здравствуйте, я… — Что тебе нужно? — прохрипела она, глядя холодно и прямо. Когда-то я ей нравился — в детстве она кормила меня пирожками, звала “Артюшкой”. А теперь даже не поздоровалась. — Я просто хотел узнать, как Женя… вчера он… — начал я, но старушка перебила: — Ты мне внука угробил, Артур. Если бы не ты и твоя компания, он был бы в порядке! — голос дрогнул, сорвался на крик. В глазах — боль, усталость, слёзы. Я не знал, что сказать. Никогда раньше не видел, чтобы она плакала. — Не приходи сюда больше! — добавила она, и дверь уже пошла на меня. — Да подождите, — я удержал её, не давая захлопнуть. Женщина посмотрела испуганно, будто видела перед собой не человека, а чудовище. — Я полицию вызову. — Да вы чего, баб Марин, я же просто хотел узнать, как он там… — сказал я тихо, стараясь говорить ровно, глядя прямо в глаза, будто хотел доказать, что я всё ещё тот Артур, который бегал с её внуком по двору. Она покачала головой. — Нет больше Женьки. Он… из окна бросился. В больнице. — Что?.. — выдохнул я, но слов больше не было. — Уходи, — сказала она глухо. — И не возвращайся. И своим дружкам передай. Ты понял? Я стоял, не веря услышанному. В голове будто выключили звук — пропали шум улицы, дыхание, даже собственные мысли. Только одно предложение эхом билось в черепе: «Он из окна бросился». Я отпустил дверь. Хлопок отозвался гулом по подъезду Несколько секунд я просто стоял, глядя в щель между косяком и дверью, не двигаясь. Потом шагнул назад, чувствуя, как ватнеют ноги. Воздуха не хватало. Казалось, лёгкие сжались до размера кулака. Я вышел на улицу, сунул руки в карманы и побрёл куда-то — сам не знал куда. Асфальт под ногами дрожал, дома вокруг расплывались. Женя. Его смех, его глупые шутки, его худые руки, которыми он щёлкал зажигалку… Всё это вспыхивало в голове обрывками, как кадры испорченной плёнки. И теперь — пустота. Я сел на бордюр, сжал лицо ладонями. Ни слёз, ни крика — только тупая, звенящая тишина. Казалось, мир перестал вращаться, а я остался в нём один. Но, как назло, жизнь не кончилась. Сигарета выпала из пальцев, упала в лужу и потухла, как всё остальное. Я не знал, куда идти. Домой — не мог. К Ане — не имел права. И впервые за долгое время понял, что остался один. По-настоящему один. Я знал, что снова сорвусь. Просто не хотел прожить эту ночь трезвым.