Вытащи меня из омута

Я неподвижен. Два

бедра холодны, как лёд.

Венозная синева

мрамором отдаёт.

В наушниках играла энергичная музыка, которую я приостановил, присев на лавку у реки. Опрокинул бутылку с водой — холодная струя полилась в пересохшее горло, и я с удовольствием отпил. На улице было прохладно, но по телу шёл жар после долгой пробежки. До дома оставалось минут двадцать, и я решил передохнуть перед последним рывком. — Алло, — кликнул я по наушнику, отвечая на звонок. — Привет, Мир, ты где? — голос сестры звучал необычно серьёзно. — На пробежке неподалёку. А что? — Да ничего. Я под дверью у тебя, на ступеньках. Когда будешь дома? — А чего ты не предупредила? Ну… ладно, сейчас побегу дальше. Скоро буду. — Жду. Я сбросил звонок. С тех пор как младшая сестра Маша переехала к своему парню, я уже привык к одиночеству, и визита старшей сестры точно не ожидал. Юля всегда была немного отстранённой — и от меня, и от родителей. Пока я добирался, начался дождь. Капли мороси холодили кожу ног в шортах, кроссовки хлюпали по лужам, а грязь оседала на икроножных мышцах и белых носках. В лифте я взглянул на себя и тяжело выдохнул, снова отпивая воду из бутылки. — Привет, Юль, — улыбнулся я немного устало, когда увидел сестру, сидящую прямо у двери. Она поднялась, поправила свободные джинсы, кивнула и обняла меня. Выглядела она измотанной: на голове небрежный пучок, очки вместо линз, с которыми я привык её видеть. Я приподнял бровь, удивляясь, но решил виду не подавать. Обнял в ответ. — Мокрый, — пробормотала она. — Что стряслось? Просто в гости пришла? Нужно было предупредить, я бы встретил нормально, — сказал я, доставая ключи из кармана ветровки. Замок поддался мягким щелчком. — Не было времени говорить. Я просто хотела побыть с тобой. — Неожиданно, — хмыкнул я, снимая кроссовки и доставая тапочки для гостьи. Из спальни вышел Серый, потянулся и зевнул, вальяжно идя навстречу. Юля погладила его, но кот, как всегда, шёл ко мне. Я подхватил его под руку. — Проходи на кухню. Будешь чай? — спросил я, включая свет. Сестра села за стол. Я включил чайник у индукционной плиты, а она молчала, глядя куда-то в сторону. Вскоре перед ней стояла чашка с горячей водой и пакетиком чая, а я сел напротив со своим кофе — она его не пила, говорила, что от него у неё «всё трясётся». — С Пашей поссорились, — на выдохе выдала она. — Можно я у тебя переночую? — Конечно. Что снова случилось? — Да ничего нового. Ему плевать на меня, кажется. Я устала просить внимания. Юля была старше меня на пять лет, но разницу в возрасте я никогда особенно не ощущал. Всегда серьёзная, самостоятельная, она рано переехала от родителей к своему парню. Но после десяти лет вместе их отношения, похоже, трещали по швам. Она рассказывала, как Паша игнорирует её попытки сблизиться, не хочет слушать, как однажды сказала ему, что хочет, чтобы он подарил ей цветы, а он ответил, что она «не заслужила». Их сыну уже было семь лет, и, кажется, только ребёнок удерживал их от развода. Юля выглядела уставшей и потерянной. Меня удивило, что пришла именно ко мне, а не к Маше. Они с младшей сестрой всегда были ближе. Я же был «чудаком» — подростком-неформалом, непонятным ни им, ни половине нашего района. Родители, впрочем, меня всегда поддерживали — за это я им безмерно благодарен. Мы открыли бутылку вина. Я кинул лёд в её бокал, а себе налил сухого красного. Сидел с котом на коленях, она — с бокалом белого, и всё это выглядело немного странно, но по-своему уютно. Она становилась всё более грустной, рассказывала про бытовые мелочи, жаловалась, а я то и дело посматривал на часы над столешницей и думал, что пора бы съездить за город, передать Артуру книги. Но когда Юля заплакала, я окончательно забыл о планах. — Ну, а ты как поживаешь? — спросила она, вытирая глаза вскоре. Я хмыкнул, заглядывая в свой пустой бокал. — Да никак. Работаю, заканчиваю переквалификацию. Скоро начну дежурить в реабилитационном центре официально, может врачом вторым назначат. — А бывший твой что? — А что он? — я потянулся к бутылке, налил себе и сразу отпил. Тема была болезненной. — У него всё пиздато. С девушкой живёт. — Вот мудак, — вздохнула сестра. — Все мужики козлы. — Юль, — засмеялся я, дожидаясь, пока она сама вспомнит, что я себя всё ещё к ним причисляю. — Нет, ты — исключение. Я вообще не понимаю этого твоего Олега. Она стукнула ладонью по столу, а я рассмеялся — жест казался театральным, а не злым. — Детей ведь не хотел. Чем ты хуже его новой девки? Объективно, ты красивее. — Странное сравнение, конечно… но спасибо за комплимент, — улыбнулся я, хотя легче не стало. — Правда. Ты слишком хорош для него. Он, наверное, поэтому и ревновал. Ты умный, самодостаточный, привлекательный. Зачем тебе этот дохляк Олег? Всё время интриги, ревность, измены… — Мне стало лучше без него. Правда. — Честно? Тогда и мне легче. Она улыбнулась, и я не смог не улыбнуться в ответ. От неё такие слова звучали редко — разве что, когда была навеселе. Позже мы перебрались в гостиную. Я включил её любимую комедию, и она уснула, уронив голову мне на плечо. Вечер пролетел незаметно, и съездить за город я уже не мог — не мог оставить её одну. Наверное, Артур ждал. На следующее утро, собираясь на вечернюю смену, я сложил в багажник несколько книг из музыкальной школы и туда же убрал синтезатор в чехле. Представил, как обрадуется Артур. Старое пианино в холле, с потёртыми клавишами, звучало усталым — а этот инструмент должен был вдохнуть в него хоть немного жизни. На улице лил прохладный весенний дождь. На дворе никого не было — ни на прогулке, ни во дворе. Я сразу направился к главному входу. Иннокентий Павлович разговаривал с медсёстрами — те смеялись над его шутками. Увидев меня, мужчина прервал разговор и протянул руку. Мы поздоровались коротко: рукопожатие, «добрый вечер». — Ну что, как дела молодые? — спросил он. — Потихоньку. А ваши? — ответил я и кивнул двум медсёстрам. Одну уже знал, вторую видел впервые — она представилась Ольгой и я понял, что именно её заметки об Артуре я и читал. Пока мы обсуждали рабочие моменты в его кабинете, отчёты и журналы, я лишь кивал и соглашался, мысленно торопя разговор — хотел скорее попасть в общую комнату, откуда доносились голоса, смех и звук телевизора. — Как занятия с Артуром? — вдруг спросил он, и меня словно выдернуло из мыслей. — Вчера он показался мне воодушевлённым. — Да, занимались. Он способный парень, — кивнул я. — Хотел спросить: отпустите ли вы его со мной в город? Показать академию. Там через неделю день открытых дверей, показательный концерт первокурсников. — Правда? — Иннокентий Павлович приподнял седые брови, снял очки и аккуратно убрал их в пенал. — Это он попросил? — И да, и нет. Он говорил, что у него в городе никого нет, что его не навещают. Мне просто захотелось его как-то поддержать. Он не сводил с меня взгляда. Я вдруг засомневался — не сказал ли чего-то лишнего. — Знаешь, я давно его знаю, — произнёс он, потирая переносицу пальцами. — Он здесь с рецидивом. Второй раз вытаскивать его было куда сложнее. Думаю, в третий — он просто не выдержит. Ему нужен толчок, но жизнь, похоже, не оставляет ему таких шансов. — Так всё было плохо? Он подошёл к окну, за которым шёл дождь, и заговорил тише, будто боялся спугнуть память: — Ты ведь не видел его в самом начале. Тогда он был как измотанный зверёк. Ни сна, ни покоя. Сначала думали, ломка. Но оказалось — фантомные боли. Говорил, будто под кожей всё горит, будто кто-то шевелится. Просыпался по ночам, тер руки до красноты. Нейролептики помогали слабо. Приходилось сидеть рядом и просто говорить, чтобы дышал. Я слушал молча. Он повернулся ко мне, поправил очки, и голос стал сухим, почти деловым: — Сейчас ему лучше. Но не верь тишине. Эти ребята часто спокойны перед бурей. — Думаете, ему не стоит выходить из центра? — спросил я. Он выглядел непривычно обеспокоенным. Я не знал, дело ли в Артуре или в его собственных воспоминаниях. — Отнюдь. Стоит попробовать. Когда выписать разрешение? Завтра? — он уже достал ручку из кармана халата. — День открытых дверей — через неделю. — Тогда просто вывези его в центр. Вы ведь почти ровесники, найдёте, о чём поговорить. Он взял лист бумаги и размашисто написал несколько строк. Я даже не успел возразить. — Он мне как племянник. Буду благодарен, если поможешь ему перестать катиться вниз. Ему нужен друг. Обычное человеческое общение. — Но я ведь прежде всего врач. Разве это этично? — Знаешь, Мир, — тихо сказал он, — я тоже когда-то думал, что врач должен оставаться врачом. А потом мой сын умер от героиновой зависимости. И я понял: если бы рядом с ним оказался не врач, а просто человек — может, он бы выжил. Я замер, не находя слов. — Так что, — продолжил он, — будь для Артура кем угодно. Только не равнодушным. Кем угодно? — я слабо усмехнулся и кивнул, пока он ставил печать на лист и протягивал мне. Его взгляд был благодарным — впервые он говорил со мной как с равным, не как с практикантом. В общей комнате, кажется, собрались все, кто мог. Когда я толкнул дверь, кто-то из мужчин махнул рукой, женщины смотрели телевизор — по СТС шёл какой-то фильм, а за шахматным столом спорили двое пациентов. Бритоголовый Саша подошёл первым, пожал мне руку. В другой держал старую книгу в твёрдом переплёте — «Самоучитель шахматной игры». — Здравствуйте, — ответил я на его приветствие. Всё-таки он был старше, хотя внутренне выглядел моложе своих лет. — Как вы тут? — Да ничего, день тяжёлый с психологом, а вечером дали передохнуть. А вы как, доктор? — хлопнул он меня по плечу. — Нормально. А где Артур? Я ему привёз книги по музыке. — Он, наверное, занимается. В конце коридора комната, бывший кабинет, — кивнул Саша. Его тут же позвал мужчина за шахматным столом, и Саша, размахивая руками, стал с жаром объяснять ходы и «хитрости», прочитанные в своей советской книге. Я перекинулся парой слов с Татьяной, которая пожаловалась на головные боли от перемены погоды. Она сидела чуть в стороне, отрешённая от остальных. Я пообещал принести ей таблетку позже и вышел в коридор. Звуки разговоров и телевизора стихли за дверью. В коридоре пахло пылью и хлоркой, лампочка над головой мигала. Мои шаги по плитке отдавались глухо, а резиновая подошва предательски поскрипывала. В конце коридора, за закрытой дверью, мерцал мягкий свет, отражаясь на побелённой стене. Я подошёл ближе. Сквозь матовое стекло угадывались расплывчатые силуэты — кто-то внутри двигался. Пальцы сами легли на холодную металлическую ручку. Щелчок замка, и дверь поддалась. Жёлтый свет лампочки ударил в глаза, высветив в воздухе пыль. За моей спиной легла длинная тень. — Привет, — сказал я, останавливаясь на пороге и с удивлением глядя на парня в центре комнаты. Он стоял на руках, опираясь на локти; тело натянуто, мышцы дрожали от напряжения. На коже блестели капли пота, жилы проступали, будто готовы лопнуть. Ещё мгновение — и он бы рухнул. Я отвёл взгляд, чувствуя, как в груди что-то сжалось, и сделал несколько шагов по пустой комнате. Каждый шаг отдавался эхом — будто стены дышали в такт. Мебели почти не было: только старый письменный стол с облупленной кромкой и поцарапанной столешницей. Линолеум под ногами был в трещинах, с полосами от ножек стульев. Когда-то здесь, наверное, был кабинет, но теперь казалось, что из него вынесли не только вещи — саму жизнь. Артур согнул ноги, опустился на пол, потом поднялся, поправив шорты на бёдрах. Дышал часто, грудь поднималась мерно, в ритме усталости. Я перевёл взгляд на стену, чтобы скрыть заинтересованность, и заметил приколотый лист с расписанием — в разные дни здесь занимались разные пациенты. Сегодня — его очередь. — Привет, — наконец ответил он, присаживаясь на край стола и отпивая воду из бутылки без этикетки. — Я не прервал? — Нет, я уже заканчивал. — Ладно, — сказал я негромко, встретившись с ним взглядом. Он провёл рукой по русым волосам, пригладив их немного, стёр пот с лица, и снова сделал глоток. Капля скатилась по подбородку — я машинально отвёл глаза. — Я привёз тебе книги. И ещё кое-что. Вчера не получилось приехать. — Я и не ждал, — усмехнулся Артур. — Расслабься. — Почему? Я ведь пообещал, и правда собирался. — Да ладно, я реалист, — махнул он рукой и вытерся полотенцем. Потом подошёл к окну, открыл створку — в комнату ворвался запах мокрого асфальта и ливня. — Не понимаю, — сказал я. — Зачем тебе переться сюда в свой выходной? Это глупо. Я бы на твоём месте не хотел видеть бывших и будущих нариков, когда можно заняться чем-то нормальным. Он натянул футболку, перекинул полотенце через плечо, начал разминать кисти. Я наблюдал, как под кожей играют мышцы, и заставил себя перевести взгляд в который раз. — Зачем ты так о себе? У меня просто дела возникли, поэтому не смог приехать, — сказал я, скрещивая руки. Теперь, когда он был одет, говорить стало легче. — Я привёз то, что тебе пригодится. И ещё — выбил разрешение на выезд в город завтра. Артур молчал, потом коротко кивнул. — Что, передумал? Иннокентий Павлович считает, тебе это пойдёт на пользу. — Как пса, значит, выгуливать будешь, — резко сказал он. Я нахмурился, готовый возразить, но он опередил: — Не нужно меня жалеть. Спасибо за книги, но больше ничего не надо. Он схватил бутылку с водой, ногой отодвинул коврик и направился к двери. — Артур! — позвал я. Он остановился. Взгляд холодный, но уставший. — Что за обиды? Я не из жалости хочу помочь, — сказал я, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Ты мне нравишься. Как человек, в смысле. Что за чушь я несу? — Ты не знаешь меня как человека, — ответил он спокойно, — как я могу тебе нравиться? Психологический эксперимент с Палычем ставите? Я ценю его, но мне это не нужно. Ты в друзья ко мне навязываешься, но ведь уйдёшь по окончании рабочего дня. Нахрена мне такой приятель? Будь уже тогда просто врачом. — А если я не хочу быть тебе врачом? Мы оба замолчали. В коридоре за стеной шёл обычный вечер — шаги, смех, голоса. А здесь будто время остановилось. — Учителем хочешь быть? — нарушил тишину он. Я кивнул, цепляясь за слово: — Ну… да. И нет. Но скорее да. — Самого себя раздражал этим лепетом. Артур усмехнулся, и на щеке появилась ямочка. — Ты мне тоже нравишься, — сказал он вдруг. Внутри меня всё замерло. Я знал, что это значило, но всё равно звучало это слишком заманчиво, и я на секунду представил, что он имел в виду именно то, что сейчас сказал. — Не как человек, — добавил он после паузы. Эти слова ударили сильнее, чем признание. Я не смог ничего сказать. В висках билось сердце, уши горели от жара. — Как учитель? — выдавил я наконец. Он не ответил — только улыбнулся краем губ и, приоткрыв дверь плечом, вышел. Я остался стоять, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Пальцы сжались в кулаки, ткань халата натянулась между ними. Что это было? Мне стало страшно. Это моё поведение его выдало? Он догадался, кто я? Или просто решил пошутить? Или… правда испытывает ко мне симпатию? Бред. Всё это бред. Мне нужно собраться. Я врач. Я должен быть врачом. Я вырвался из той комнаты с такой решимостью, будто шёл кого-то убивать. Одна из пациенток, проходившая мимо, подскочила от испуга. Я засмеялся, извинился, и она, улыбнувшись, проводила меня взглядом. Я ощутил её внимание на своей спине — это была та самая Лиза, о которой меня предупреждал Иннокентий Павлович. Лучше бы он предупредил меня по поводу Артура. «Не ходи туда, Мирослав, иначе врачом нормальным тебе не стать.» Или хотя бы: «Осторожно, этот может показаться привлекательным.» Я закатил глаза, чувствуя злость на самого себя. В кабинете главврача никого уже не было. Решив отвлечься, я уселся за отчёты, как и положено. Рука подрагивала, и мой и без того неровный почерк стал почти неразборчивым. Вскоре я нервно швырнул ручку на стол, накрыл голову руками и прошептал несколько раз: — Соберись. Это мало помогало. Пальцы то и дело ныряли в короткие волосы на макушке, будто от раздражения, потом снова возвращались к скучной документации. — Извините, — послышался женский голос из-за приоткрытой двери. Я поднял голову. — Проходите. Таня — женщина с отросшими корнями некогда чёрных волос — вошла неуверенно, остановилась напротив стола. — Можно попросить таблетку анальгина? — Простите, забыл совсем, — выдохнул я и пошёл в ординаторскую. После пары минут поисков в ящиках с безобидными препаратами — серьёзные хранились в запертой аптеке — я нашёл пластинку анальгина, выдавил одну таблетку и вернулся. Она улыбнулась тепло, поблагодарила, пожелала хорошего вечера и ушла. Я подошёл к окну. За стеклом текли капли дождя — сливались, дрожали от ветра, собирались в потоки и разбивались о карниз. Той ночью я дежурил. Прошёл по этажу женских спален — тихо, спокойно. Спустился к мужскому отделению: оттуда доносились разговоры, редкие смешки. Меня радовала их живость. Я чуть улыбнулся и направился обратно в кабинет. И вдруг — звук. Пианино. Артур. Я замер у деревянной двери, слушая, как он наигрывает ту же мелодию, что и в прошлый раз, но теперь увереннее, почти без ошибок. Значит, занимался. На секунду меня охватила гордость. Что бы там ни было — я ведь привёз ему синтезатор. Решил отдать прямо сейчас. Я накинул запасной халат поверх чехла и под проливным дождём занёс инструмент в здание. Артур сидел за пианино и повернул голову, когда я гулко толкнул дверь плечом — не хватало рук. Он прекратил играть. Я поставил синтезатор на диван, снял халат, и ткань упала, открыв вид на громоздкий чёрный корпус инструмента. — Это… мне? — спросил он. — Ну а кому же ещё? — фыркнул я. — Ты же у нас «нарик-фаворит», как сам выразился. Я стоял напротив, разглядывая инструмент. Выглядел он внушительно — я тщательно протёр его перед дорогой. Клавиши поблёскивали, и на миг мне показалось, будто я снова в своей музыкальной школе. — Охуеть, — выдохнул он и поднялся. Подошёл ближе, глядя на синтезатор. — Я и правда твой фаворит? — Ты этому удивился или клавишам? — усмехнулся я, стараясь не смотреть прямо — чтобы не выдать лишнего. С ним думать было невозможно. — Спасибо, Мир, — сказал он хрипловато. Я не мог не поднять взгляд, когда он называл моё имя, — в тусклом свете торшера его глаза казались почти чёрными. — Не за что. Ты хорошо играл, кстати. — Можно я на этом попробую? Я кивнул и подключил кабель к розетке. Пока я возился с вилкой, он уже уселся на пол, положив синтезатор перед собой. Пальцы его легко скользнули по глянцевым клавишам. Когда я включил питание, Артур коснулся нужных нот и заиграл Let It Be — ту самую, о которой мы говорили. Я не стал ни исправлять, ни подсказывать — просто слушал. В звуках старого инструмента было что-то живое, тёплое. Я смотрел на его пальцы, длинные, точные, и вдруг поймал себя на том, что не могу отвести взгляд. Он закончил и поднял глаза. — Это в разы лучше старого пианино, чёрт возьми. Я лишь слегка улыбнулся. Этот синтезатор был когда-то подарком от родителей на день рождения. И вдруг — прикосновение. Пальцы к моему подбородку. Я дёрнулся. Наши взгляды встретились. Его рука — тёплая, уверенная — коснулась моей кожи. Я не успел ничего сказать. Артур наклонился, пальцы скользнули к затылку, притягивая ближе. Наши губы столкнулись. Я не смог даже закрыть глаза. Он целовал жадно, уверенно, будто всё уже решил. Воздуха не хватало. Я чувствовал запах геля для душа — пряный, что-то вроде Old Spice. Его нос скользнул по моему, когда он наклонился глубже. Этот поцелуй был затянутым, вязким, как болото, и я тянулся к нему, но так и не смог пошевелиться. Мне казалось, я разучился дышать. — Что ты делаешь? — зачем-то спросил я негромко, почти в его рот, когда он приостановился. — Не знаю. Тебе не понравилось? Я открыл глаза. Губы непроизвольно поджались. Меня пробрало от его прямолинейности — ведь это я должен быть старше, сдержаннее, дерзче. — Ладно, прости, — он отстранился. — Накрыло. — Я ведь работаю здесь. Нам лучше не… Не стоит. — Знаю. Он снова посмотрел на инструмент, а я вспомнил слова Иннокентия Павловича: «Будь с ним кем угодно. Только не равнодушным.» Возможно, именно это сейчас и происходило — я переставал быть врачом и становился просто человеком. Я опустился на колени на ковёр, до этого сидя на присядках, и подвинулся ближе. Его пальцы тихо касались клавиш, рождая едва слышные звуки высоких нот — будто музыка дышала сама. Артур чуть повернул голову набок, не решаясь взглянуть на меня. Я осторожно протянул руку и коснулся его костяшек кончиками пальцев. От него шло тепло — резкий контраст с прохладой комнаты, где старые чугунные батареи едва дышали теплом. Мои пальцы двигались выше, к рукаву свитшота, дотрагиваясь до его запястья, словно хотел нащупать пульс. Но слышно было только дыхание — ровное, чуть учащённое. Артур наконец поднял взгляд. Его глаза метались по моему лицу, и я ощущал это почти физически. Сам же смотрел на его неподвижную руку. Время будто остановилось. За окнами — дождь и темнота, а вокруг нас только тишина. — Ты, наверное, один из самых красивых людей, которых я видел, — сказал он, и тёплый воздух его голоса щекотал мой висок. Я поднял взгляд и застыл. Он был слишком близко. — Я не только про внешность, — добавил Артур. Мне не удалось найти слов — я просто приблизился сам. На этот раз сознательно. Наши губы двигались медленно, вязко, мучительно приятно. В его поцелуе было что-то особенное — тонкая нежность, переплетённая с грубой, живой страстью, через которую он словно говорил о своём желании без слов. Я всегда умел держать контроль, но с ним время будто растекалось, и меня опьяняла сама близость. Он был какой-то гипнотически живой. С каждым вдохом становилось труднее дышать — словно он и был тем самым наркотиком, от которого невозможно отказаться. Мы не смели касаться друг друга руками. Я лишь держал его запястье, и пока сжимал — поцелуй продолжался. Когда отпустил, Артур сразу отстранился. Я взглянул на него, будто внутрь — и под рёбрами что-то ожило, больно, приятно, страшно. Мне стало муторно от того, как сильно он мне нравился. Мне стало страшно.

***

— Какую пиццу хочешь? — спросил я Артура и ткнул пальцем в экран самообслуживания. Выбрал «Есть здесь» и принялся листать бесконечные варианты с разными ингредиентами. — Не знаю, мне всё равно, — холодно ответил он. Я повернул голову, глядя на стоящего рядом Артура в бейсболке. Он посмотрел на меня усталыми, тусклыми глазами, ничего не добавив. Я решил не настаивать и выбрал то, что самому нравилось. Мы положили на стол табличку с номером заказа и уселись. Я устроился на диване, а он почему-то сел напротив. Артур выделялся среди остальных посетителей популярной пиццерии в центре Питера: взгляд был пристальный, чуть потемневший — как у человека, который давно не отдыхал от самого себя. Кожа под глазами синела от усталости, на брови виднелся тонкий шрам, а впалые щёки подчёркивали острые скулы и линию челюсти. Он заметил мой взгляд и встретил его — прямо, чуть вызывающе. — Наверняка эти люди думают, что ты подобрал меня у метро и решил покормить. — Ты не выглядишь настолько измученным, не утрируй, — ответил я. Мне было плевать, как мы выглядим со стороны. Мне просто нравилось разговаривать с ним. Мы прошлись по Невскому и зашли сюда — в первое попавшееся место перекусить. Но я уже заметил, как он реагирует на шум. Когда по ступенькам поднялась толпа подростков, громко смеясь и что-то обсуждая, тот сразу дёрнулся, повернул голову, будто ждал опасности. — Артур, — позвал я мягко, кивнув на место рядом. — Иди сюда. Он послушно пересел, чуть ссутулился, опёрся локтями о стол и потёр костяшки дрожащими пальцами. Я знал: в центре Артур почти не выходил за ворота. Сад, процедуры, тишина, одни и те же лица — всё предсказуемо, спокойно. Здесь же — хаос. Мир для него теперь был словно перезапущенный фильм: тот же сюжет, но скорость воспроизведения сбита. Он вздрагивал от каждого резкого звука — звонка у двери, скрипа кофемашины, смеха официантки. Казалось, его нервная система всё ещё жила по законам другого места, где любое движение или голос могли быть сигналом тревоги. Я дотронулся до его предплечья — он чуть напрягся, но позволил мне потянуть его за плечо, и он, наконец, расслабился, и откинулся лопатками на спинку дивана. Послышался тихий выдох — с нотой облегчения, пусть и малейшего. Мне подумалось, что нужно отвлечь его разговорами, и я уже собирался что-то спросить, но в этот момент его рука легла мне на ногу выше колена. Он поглядывал на проходящих мимо официантов, приносящих чужие заказы, и словно остерегался, что подойдут именно к нам, вжимая пальцы в мои джинсы. Я ощущал его напряжение телесно — каждый мелкий импульс — и не мог отвести взгляда от профиля его лица. — Сегодня Иннокентий Павлович в ночную. Хочешь, привезём ему что-то из города? Можешь выбрать, — предложил я. — У меня нет бабок. — Я мог бы заплатить, не переживай. — Нет, спасибо, — он посмотрел серьёзно. — Мне и так неудобно перед тобой. Ты меня кормишь. — Деньги — не то, из-за чего тебе стоит переживать. Я тогда сам выберу и привезу. — Я негромко сказал, отводя взгляд и решая вытащить из него разговор другим путём. — Как думаешь, он любит сигары? — Чего? Сигары? — Артур повернул голову и усмехнулся. — Он вообще не курит. Зачем ему сигары? — А что же тогда? — Он увлекается античной философией. — Правда? — удивился я, но эта подсказка мне мало помогла: я в этом ничего не понимал. — Можем найти ему Сенеку, — неожиданно предложил Артур. Я опешил, что он вообще знает об этом. — Он тебе говорил про это? — Нет. Сенека… — он покачал головой, будто вспоминая что-то. — Мы проходили его в универе, на античной литературе. Тогда я, честно, не особо вникал. Всё казалось каким-то далеким — стоицизм, судьба, разум… А потом, когда реально понимаешь, что жизнь может быть болью, вдруг вспоминаешь, о чём он писал. Он замолчал на пару секунд, глядя куда-то в сторону. — Это «Нравственные письма к Луцилию». Как дневник старого человека, который прожил всё и пишет молодому другу о том, как жить правильно. Там нет пафоса — просто советы. Про то, как оставаться собой, когда вокруг всё рушится. Про то, что нельзя зависеть от того, что тебе не подвластно. И что страдания — не наказание, а часть жизни, если к ним правильно отнестись. Он усмехнулся. — По сути, он всё время говорит одно и то же: не бойся боли, бойся потерять себя в ней. Тогда мне это казалось банальностью. А сейчас — может, даже слишком правдой. Я пытался делать вид, что вовсе не удивлён тому, что на вид такой приземлённый человек мог так размышлять и вообще что-то знать про философию, которая даже мне всегда казалась необъятной. Может, это я — приземлённый? Может, потому он и прибег к наркотикам — искал смысл, пытался расширить сознание? — А что ты закончил? — Я? Ничего, — послышался его смешок над самим собой. — Вылетел с третьего курса. — Завалил сессию? — Да, но не только. Нам принесли две пиццы и колу. Артур замолк и уставился на девушку, которая устало поставила всё перед нами, забрала номерок и пошла по залу обратно к ступенькам, ведущим на кухню. — А из-за чего ещё? — решил продолжить я разговор. Артур замер. Перед ним стояла тарелка — горячая, с золотистой коркой и расплавленным сыром, от которого тянулись тонкие нити. Он смотрел на неё так, будто не верил, что это — для него. Я видел, как он сглотнул слюну. Пальцы сжались, потом он взял кусок осторожно, как нечто чужое, хрупкое. Пар поднимался вверх, запах теста, томатов и базилика наполнил воздух. Артур не спешил — просто рассматривал еду, будто вспоминал, как это вообще делается: есть, чувствовать вкус, наслаждаться. — Что, остыло? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал легко. Он качнул головой. — Просто… давно не ел такой еды. Настоящей, — произнёс он тихо, глядя на дымящийся кусок. Он откусил, и будто что-то в нём оттаяло. Лицо расслабилось, плечи опустились. Он жевал медленно, с какой-то почти детской сосредоточенностью, и я заметил, как впервые за весь день его глаза перестали бегать по сторонам. — Вкусно? — спросил я, улыбнувшись. Он кивнул. — Да, — коротко, но в этом «да» было больше жизни, чем во всех его словах за вечер. Артур рассказывал про студенческие годы так, словно это было столетия назад, а не пару лет. Казалось, он и сам воспринимал того себя как другого человека — чужого. Ценности поменялись. Он говорил про лень, про безразличие ко всему, про то, как угасло единственное увлечение — языки. Но ни разу не упомянул ни семью, ни дом, и я не спрашивал — просто слушал и ел свою пиццу с четырьмя сырами. Он заметно расслабился: от прежней зажатости почти ничего не осталось. Лишь иногда он бросал взгляд на пробегающих мимо детей. Теперь он снова сидел напротив, спокойнее и увереннее, локти на столе, в пальцах — ломтик пиццы. Он чуть жестикулировал, пересказывая забавный эпизод с одной из лекций, и я слушал, улыбаясь, кивая в нужных местах. Когда он закончил, мы оба одновременно опустили взгляды и отпили колу со льдом через трубочки. — Можно тебе личный вопрос? — спросил он. Я откусил кусок пиццы и кивнул, пока пережёвывал. — Ты гей или… бисексуал? — Гей, — ответил я, прикрывая губы рукой и проглотив остатки. — А ты? Артур дёрнул плечом, подпирая щёку кулаком и не отрывая взгляда. Я же бегал глазами от тарелки к его лицу, ощущая то ли смущение, то ли волнение — то ли всё сразу. — У меня был только один парень, а так — девчонки. Однако… — он вздохнул, глядя в окно за моей спиной, где по парковке в сумраке Питера проезжали редкие машины. — Я ни разу не влюблялся. Думаю, я был слишком требователен к людям, но и к себе тоже. — Даже в подростковом возрасте не влюблялся? — Нет. И знаешь… — он снова посмотрел на меня. — Не пойми неправильно, я не хочу показаться самовлюблённым, но мне несколько раз признавались в любви. А меня эти слова почему-то никогда не радовали. Они ведь значат, что я всё равно причиню кому-то боль. Поэтому всегда уходил, как только их слышал. — Мне кажется, ты просто тогда сам себя не любил, не нашёл. А если не нашёл себя, не можешь подарить любовь кому-то другому. — А сейчас будто бы нашёл. — Может быть, чтобы отыскать себя, нужно окончательно потеряться? — предположил я, вытирая губы салфеткой и отряхивая чёрный бомбер от крошек. Он не отводил от меня взгляда, и я вдруг немного напрягся. — Что? Я грязный? — спросил я, потирая подбородок, где могла остаться расплавленный гауда. — Да нет, что ни есть — чистый, — на его тонких губах появилась лёгкая улыбка. — Ну, а ты? Любил? — Любил. Кажется, один раз. Но всё скатилось за год, и теперь даже стыдно признаться себе, кого я тогда увидел и что именно полюбил. — Я слышал, что любовь — это то, как ты себя ощущаешь рядом с кем-то. Ты любишь не человека, не за что-то, а себя — рядом с ним. Люди ведь все эгоистичны. — Есть в этом что-то, — усмехнулся я, слабо кивнув, задумываясь и примеряя его слова на себя. С Олегом мне нравилось только то, что я казался себе взрослым — ведь наконец вступил в отношения. Среди геев было почти невозможно найти тех, кто хотел чего-то серьёзнее секса. Многие врали при встрече, хотели казаться глубже, но эта иллюзия рушилась. Мои же чувства к бывшему быстро угасли, и остались лишь истерики и ложь, а потом — привычка. Когда всё закончилось, я ощутил облегчение. Не вспоминал о нём вовсе, а теперь, глядя на Артура, понимал, насколько ничтожным был мой выбор тогда. Если в мире есть ещё такие, как он, я, наверное, смогу влюбиться снова. Главное — не в него. Судя по его словам, ему это было не нужно. И всё же меня это немного задело. Хотя я тут же напомнил себе, что привёл его сюда как «недо-врач» и не должен позволять себе ничего лишнего. Мы снова прошлись по городу, заглянули в книжный, нашли книгу для Иннокентия Павловича и, держа её в руке, я повёл его обратно — по одной из самых известных улиц города к метро, где оставили машину. Мне начинало казаться, что я вспоминал, как пахнет весна: просто гулял по людным улицам и замечал, как люди радовались первому тёплому вечеру, уличным музыкантам и полнолунию над крышами. Артур рассказывал, как в школьные годы они с лучшим другом бегали по Невскому от родителей. Пока те сходили с ума, выискивая их среди толп, парни воровали сладости в супермаркете — и были пойманы за руку. — …и мы сказали, что наши родители алкаши и что мы голодаем, — рассказывал Артур, шагая с руками в карманах чёрной куртки. Мы посмеялись, и он продолжил: — Это было лишь частично правдой, но охранники нас пожалели и отпустили. Сердобольные люди оказались. Я бы, наверное, припугнул для порядка. — А сейчас где он? — Кто? — Твой друг. Артур замолк, и я понял, что спросил зря. Он шёл рядом неторопливо, и я не стал переспрашивать, чтобы не задеть больное. Огни города подсвечивали его серьёзное лицо; он потёр нос рукой, и часы на запястье звякнули в тишине. — Ты что-то помнишь с универа по-немецки? — перевёл я разговор. — Я учил латынь, а со школы немного знаю немецкий. Они чем-то схожи по грамматике. — Я и готский один семестр учил, это якобы первый язык, от которого пошли остальные. Муторная херня, скажу тебе, — хмыкнул Артур. Я открыл машину, и мы сели на передние сиденья. Пока двигатель разогревался, в салоне было прохладно. Обогреватель только начинал дуть на колени, и я чувствовал, как слегка дрожат ноги. Днём было тепло, но к вечеру воздух остыл. Артур взглянул на меня в тусклом свете лампы над головой. Глубокий угол парковки уже опустел, движение автомобилей виднелось только у выезда, далеко от нас. — Спасибо, что вывез меня. Мне это правда помогает. Будто появляется мотивация — попытаться жить нормально. Как все эти люди, которые просто гуляют и наслаждаются жизнью в нормальном темпе, — сказал он. Я повернул голову, кивая. — Мне кажется, тебе не стоит благодарить меня. Как ты сказал, все люди эгоистичны. Наверное, я сделал это ради себя — мне просто нравится с тобой общаться. — Тогда спасибо за то, что тебе нравится со мной быть. Мне повезло. Мы чуть улыбнулись друг другу. Его глаза скрывались под тенью козырька бейсболки, и я поднял руку, осторожно сняв её с его головы. Волосы на макушке мягко подсвечивались холодным светом лампы над нами. Иногда мне казалось, что я понимаю Артура лучше, чем следовало бы. Не потому, что он говорил — наоборот, в нём было слишком много молчания. Но это молчание не было пустым; оно было плотным, как воздух перед дождём. Он мог просто сидеть рядом и смотреть куда-то в сторону, и в этом взгляде было больше смысла, чем во всех разговорах, что я слышал до этого. Я сглотнул ком в горле и наклонился ближе — словно чувствовал, что мы оба в этом нуждались. Артур тоже подался вперёд, и наши рты соприкоснулись. Его губы были сухими, но тёплыми. Я медленно растворялся в этом поцелуе, не в силах вдохнуть; воздух будто застрял в груди, между горлом и сердцем. Пальцы вжались в колени, как будто я готовился к боли, но чувствовал только живое — острое, настоящее. Между нами не было похоти. По крайней мере, пока. Всё, что происходило, было похоже на детскую нежность — ту, к которой страшно прикоснуться, чтобы не спугнуть, чтобы она не растворилась в воздухе, как сигаретный дым. Я ловил себя на том, что жду его — во дворе, в коридоре, просто чтобы увидеть, как он проходит мимо. Не то чтобы я относился к нему лучше, чем к другим, — просто что-то в нём отзывалось во мне самом. Наверное, потому что он был не просто пациентом, а человеком, который однажды сорвался так же, как мог сорваться я, если бы не остановился вовремя. Он стал для меня напоминанием: тонкая грань между «спасающим» и «спасаемым» — иллюзия. И когда я смотрел на него — уставшего, но всё ещё живого, упрямо цепляющегося за каждый день, — мне становилось тревожно и почему-то светло одновременно. Может, меня тянуло к нему не потому, что я хотел помочь. Может, потому что я видел в нём то, чего сам давно не чувствовал: живость, уязвимость, ту неуклюжую искренность, что заставляет верить — человека всё ещё можно вытащить из омута. Через пару дней, на очередной групповой встрече с психологом, я присутствовал с журналом и в стороне делал пометки о состоянии пациентов. Артур сидел под окном, на полу, как и все, — на подушках. Мы время от времени переглядывались, будто напоминая друг другу, что между нами есть что-то, что не проходит, даже если мы не разговариваем. Комната была тёплая, пахло ладаном и чем-то травяным — психологиня зажгла аромапалочку, будто хотела этим запахом смягчить воздух. Иннокентий Павлович называл эти группы «полевыми работами души». — Сегодня тема — утрата, — тихо сказала психологиня, поправляя волосы. — Попробуйте вспомнить, что вы потеряли, когда начали употреблять. Не кого, а что. Молчание затянулось. Кто-то покашлял, кто-то усмехнулся. И вдруг Татьяна выпрямилась. — Можно я? — сказала она негромко. Её голос был хрипловатый, будто после долгих слёз, но глаза — почти спокойные. — Конечно, — кивнула психологиня. Татьяна смотрела куда-то в пол, на свои руки, обхватившие кружку с остывшим чаем. — Я потеряла ощущение, что я нужна, — произнесла она. — Знаете, раньше, когда он приходил домой, я ждала, что хоть посмотрит. Хоть скажет что-то. Потом мы начали пить вместе. Он говорил, что без меня не может, а я верила. Наверное, тогда я и правда чувствовала себя нужной. Она коротко усмехнулась — сухо, без радости. — Потом он умер. И я… не знала, что делать с этим «без меня». Оно стало только моим. Тишина. Даже Лиза, которая обычно ёрзала, сидела тихо. — Я не скучаю по нему, — продолжила Татьяна. — Я скучаю по тому чувству. Когда утром открываешь глаза и понимаешь, что кому-то важна. А теперь — просто открываешь. Она подняла взгляд. В этот момент я заметил, как Артур, сидевший чуть дальше, перестал шевелить пальцами — всё это время он крутил в руках карандаш, привычно, механически. Теперь просто держал его между ладонями. — Я иногда прошу у вас анальгин, — тихо добавила она и внезапно обратилась ко мне, — не потому что болит. А потому что хочется хоть что-то почувствовать. Психологиня молчала, только кивнула. Я перевёл взгляд на Артура — он смотрел прямо на Татьяну. Не осуждающе, не с жалостью — как человек, который услышал своё собственное признание чужими словами. В этом взгляде не было сострадания, только узнавание. Татьяна заметила это, чуть отвела глаза, но угол её рта дрогнул — почти невидимая тень улыбки, будто она впервые за долгое время не чувствовала себя одной. Мне впервые показалось, что боль — это не всегда наказание. Иногда это просто напоминание, что человек ещё жив. Позже, когда комната опустела, я сидел за столом у окна. На улице уже стемнело, отражение моего лица в стекле сливалось с огнями двора. Я открыл блокнот — тот самый, в который обычно заносил только формальные данные: давление, настроение, реакции. Но сегодня рука сама вывела неровную строку: «Группа. Тема — утрата. Татьяна говорила. Артур — впервые не отвлёкся.» Я поставил точку, но не смог остановиться: «Иногда кажется, что здесь все говорят об одном и том же, просто разными словами. Потерял ребёнка, тело, смысл, себя. Потерял способность чувствовать. В их голосах нет гордости — только усталость. Но когда они слышат, что кто-то чувствует то же самое, — в них что-то двигается. Как будто боль подтверждает, что ты ещё жив.» Я поднял глаза, глядя в стекло. Во дворе мелькнул чей-то силуэт. Я продолжил писать: «Он понял Татьяну. Не потому, что хотел понять, а потому что сам живёт в том же месте внутри себя. Может, поэтому его боль такая тихая — не кричащая, а осевшая.» Я закрыл блокнот, но последняя мысль не давала покоя: «Может, всё это лечение — не про то, чтобы забыть, а про то, чтобы научиться не бояться помнить.» Пальцы щёлкнули по переключателю — настольная лампа погасла, оставив меня сидеть в полутьме. В воздухе ещё держался запах ладана, оставшийся после дневной сессии. Я вдруг поймал себя на странном чувстве — будто сам прошёл через чью-то исповедь и вышел из неё немного другим. — Мирослав, — послышался голос из коридора, и дверь со скрипом отворилась. В проёме стоял Иннокентий Павлович — как всегда, в халате. Я не помнил, чтобы видел его в обычной одежде. — Вот где ты, — сказал он. — А где же мне быть ещё? — слегка улыбнулся я, держа ладонь на блокноте и постукивая пальцами по обложке. — Спасибо тебе за книгу! — сказал он, показывая в руке тот самый сборник писем к Луцилию. — Вы уже не раз меня благодарили. — Ещё раз спасибо. Я не устану делать пометки, — произнёс он, открывая книгу на закладке и шагая по комнате, чуть прихрамывая. — Это ведь не моя идея была, — признался я, хотя пообещал Артуру, что подарок будет от меня и не выдам его. — Не твоя? — поднял он глаза поверх очков, останавливаясь напротив. — Артур подсказал. — Правда? — он улыбнулся, и я почувствовал, как в этом улыбчивом мужчине проступает что-то почти отцовское. — Что ж, тогда спасибо вам обоим. Этот парень, — сказал он, покачав головой и складывая очки в карман халата, — не перестаёт меня удивлять. Я читал твои заметки. Ты действительно видишь в нём потенциал? — Да. И не только музыкальный. Мне кажется, он хочет жить дальше. Взгляд Иннокентия Павловича смягчился. Словно Артур был причиной, по которой врач, хоть ненадолго, становился просто человеком. — Тогда я не один, кто это видит. Для кого-то он кажется скрытным и сухим, но, возможно, это просто те, кто не хочет копнуть глубже. — Он точно не кажется мне сухим. Просто ему сложно. Мужчина посмотрел на меня в полутьме и слабо кивнул, будто замечая и во мне что-то знакомое. — «Главное — не бороться с болью, а не дать ей стать единственным, что осталось», — тихо произнёс он, приподнимая книгу в руке. — Хорошая вещь, этот Сенека. Он вышел из комнаты, попрощавшись, — его смена подходила к концу. Я снова взглянул на окно. За стеклом качались ветви деревьев, на которых уже распускались первые почки. Воздух казался влажным, как будто сам ждал дождя. Мне захотелось увидеть Артура снова.