Вытащи меня из омута

Смерть придёт и найдёт

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Дежурство начиналось тихо. Коридор тянулся, как кишка старого здания — узкий, сырой, с низким потолком и лампой, мигающей бледно-голубым светом. Из-под штукатурки торчали провода, краска облезла, по трубам текла тонкая струйка ржавчины. Воздух пах железом и чем-то затхлым, будто все выдохи застревали здесь, не находя выхода. Я вернулся в кабинет главврача, опустился за стол и продолжил отчёт. Пальцы болели от ручки. На полях стояли неровные подписи, цифры давления, сухие комментарии о сне и аппетите — всё казалось таким правильным и таким ненужным. Под музыку в наушниках я пытался не думать о нём. Не вспоминать дыхание, тепло рук, взгляд. Я повторял себе, как мантру: «Я врач. Я должен быть врачом». Но чем сильнее пытался убедить себя, тем отчётливее понимал: уже не могу отделить в себе одно от другого. Я поднялся, чтобы пройтись по отделению. Все уже должны были готовиться ко сну, и я обязан был проконтролировать это. Тишина. Где-то капала вода — тонко, размеренно, будто метроном. В женском крыле всё спало. Мужское — тихо: только редкое шуршание простыней и дыхание за дверями. Я уже собирался повернуть обратно, когда заметил свет из приоткрытой двери одной из комнат. Это была, предположительно, комната Саши и Артура. Я решил пройти мимо, будто невзначай, хотя сам не понимал своей робости. Я ведь имею право заглянуть к кому угодно как сотрудник центра — чего я боюсь? Остановился. Не должен был. Но остановился. Свет мягкий, тёплый, ложился на пол длинным прямоугольником. Изнутри — шорох ткани. Я поднял взгляд и увидел стоящего ко мне спиной Артура, снимающего футболку. Тело сухое, жилистое, на лопатках — бледные следы старых ссадин. Вдруг он повернулся, а я, словно трусливый пёс, вздрогнул и хотел было что-то сказать, но он, похоже, не заметил. Парень спустил спортивные штаны с бёдер, меняя их на другие, а я лишь смотрел на его плечи, на мышцы под бледной кожей. Он замер. Почувствовал мой взгляд. Бежать было поздно. Наши глаза встретились. — Мир? — спокойно сказал он, но губы дрогнули. Я не ответил. Он шагнул ближе, и я ощутил, как снова рушится та тонкая грань, за которую клялся себе не заходить. — Саши нет? — тихо спросил я. — Нет. Ему плохо было вечером, пошёл к санитарам, кажется, за таблеткой. Он стоял напротив — в полуметре, но нас всё ещё разделял порог. На виске блестела капля воды, скатывающаяся из волос после душа. Я вошёл. Убедился, что он один. Комната была маленькая, с окном по центру, за которым горели фонари. Тюль подсвечивалась от них тусклым светом. По бокам — две старые пружинные кровати с новыми простынями. — Я не должен здесь быть, — выдохнул я. — Тогда почему всё ещё стоишь? — его голос прозвучал почти шёпотом. Он затянул верёвку спортивных шорт на бёдрах, и мой взгляд снова скользнул по его телу. Что я вообще делаю? Почему пялюсь? Я же врач, чёрт меня побери. Он сделал шаг ко мне. Всё остальное произошло само. Поцелуй — короткий, неловкий, без уверенности. Как у людей, которые слишком долго ждали, чтобы решиться. Не страсть — попытка убедиться, что оба ещё живы. Когда я отстранился, сердце билось в висках, а его глаза смотрели прямо в душу. — Мне пора, — сказал я, но не сдвинулся с места. Он только кивнул, и, когда попытался отойти, я зачем-то удержал его за запястье. Что я делаю вообще? В такие моменты кажется, что больше не принадлежу себе. Мозги говорят одно, а руки делают обратное. На лице у него появилась еле заметная улыбка — будто поймал меня на желании остаться рядом дольше. Он ничего не сказал, просто подошёл ближе. Рука коснулась моей талии — даже через халат чувствовалось тепло ладони. Я смотрел на него в упор. Наверное, выглядел испуганно. Он — спокойно. Этим спокойствием заражал и меня. Будто в этом не было ничего неправильного. Он не спешил. Давал мне решить. Каждый раз оставлял выбор за мной. Я мог уйти, но снова выбрал остаться. Целовать его было чем-то неподдельно настоящим. Мне было страшно даже думать о большем, когда одно прикосновение вызывало целый фонтан ощущений. Я лишь пальцами дотрагивался до медленно двигающегося подбородка, а его ладонь на мне замирала, будто боясь спугнуть момент. За приоткрытой дверью — холод и тишина. Между нами — тепло, заставляющее забыть о мире, таком враждебном. — Пока целую тебя, всё кажется правильным, — негромко сказал я, глядя в его уставшие голубые глаза. — Но как только прекращаю… — Из-за того, кто я? — Нет. Скорее из-за того, кто я. Он слабо кивнул и отступил. — Я ведь пытаюсь наконец стать по-настоящему врачом, после неудачной прошлой попытки, — проговорил я, стараясь удержать его внимание. — Я не твой уровень. — Что? — Зачем тебе связываться со мной? Постыдно. Наркоманы бывшими не бывают. Взгляни на меня. — Что ты несёшь? Я вовсе не об этом говорил! — Не парься, — отмахнулся он и натянул серый свитшот, пока я искал слова. Во мне боролось всё сразу — желание доказать, что он ошибается, и признание того, насколько сильно он меня трогает. Я сам пришёл, а потом сказал, что это неправильно. Слабак. — Я не считаю тебя уровнем ниже, — выдавил я наконец. — Ты мне кажешься интересным человеком. Думаешь, почему я рискую авторитетом? Шутки ради? — А мне откуда знать? Он сел на кровать, глядя на меня у дверного проёма. — Я постоянно хочу видеть тебя, разговаривать, смотреть. Ты… — Знаю. Мне тоже. Я слабо улыбнулся, он — в ответ. Стало чуть легче. Я пожелал спокойной ночи и вышел. Дверь за мной тихо закрылась. Шёл по коридору, притворяясь, что ничего не случилось. Делая вид, что не распирает изнутри. И вдруг — звук. Металлический щелчок. Неестественный, чужой. Я пошёл на него. Свет в конце коридора, где обычно темно. Дверь в лекарственную комнату была приоткрыта. Замок выглядел, будто его пытали: металл вывернут, древесина ободрана до серого слоя, как кожа, содранная ногтями. Из щели торчал кухонный нож — лезвие вонзилось прямо в замочную скважину, глубоко, с усилием. Деревянная ручка висела под углом, будто тот, кто вскрывал, не успел или не захотел её вынуть. Дверь держалась на честном слове: петли скрипели, края рассохлись, краска облупилась слоями — белый, потом бежевый, потом снова грязно-белый. Из темноты за дверью тянуло холодом и чем-то острым, металлическим — запахом спирта и лекарств, перемешанных с железом. Я застыл, глядя на этот импровизированный лом, и в голове прозвучало только одно: «Так взламывают не ради любопытства». Сделал шаг ближе. Нож дрогнул в щели, тихо скрипнув металлом. Сердце отозвалось тем же звуком. Толкнул дверь — она открылась с глухим скрипом. Запах ударил сразу: спирт, хлорка, стекло. Пол — в осколках ампул. Одна докатилась до ног. На столе — открытая аптечка, вывернутые ящики, пластиковые блистеры валялись, как мёртвая рыба на берегу. — Чёрт… — прошептал я. Первое, что сделал — схватил телефон. Позвонил дежурной медсестре. Она пришла через пару минут, испуганная, с ключами и фонариком. Я показал ей на дверь, и она только покачала головой: — Опять кто-то из них. Утро пришло без света. Серое, вязкое, с дождём, стекающим по окнам. Коридоры пахли мокрой одеждой и дезинфекцией. Пациенты переминались в холле, кто-то стоял у окна, кто-то шептался. В воздухе витало ощущение беды — плотное, невыветривающееся. Я стоял у стойки, держа в руках отчёт о ночном происшествии. Листы были влажные от пальцев. Не спал вовсе — только ждал, когда появится Иннокентий Павлович. Он вошёл без стука, хмурый, в мятом халате, с очками, сползшими на кончик носа. — Что у нас? — спросил тихо, будто всё уже знал. Я подал бумаги. — Взлом. Лекарственная комната. Пропали ампулы с фентанилом и часть морфина. — Камеры? — Не работали. — Замок? — С ножом в скважине, — выдохнул я, и в горле встал ком. Он снял очки, протёр их платком и на секунду прикрыл глаза. — Уведомим полицию. Пока — ни слова пациентам. Он прошёл мимо, а я лишь сухо кивнул. Бессонная ночь отражалась синяками под глазами и заторможенностью движений. — Кто был на посту ночью? — спросил он, не оборачиваясь. — Я. — И ты ничего не слышал? — Нет. Делал обход, но недолго… — «Недолго»? — повторил Павлович, и голос у него стал почти мягким, от чего стало только хуже. — Мир, ты понимаешь, что эта ночь могла стоить кому-то жизни? Я кивнул, не в силах сказать ни слова. — Извините, — вошла в кабинет без стука медсестра Ольга. — Александр Егоров пропал. Его одного нет, все остальные — на месте. Мы переглянулись с Иннокентием Павловичем, словно уже знали. — Кто-то видел, как он выходил из корпуса поздно вечером, в куртке поверх пижамы. Больше — никто. Мы поблагодарили Ольгу, и она вышла. — Сашка, Сашка… — выдохнул Павлович и опустился за стол. Мне стыдно было смотреть ему в глаза. Я подвёл всех. В столовой пахло кашей и чаем, но никто не ел. Мужчины сидели молча, женщины — напряжённые, с насторожёнными взглядами. Всё утро шли разговоры: «кого поймают», «кто сорвался», «зачем ему это». А я чувствовал, как эти слова будто били по мне лично. Как я мог поехать домой и спать спокойно, зная, что моя безответственность могла убить кого-то? Мне впервые захотелось курить, хотя последний раз я делал это в студенческие годы. Я остался в центре, хотя Иннокентий Павлович настаивал, чтобы я поспал. До следующей смены оставалось всего пять часов, и я решил подремать на диване в общей комнате, пока пациенты были на работах во дворе. Меня переполняла тревога за Сашу. Зачем он перечеркнул все свои труды таким нелепым поступком? Что, если умер от передозировки? Его организм ведь уже не имел прежней резистентности к препаратам. Я переворачивался с боку на бок, мучаясь от бессонницы. Когда сон приходил лишь на миг, тут же всплывали тревожные образы, и я возвращался к реальности. В комнате было мучительно светло. Солнце било в окно, и я утыкался носом в спинку дивана. Очередной кошмар — и я проснулся. Сердце стучало быстро. Слишком. И на секунду замерло от вида сидящего на краю дивана парня. Артур. — Ты как? — его шёпот. Он тоже выглядел измученным. Светлые волосы торчали в стороны, а свет из-за спины подсвечивал их. — Хуёво. Ни спать не могу, ни есть. — Я тоже… — вздохнул Артур, опуская голову. — Ты знал? — спросил я и медленно приподнялся на локти. — Нет, Мир, — его взгляд стал резким, словно я уколол вопросом. — Я бы сказал. Он говорил психологу, что хотел бы хоть раз ощутить ту лёгкость, но к медикаментам не вернётся. Мне говорил, что если выйдет — сорвётся. Но так многие говорят. Он так долго держался. — Это я виноват, что не уследил. Я поднялся, поправляя халат и оставаясь сидеть рядом. Глаза болели от света, и я потёр переносицу. — Мы оба виноваты. Но ведь… — он запнулся, задумался на мгновение. — Ты сам говорил: врачи — это те, кто подносит воду, но пить решаешь ты сам. Саня сделал свой выбор. Я лишь надеюсь, что он в порядке. — Я тоже… — Если вдруг захочешь поговорить с кем-то, или будет хреново — просто приходи. Ладно? — его голос был тихим, почти неуверенным. Я замер. Это ведь я должен оказывать поддержку, а не он мне. Я настолько не справляюсь? Хотя… чем мы отличаемся? Я ношу халат, но в таких местах, кто первым его надел, тот и главный. Все мы — люди. У каждого своя зависимость, своя боль. Мне удалось лишь слабо кивнуть. Артур поднялся и вышел, оставляя меня наедине с собой. Грань между мной и пациентами стиралась всё больше — не только из-за чувств к нему, но и из-за осознания, насколько мы все хрупки. Послезавтра на месте Саши мог оказаться я. Если бы удача отвернулась. Одиночество ведь не убивает сразу. Просто однажды делает тебя настолько тихим, что, даже если кричишь, — никто не слышит. Полиция уехала из центра к ночи, допросив всех — даже пациентов. Я ощущал такую усталость, что ноги подкашивались. Шагая по коридору к кабинету, видел, как всё плывёт: зелёная краска на стенах, белая побелка, потрескавшийся пол под кроссовками. Подташнивало от переутомления, но идти домой я снова отказался. Открыв окно настежь, сел за стол. От ветра страницы журнала зашевелились и зашуршали. Голова безвольно откинулась на спинку стула. Бумага тревожно дрожала, словно чего-то хотела. Я протянул палец, приподнял листок, и страницы перевернулись. Выпрямившись, я подпёр подбородок кулаком и стал читать заметки медсестёр. Пробежал глазами записи о Татьяне, пролистал дальше — наткнулся на раздел Саши. Имя: Егоров Александр. Возраст: 33 года. Поступил: после рецидива, 2-й курс реабилитации. Диагноз: зависимость от опиоидов (фентанил), в анамнезе — профессиональное выгорание, депрессивное расстройство. Особенности поведения: сдержан, рационален, склонен к самообвинению. Периоды замкнутости чередуются с эпизодами повышенной тревожности. Сон поверхностный, часто просыпается с жалобами на кошмары (видит умерших пациентов). Первые недели: адаптация прошла относительно спокойно. Активен в групповой терапии, помогает новым пациентам, проявляет эмпатию, охотно участвует в трудотерапии (сад, кухня). Наблюдается тенденция к «замещению вины заботой о других». 4–5 неделя: тревожность усилилась. Отмечает «ощущение внутренней пустоты», сниженный аппетит, навязчивые мысли о работе и утраченной профессии. Цитата из записи врача: «С. сказал: “Я помню руки той женщины лучше, чем собственные. Иногда мне кажется, что я всё ещё ставлю укол — но не знаю кому.”» Поздний период: несколько эпизодов бессонницы, раздражительности. В записях дежурных медсестёр — жалобы на боли в мышцах, потливость, дрожь, головную боль. На фоне усталости — просьбы о снотворных, которые не были выданы. Отмечалось навязчивое внимание к кабинету медикаментов, дважды замечен в коридоре ночью. После предупреждения отреагировал спокойно, извинился. Последняя запись перед исчезновением: «На вечерней группе говорил мало, но слушал. После — остался один в холле. Смотрел в окно, сказал: “Иногда хочется просто заснуть и проснуться там, где ничего не болит, где снова всё легко и просто.”» Следующая запись (дежурного врача): 02:15 — обнаружено отсутствие ампул фентанила (5 шт.) и морфина (2 шт.). Е.А. не найден в спальне. Камеры фиксировали движение в коридоре около 01:40. Предположительно покинул корпус в халате и куртке. Карандашная приписка на полях — рукой Иннокентия Павловича: «Возможен суицидальный риск. Не оставлять без наблюдения.» Я провёл пальцем по строкам — и поймал себя на мысли, что грею холодную бумагу, будто это поможет. Саша всё ещё где-то здесь. Или уже нет. В окно тянуло влажным холодом. Снаружи шумел ветер, цепляясь за ржавые трубы, будто кто-то тихо звал. Я усмехнулся, представив, как крысы перешёптываются по вентиляции. В тишине слышался только свист ветра, и я задумался: если бы Саша сбежал, куда бы пошёл? Вокруг — только лес. Автобусы не ходят. Холод. Он же не безумец… или безумец? Я поднялся, закрыл окно со звоном стекла, взял телефон и сунул в карман халата. Щёлкнул замок, и я снова пошёл по коридору. Из общей комнаты доносился шорох и тихие ноты — Бах, прелюдия до мажор. Я толкнул дверь. В комнате горел свет лампочки. Артур сидел спиной ко мне за синтезатором, напротив — Лиза, растянувшись на диване, улыбалась и махала рукой. Я кивнул ей и взглянул на Артура. Он повторял первые такты прелюдии — уже не сбивался. Пальцы шли увереннее, дыхание музыки становилось ровным, живым. Звук стал мягче, спокойнее, будто тот наконец перестал бороться с клавишами. — Мой любимый доктор пришёл, — блаженно улыбнулась Лиза. Иногда её широкая улыбка пугала: рот казался слишком большим. — Привет, — кивнул я коротко ей. — Я хотела у вас кое-что спросить, — начала она, свешивая голые ноги в коротких шортах с дивана. Её колени были болезненно худыми, как и всё её хрупкое тельце. — Да? — скрестил руки на груди я, готовясь услышать что-то провокационное — она всегда задавала вопросы, которые вводили меня в ступор. В прошлый раз та спросила Иннокентия Павловича, прибегает ли он к использованию виагры. Тот ответил ей: «Конечно, только когда читаю отчёты Минздрава. Иначе сердце не выдержит». — У вас такие волосы светлые. Это ведь не ваш цвет? — Нет, не мой. Артур усмехнулся, но не взглянул на меня, лишь перелистнул страницу книги перед собой. — А какой тогда ваш? — Тёмный. — Ну да, глаза у вас такие… глубокие, карие, — сказала она, чуть подаваясь вперёд. Смотрела снизу вверх, из-под тёмных ресниц, и в этом взгляде было что-то нарочито доверчивое. Тушь под глазами чуть размазалась, а когда она наклонилась ближе, тонкая ткань майки натянулась на груди, будто нарочно напоминая о её теле — небрежно, почти случайно. — И вы сами волосы осветляете? Я раньше тоже, — провела она пальцами по выжженным прядям. — Да, на коротких проще, — ответил я и отвёл взгляд. Она тянула внимание на себя, и я боялся, что любое слово можно будет истолковать иначе. — А можете мне так сделать? — Лиз, поди к дежурной, узнай кое-что для меня лучше. — Что же? — Спроси, проверяли ли они подвал. Может, Саша там. Музыка оборвалась. Лиза кивнула и, вальяжно поднявшись, вышла. Её шаркающие сланцы стихли только у лестницы. — Мне кажется, они проверяли, — послышался негромкий голос парня. — Я тоже проверял. Я встал позади него, глядя через плечо в раскрытую книгу — раздел назывался «Доверие звуку». — Просто подумал, куда бы он ушёл? В лес? — Говорят, видели кого-то в пижаме и куртке, но у него она в шкафу, — ответил Артур, поворачивая голову набок. — Я думал про чердак, но откуда бы он взял ключ? — Они только у меня и у Иннокентия Павловича. — А где твои? Я полез рукой в карман халата, доставая оттуда большую связку ключей, но всё ещё не знал, какой от чего. Артур развернулся ко мне лицом, перекинул ногу через стул и, опершись грудью о спинку, посмотрел на меня. — Смотри, — начал он, касаясь моей руки своими и перебирая ключи один за другим. Я скользил взглядом по его прямой линии носа и еле шевелящимся губам, пока тот рассуждал: — Вот этот точно от кухни. Тут холодильники, это столовая… А это что? Каморка, наверняка. Дальше идёт второй этаж… Вот он. Этот ключ от чердака, я помню, он самый ржавый. Артур взглянул на меня снизу вверх. Я слегка качнул головой в ответ, рассматривая связку ключей на своей ладони. — Зачем бы он взял ключ от чердака, но не от медблока? — А Палыч проверял свою связку? Я пожал плечами, кидая ключи в карман и доставая оттуда мобильный. Артур наблюдал за мной умиротворённо, и стоять так близко к нему было предательски волнительно, хотя я ведь просто стоял, но мои колени подрагивали. Мы даже не соприкасались, а они будто после пробежки подёргивались. — Алло, Мирослав? — послышался напряжённый голос Иннокентия Павловича. — Доброй ночи, простите, что беспокою. — Что опять случилось? — Ничего… Просто хотел спросить, где ваша связка ключей. — Со мной всегда. Подожди… да, вот она. — Там есть ключ от чердака? — Чердака? Ну, тут от всего есть. — Ладно… — сдался я. Наверное, не туда мы копнули. Я хотел было пожелать ему спокойной ночи, но тот внезапно продолжил: — А нет, того ключа нет… Странно. Всегда висел последним, у брелка. — А ключ от медблока?! — А этого у меня не было никогда. Я прячу его в кабинете и никому не говорю, где именно, чтоб ненароком никто не выкрал. — Ладно, извините ещё раз. До завтра. Я сбросил, и Артур уже понял по моему лицу, что что-то сдвинулось. Мы бросили всё и поспешили наверх. На третьем этаже, у самого конца коридора, начиналась узкая металлическая лестница, ведущая к небольшой дверце на чердак. Артур поднялся первым, дёрнул за ручку — дверь не поддалась, лишь глухо звякнула в петлях. — Она изнутри запирается? — Да, — кивнул Артур, перебирая связку ключей, звоном разносящихся по лестничной клетке. Наконец он нашёл нужный, вставил в скважину и провернул. Дверь с глухим скрипом поддалась, и он начал подниматься выше. — Дашь телефон? — бросил он через плечо. — Конечно, — кивнул я, включил фонарик на смартфоне и протянул ему. В тот момент сердце у меня будто остановилось. Артур светил фонарём, медленно осматривая пространство впереди, но я видел лишь его ноги в серых спортивных штанах, качающихся от света. Он шагнул выше, остановился и тихо позвал: — Саня… ты?.. Ответа не было. Только глухой шелест, будто кто-то пошевелился в глубине. — Чёрт… — прошептал он и вдруг метнулся вперёд. Лестница, и без того держащаяся на честном слове, задрожала, жалобно скрипнув под его весом. — Зови медсестёр, Мир! Быстро! — крикнул он. Я стоял, не веря, что он действительно кого-то там увидел, и лишь спустя секунду сорвался с места. Ступени гулко отдавались под ногами, когда летел вниз, перескакивая через две, чувствуя, как адреналин гудит в висках. Мы поднялись на чердак почти бегом. Медсестра, запыхавшись, держала аптечку с ампулами налоксона, а у меня дрожали руки — будто не от страха, а от пронизывающего холода. Дверь осталась приоткрытой, и из темноты тянуло тяжёлым запахом — пыль, сырость, что-то металлическое и слабый, сладковато-горький дух медикаментов. Я первым просунулся внутрь. Фонарик в руке дрожал, луч скользил по балкам, по обшарпанным коробкам, по брезенту, свёрнутому в углу. Там, у стены, сидел Артур — на корточках, светя телефоном перед собой. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрыты. — Здесь, — тихо сказал он, не отрывая взгляда. Я подошёл ближе. Свет поймал фигуру у стены: Саша сидел, прислонившись спиной к холодной стене, нога подогнута, голова свесилась набок. Кожа у него была белёсая, губы посиневшие, на ресницах осел иней пыли. Рука безвольно лежала на колене, рядом — пустая ампула и шприц. От него шёл еле ощутимый запах фентанила — химически сладкий, вперемешку с сыростью и пылью. — Саша, — позвал я негромко, опускаясь рядом. — Слышишь меня? Он шевельнулся, веки дрогнули. — Я… просто хотел уснуть, — едва различимо прошептал он. Медсестра уже стояла на коленях, доставая шприц. Я придерживал его голову — кожа ледяная, мокрая от испарины. Артур светил прямо в лицо, молча, не мигая. Чердак был насквозь холодный, продуваемый ветром, и каждый наш выдох превращался в облачко пара, медленно растворяющееся в слабом свете фонаря. Пыль стояла в воздухе густо, как дым, оседая на плечи и волосы, и всё вокруг казалось неподвижным — балки, брезент, дыхание. Только редкие звуки нарушали тишину: вдох, выдох, короткий хрип. Потом — укол, лёгкий толчок воздуха в вену, и тишина снова сомкнулась, будто чердак на миг задержал дыхание вместе с нами. Через несколько секунд грудь Саши дёрнулась, будто изнутри вырвался звук. Он закашлялся, сделал судорожный вдох. Медсестра выдохнула: — Есть пульс. Слабый, но есть. Я посмотрел на Артура — тот всё ещё держал фонарь, находясь в каком-то ступоре. Он смотрел на Сашу, будто на того, кто выбрался из-за грани. Внизу кто-то звал, шаги гулко отдавались по лестнице, но здесь, под крышей, всё ещё стояла тишина — холодная, вязкая, пахнущая фентанилом, пылью и ранней весной.

***

Воздух в центре стал мягче — в нём впервые за зиму чувствовалось что-то живое. Днём солнце подолгу держалось над крышей, и даже стены, казалось, прогрелись изнутри. К вечеру температура всё ещё падала, но окно в холле оставалось открытым — первый по-настоящему тёплый вечер не хотелось запирать. Я сидел рядом с Артуром за синтезатором. Воздух двигался лениво, пахнул сырой землёй и талым снегом. Где-то за окном звенели капли — с крыш падали последние сосульки. Артур тихо играл Шумана, “Маленькую песню”. Простая, почти детская мелодия повторялась раз за разом, ровно и спокойно, как дыхание. Он морщился, каждый раз будто сдерживая раздражение от этой простоты, но всё равно возвращался к началу. — Слишком чисто, — пробормотал он, отпуская клавиши. — Как будто не про жизнь вообще. — А может, именно про неё, — ответил я, глядя в окно. Артур показался задумчивым. Пальцы снова нашли нужные ноты, и музыка зазвучала мягче. Его плечи постепенно опускались, дыхание выравнивалось, но на уме было что-то тяжёлое, и его нахмуренные брови это выдавали. Снаружи тянуло тёплым ветром. В окно залетала первая ночная моль, мотаясь вокруг тусклой лампочки, а Артур смотрел на свои руки, на белые клавиши под пальцами, как вдруг отвлёкся на насекомое. — Эй, ты как? Хочешь, паузу сделаем? — спросил я, сидя рядом и ощущая, как лопатка затекла от одного и того же положения на неудобном стуле. — Сашу обещали обратно привезти через неделю? Уже три дня прошло. — Да, через неделю вернут сюда, но на строгий контроль, и… — Знаю, не впервые такое вижу. Сам проходил, — тихо добавил Артур, переводя взгляд на клавиши под пальцами. — Можно я тебя кое-что спрошу, а ты мне честно ответишь? Артур взглянул на меня и слабо кивнул. Мы смотрели друг другу в глаза, продолжая разговор. — Ты часто ощущаешь сомнения в том, что стоит бороться? Возникают ли у тебя мысли, что проще сдаться снова? — Всё реже и реже. Мне показалось, он отвечал честно, и я слабо улыбнулся ему, кивая одобрительно. — Я сказал это тебе не как врачу, если что. — А как кому? — Как приятелю. Другом я тебя не назвал бы, — он улыбнулся, а я приподнял бровь вопросительно, ожидая продолжения. Между нами зависла тишина, пока он снова не вернулся к синтезатору. — Иногда я думаю, что мы играем одно и то же, только по-разному слышим. Он начал наигрывать ту же задорную мелодию, опустившись на тон ниже, и та звучала чуть более лирично, с ноткой какого-то трагизма, когда тот играл нарочно плавнее. — И знаешь, — он запнулся, и палец начал повторно жать на одну и ту же клавишу, словно мир застопорился, — хотелось бы мне знать, как ты слышишь меня. Пальцы двигались быстрее, звук поднимался, будто что-то внутри рвалось наружу — не громко, но с нестерпимым напряжением. — Я всё время думаю, — продолжил он, — если бы можно было просто… остаться в этом. В том, что рядом кто-то есть. Не нужно ничего объяснять, не нужно спасать. Просто быть. Он усмехнулся, и в музыке появился нервный оттенок, лёгкий фальшивый аккорд, как вздох. Я молчал. Только смотрел, как Артур поднимается всё выше по нотам — звук становился почти пронзительным, и вдруг резко оборвался. Он провёл пальцами вниз по клавиатуре — стремительно, до самой низкой ноты, — звук глухо ударил в воздух, и Артур коротко выдохнул с усмешкой. — Вот и всё, — сказал он негромко, будто сам себе. Он откинулся на спинку стула, глядя в окно. Там уже темнело, и последние отблески неба отражались в стекле — как два силуэта, сидящих рядом, но не касающихся. Музыка всё ещё дрожала в воздухе, тихим отголоском того, что он не смог сказать словами. — «Как я слышу тебя»? — решил переспросить я негромко. — Что ты правда обо мне думаешь? Тебе меня просто жаль? Ты анализируешь меня и мои слова как врач или как человек? — Нет, я не испытываю к тебе жалости, но испытываю чувство несправедливости, и от этого — злость на жизнь. Однако, — я перевёл взгляд на его с любопытством смотрящие на меня глаза, — какими бы ни были те события, они и слепили тебя такого. — Такого? Я поставил локоть на стол, мизинцем задел самую верхнюю клавишу и, будто скользя вниз по гамме, медленно пошёл к нижним нотам, повторяя его манеру повествования, но от верха вниз. — Сначала мне показалось, что ты простой потерянный парень, но чем больше тебя узнаю, тем больше вижу, — палец остановился на середине, на так называемой точке равновесия, задерживаясь на среднем “до”, будто на вдохе, прежде чем отпустить всё в тишину, — тем больше вижу глубину. Я бы хотел узнать тебя, если б ты позволил. — Зачем тебе это? — спросил он, пока я метался взглядом по белым клавишам синтезатора, будто сам в себе выискивал ответы. — Мне это нужно не как врачу. Артур чуть отвернул голову, затихая, и сначала я думал, что он обдумывает ответ, но вскоре заметил тревожное подёргивание его колена. — Мне кажется, тебе там не понравится — в моей глубине. — Позволь мне самому решить. Мы переглянулись. Кажется, он удивился моей решимости. С тех пор, как Саша едва не погиб из-за своей фатальной ошибки и слабости, мне стало страшно, что однажды я найду в таком же состоянии и Артура. Иннокентий Павлович предупреждал: после тишины всегда приходит буря. Я доверял Артуру и видел в нём силу, но ведь и я мог ошибаться — фатально. Мне не хотелось оставлять судьбе ни единого шанса: я хотел нырнуть за ним, попытаться вытащить его оттуда. Словно вдруг уверовал в себя — но не как во врача. — Мне кажется, я убил своего лучшего друга. Он сказал это внезапно, но настолько спокойно, будто носил в себе эту правду годами и только сейчас решился произнести её вслух. — Что ты имеешь в виду? — переспросил я тихо. — Я не заметил, как он начал тонуть в наркоте. Иногда даже сам давал ему кислоту, думая, что тот просто развлекается, как я. И даже когда он уже сходил с ума, я не пришёл на помощь, не спросил, не сделал ничего — только беспокоился о себе и своём временном спокойствии. Артур говорил всё так же ровно, но к концу голос начал подрагивать, и он замолк, чтобы набрать воздуха и сил. — Его психика не выдержала. Он бредил. После того, как мы хапнули по последней, я спокойно проснулся и отрезвел, а он — нет. — От кислоты передозировки же не бывает? — LSD не угнетает дыхание и сердечную деятельность, как опиоиды или алкоголь, но… срыв психики происходит. — Ты ведь попал сюда с тем же амфетаминовым психозом, так? — Мне показалось, что я заслужил ту же участь. Но, увы, — усмехнулся он, устремляя взгляд в сторону окна. — Я жил в аду, в своём собственном, сходя с ума. Видел тени, путал сон и реальность, начались раздвоения. Я смотрел на самого себя и испытывал отвращение. От его слов становилось больно, но я лишь молча слушал. Хотелось обнять его, но тело будто оцепенело. — Я пробыл здесь почти год, потом вышел — и понял, что жить дальше не получается. Словно не могу встать с той ноги. Будто нет будущего, нет сил терпеть нормальность и понимать, что я один. Жека умер, а я — здесь. Ломаюсь, как алюминиевый прут, но не переламываюсь. — Ты спас Сашу. Если бы не ты, я бы ни за что не понял, где он мог прятаться. Может, тебе было суждено попасть сюда, чтобы спасти его? Что, если в этом смысл смерти твоего друга? Он повернул голову ко мне, заглядывая в глаза, а я смотрел в ответ. Свет лампы отражался в его взгляде, будто в воде. Голубой цвет переливался тонко, живым стеклом — то холоднее, то теплее, в зависимости от того, как колыхалась лампа под потоком воздуха. Иногда в них вспыхивало желтоватое отражение, и зрачки становились почти прозрачными — как лёд, сквозь который пробивается пламя. Где-то на грани между светом и тенью взгляд дрожал — не от страха, а будто внутри него шевелился слабый остаток жизни, цеплявшийся за этот хрупкий свет. Я наконец решился и обнял его, оторвав спину от стула и замирая на месте. Его плечо касалось моей груди, и ладонь легла к нему на затылок — в мягкие, тёплые волосы. От них пахло чем-то простым и живым — чистотой, чуть выветрившимся шампунем, слабым запахом ночного воздуха. Этот запах был человеческим, почти домашним, и от него внутри стало тихо, как будто всё, что дрожало во мне, наконец нашло место, где можно остановиться. Его рука обняла меня в ответ, лёгкая, но решительная, — между лопатками. Кажется, я слышал биение его сердца… или это было моё? Не важно — оно билось быстрее. Хотелось унять его боль, впитать её в себя, словно тогда вес её стал бы не таким непосильным, и он смог бы всплыть из этого океана депрессии. Если бы я только мог, забрал бы её всю. Меня распирало от необъятного чувства нежности, выхода которому не находилось так долго, и простые объятия вдруг подарили мгновение покоя — как будто через них вышло всё, что во мне копилось. Шаги в коридоре вырвали нас из объятий. Мы переглянулись, без слов прощаясь на какое-то время снова. Он лишь прошептал: «Спасибо». И всё вернулось в привычную тишину — он продолжил играть Шумана, а я наблюдал за движением его пальцев. — Мирослав, можно вас на секунду? Дежурная не справляется, — выпалила взволнованно Светлана, заглянув в комнату. Мы с Артуром переглянулись и сразу поднялись, следуя за ней по коридору. Светлана — женщина средних лет, тихая, замкнутая, обычно возилась в саду и редко вмешивалась хоть во что-то. Если уж она пришла — значит, действительно серьёзно. Чем ближе мы подходили к концу коридора, где из-под двери пробивался свет, тем громче становились женские голоса. По пути я велел выглянувшим из комнат пациенткам закрыть двери и лечь спать. Когда я вошёл в комнату Натальи и Лизы, воздух будто дрожал от крика. Медсестра тщетно удерживала Лизу — та вырывалась, взъерошенная, с покрасневшими глазами. Перед ней стояла Наталья — прямая, неподвижная, словно каменная. Губы едва шевелились, но в голосе звенела сталь. — Ты и есть пример блудницы, — говорила она ровно, почти торжественно. — Женщина, живущая только телом. Думаешь, Бог не видит? Видит. Вся твоя красота — пыль, грех и ложь. — Да пошла ты со своим Богом! — сорвалась Лиза, вырываясь из рук медсестры. Волосы упали ей на лицо, плечи дрожали. — Что ты вообще знаешь обо мне?! Я хотя бы живая! А ты сдохла вместе со своим мужем! — Я верна себе, — холодно ответила Наталья. — А ты — потерянная. Не знаешь, что такое любовь, только похоть и стыд. Лиза метнулась вперёд, ударила локтем медсестру, та вскрикнула. — Не называй меня так! — крикнула она хрипло. — Ты не имеешь права! Никто не имеет! Я перехватил Лизу за запястье за секунду до того, как та ударила бы в лицо соседку — кожа горела, пульс бился в пальцах. — Хватит, — сказал я резко. — Всё! Она обернулась — глаза мокрые, как стекло, губы дрожат. — Она сказала, что я безнадёжная, — прошептала, будто оправдываясь. Наталья стояла, сцепив руки перед собой так крепко, что побелели костяшки. — Я сказала правду, — произнесла устало, но твёрдо. — Ты грязная шлюха. — Замолчи, — сказал я строго. Она взглянула на меня, словно очнулась. Взгляд дрогнул — на мгновение в нём мелькнула растерянность, живое, человеческое. Медсестра усадила Лизу на кровать. Та тяжело дышала, будто после бега. Я стоял между ними. Воздух был густой от жара, пота, дешёвого шампуня и обиды. Казалось, стоит кому-то выдохнуть — всё снова вспыхнет. За окном трещали ветви под ветром, и эта внешняя тишина только подчёркивала напряжение. — Вы меня затыкаете, — заговорила Наталья, глядя прямо на меня. — А эта… — она запнулась, — эта мерзавка всем рассказывает, что спит с вами. Я не дрогнул. — И вы в это верите? — спросил я спокойно, но твёрдо. — Нет, но… — Тогда к чему это всё? — перебил я. — Пусть говорит, что хочет. Это не повод оскорблять человека. — Затем я повернулся к Лизе, рявкнув: — А ты — к главврачу в кабинет. Сейчас же. Артур подошёл к дежурной медсестре, державшейся за нос, куда пришёлся удар локтем, и спрашивал, как она себя чувствует. Я же ринулся по коридору. За мной слышались частые шаги девушки — она была ниже ростом, и ей приходилось почти бежать. Лиза сидела в кресле напротив стола, обхватив колени. Волосы падали на лицо. Всё её дерзкое, вызывающее исчезло — осталась только усталость и дрожь в пальцах. Я присел рядом, на край стола, не касаясь. Несколько секунд мы просто молчали. — Зачем ты это сказала? — спросил я наконец. — Что тебе даёт ложь о нас? Она чуть усмехнулась, но без веселья — устало, почти больно. — Ничего. Просто хотелось, чтобы хоть кто-то думал, что меня можно хотеть. Помолчала и добавила тихо: — Мне всё время кажется, что если обо мне не говорят, меня как будто нет. Я исчезаю. Пальцы сжались крепче. — Я не могу быть одна, Мир. Я не умею. Мне уже не нужны ни таблетки, ни алкоголь. Только бы кто-то… просто был рядом. Хоть иногда. Я посмотрел на неё — на лицо, где под глазами темнели следы от туши и бессонницы. — Лиза, — сказал я спокойно. — Ты никогда не одна. Она коротко хмыкнула. — Конечно, вы все так говорите. — Нет, — я покачал головой. — Просто ты не рядом с собой. Она подняла глаза, непонимающе. — Пока ты не примешь себя — пока сама себе не станешь домом, — все остальные будут приходить не к тебе, а к твоей пустоте. Они будут греться возле неё, пользоваться твоими слабостями и уходить, когда там станет холодно. А ты останешься с обломками, думая, что тебя снова бросили. Она молчала, потом едва слышно сказала: — Мне страшно быть с собой. — Всем страшно, — ответил я. — Но без этого нельзя научиться быть с кем-то по-настоящему. Ветер хлопнул ставней, и комната на миг содрогнулась. Лиза подняла взгляд, губы дрогнули — не в улыбке, а в том едва заметном движении, когда человек впервые перестаёт притворяться. Я поднялся. — Попробуй завтра хотя бы не убегать, — сказал я тихо. — Иногда тишина — это не наказание, а место, где можно наконец услышать себя. — Мир, — внезапно позвала она, и я обернулся, пряча руки в карманах халата. — Я и правда безнадёжна? — Это можешь решить только ты. Ни Татьяна, ни я — никто другой. Лиза слабо кивнула, опустив глаза, и я подумал, что стоило бы говорить с ней чаще. Своей дерзостью и наглостью она отталкивала людей, хотя, казалось, только и стремилась обратно — к ним. Я пока не знал, действительно ли ей нужен кто-то, или она просто жаждала внимания — по крупицам, от всех подряд. Она казалась мне моей противоположностью. Я связывал это с тем, что в детстве получил достаточно тепла, а судя по её делу, Лиза потеряла обоих родителей рано и выросла с бабушкой и дедом, которые воспитывали её нравоучениями, но не любовью. В пятнадцать у неё уже была зависимость от алкоголя, в восемнадцать — «химка». Соли, а конкретно мефедрон, вызывали у неё резкую депрессию, тревогу, бессонницу. Как и многие «химики», она была рассыпана изнутри. На вид ей можно было дать лет двадцать пять, и я удивился, когда узнал, что ей всего двадцать один — ровесница моей младшей сестры. Когда же она успела столько раз сломаться? После того как Сашу нашли, на душе снова воцарилось спокойствие. В прошедшие дни, кроме работы, в жизни моей почти ничего не было, но я не ждал выходных. Начал замечать, что мне нравится быть здесь, в центре. Я чувствовал себя нужным. Каждое занятие с Артуром вдохновляло — всё чаще казалось, что моё призвание не в том, чтобы лечить, а чтобы слушать. Может, стоило и правда переводиться на психотерапию. В субботу в музыкальной академии был день открытых дверей, и, поднявшись «рано» после ночной смены и пяти часов сна, я сидел в машине под обогревателем, слушал обеденное радиошоу и бесконечно зевал. Иногда, глядя в зеркало, пугался своего отражения — будто я сам, но другой: тело проснулось, а душа ещё нет. — Привет, Миш, — ответил я на звонок Маши, которую шутливо звал Мишей после пары опечаток в мессенджерах. — Доброе утро, как ты там? — Да ничего, живой ещё, — сказал я, зевая в который раз и следя за монотонной дорогой. Город с редкими пешеходами и светофорами хоть как-то бодрил. — Приходи вечером на ужин. Мы с Андреем закажем еды. Или, если приедешь пораньше, приготовим нашу пиццу. — Миш, я буду занят. Не знаю, во сколько получится подъехать… — Чем занят? Я думала, спасаю одинокого братца от тоски. У тебя там что, свидание? — Да нет… — замялся я, постукивая пальцами по рулю, не зная, как объяснить. — Или да. И да, и нет. — О, ледник оттаял! Наконец-то! — засмеялась она заразительно, и я невольно усмехнулся. — Кто он? — Блин, давай без вопросов. Это сложно в двух словах рассказать. — Тогда в трёх. У меня время есть. — Не думаю, что сейчас стоит это рассказывать. Прости, напишу позже, когда смогу заехать. Но это точно будет не раньше шести вечера. — Хм… — Маша любила быть в центре событий и немного растерялась, когда я что-то утаил. — Если вечером не расскажешь, я обижусь. — Не плачь, всё расскажу, — соврал я, хотя и сам не знал, расскажу ли. Почему я просто не сказал, что еду по работе сверхурочно? Это ведь и было правдой в сухом остатке. Но где-то внутри я понимал: воспринимаю эту поездку совсем иначе. В последнюю очередь — как обязанность. Мне хотелось провести с ним время снова, без чужих глаз и ушей, без кодекса врача и распорядка дня. По центру уже шли слухи, будто у меня появился любимчик. Когда приехал за Артуром, пациенты были на прогулке, и я не мог не выйти, чтобы поздороваться. На улице наконец потеплело, солнце пригревало, и я надел тёмные очки — они не только защищали от света, но и скрывали синяки под глазами. — Мирослав! — хлопнул в ладоши Иннокентий Павлович и широко улыбнулся. Он сидел на лавочке с медсестрой и даже поднялся, чтобы пожать мне руку. — Везёшь нашего музыканта к оркестру? — Здравствуйте, — слегка улыбнулся ему я в ответ. — Ну, что-то вроде того. — Спасибо тебе ещё раз, — похлопал он меня по плечу и заглянул в глаза. — С тех пор, как Сашка сорвался, Артур поник. Меня любые скачки в его настроении пугают. Как бы он сам не подумывал вернуться. — Бросьте, — отмахнулся я, хмурясь, ведь самому было немного страшно. — Думаешь, глупости? — Конечно. Мне кажется, он сильный. — Дай Бог, Мирослав… — выдохнул он, покачивая головой и оборачиваясь в сторону корпуса. Артур вышел с руками в карманах пухового безрукавника и поприветствовал меня взглядом и коротким кивком. Я сделал то же. Он, как всегда, был по-спортивному одет, и сегодня я решил соответствовать ему. — Вы прямо как на пробежку, — сказала с улыбкой пожилая медсестра Лидия, держащая в руках остывшую кружку чая. В её голосе слышалась привычная усталость, а глубокие морщины вокруг глаз делали выражение лица мягким, почти добродушным, хотя в самом взгляде таилась лёгкая сухость, будто доброта эта давно превратилась в обязанность. — Может, так и есть, — пожал я плечами, переминаясь с ноги на ногу в кроссовках. Артур поправил бейсболку и окинул меня взглядом. — Он за мной повторяет, на здоровый образ жизни перешёл, — с усмешкой добавил он. Все улыбнулись, понимая, насколько двусмысленно это прозвучало, а я только закатил глаза и похлопал его по плечу, мол, нам пора. Лиза подбежала к забору и попросилась с нами, словно ребёнок, а я с сожалением соврал, что едем по делам и в следующий раз обязательно вывезу именно её. Хотя, если честно, слабо это себе представлял… Я побаивался её игривости. Стоило бы отвернуться — и она, кажется, уже запрыгнула бы ко мне на колени. Тогда я подумал, что, наверное, её и не выпустили бы: она ведь всего два месяца в центре после повторного срыва, и настроение у неё всё ещё нестабильно. Говорили, что она курит. Никто не относился к этому серьёзно — курили многие, это был единственный способ сбросить напряжение и «принять» хоть что-то не запрещённое. Но, как мне казалось, на первых месяцах терапии это всё-таки неуместно. Я не знал, курил ли Артур, но табаком от него никогда не пахло. Мне, впрочем, было безразлично: я и сам мог закурить, когда пил с друзьями, но случалось это редко. Зависимости у меня не было. — Слушай, — начал я, попивая уже холодный кофе из пластикового стаканчика, купленного сорок минут назад по пути. На вкус он теперь был ни к чёрту, и я скривился, забывая, о чём хотел спросить. — Что там? Моча ослиная? — усмехнулся Артур, глядя на мою физиономию. Он сидел спереди, щурясь от яркого солнечного света, и наклонял голову вперёд, скрываясь в тени кепки. — Ну и сравнение, — рассмеялся я, ставя стакан обратно между сидениями и зарекаясь больше его не трогать. — Хотел спросить: откуда пациенты сигареты берут? Передачки от родственников? — Проще. Персонал покупает за процент. — Серьёзно? Кто же? — Не скажу, Цербер, — ухмыльнулся он. — А то выстроишь всех, а прилетит мне. — Да ладно, сигареты — часть допустимого компромисса: способ не дать людям взорваться. Я ведь понимаю. Просто любопытно. — А ты бы покупал, если бы просили? — заметил я на себе его взгляд, но пока сосредоточился на дороге. Не мог вдоволь насмотреться, поэтому смотрел вполглаза — будто краем. — Нет, не стал бы. Некоторым вообще нельзя прибегать даже к лёгким формам зависимости. А если начнёшь выбирать и давать «избранным» — появятся обиды. Да и перекупать начнут через тех, кому доверия больше. То есть, если покупать, то всем, а это уже бред. — Ты законченный оптимист. Многие из работников центра видят в нас просто мусор. Наркоманов, которые всё равно сорвутся. — Не фантазируй. — Я своими ушами слышал. Какие тут фантазии? — Кто тебе такое говорил? — Медсёстры особо не сдерживаются. Лидочка, например, Сашу всё время «торчком» называла. Меня — «щенком». Не скажу, что это совсем уж неправда, но… — Чего? Лидия? Пожилая женщина с гулькой? Она ведь как божий одуванчик! — удивился я, поглядывая на Артура и ожидая, что тот пошутил. — Та самая. Она только при начальстве добрячка, а с нами не церемонится. — Почему вы никому не говорите? Это ведь неуважение, такого быть не должно. — Мир, я тебя умоляю, — махнул он рукой, отворачиваясь к окну. — Ты где работаешь — в бесплатном рехабе или в каком-то другом мире? — И что же теперь? Людей с грязью мешать? Знаешь, в чём проблема нашего менталитета? — я кинул на него короткий взгляд, по-прежнему держа руки на руле, проезжая мимо первых жилых домов. Мы приближались к городу. — В чём? — Мы глотаем всё, что нам кладут в рот. Власть — выбранную кем-то, хамство, абсурдные законы. А за закрытыми дверями плачемся, какой мир несправедливый. Может, пора начать с мелочей — и стоять за себя? Если каждый будет таким, то ноги о нас вытирать станет неудобно. — Ты правда думаешь, что стоит ставить на место старушку? Горбатого только могила исправит. — Да, я правда думаю, что стоит попытаться. Я поддержу. — Ну, хорошо, революционист, — негромко сказал он. Сон как рукой сняло. Мы обсуждали общественные проблемы, припоминая истории из жизни — то смеясь, то возмущаясь. Время в дороге пролетело незаметно, и вот мы уже подъехали к академии. Артур знал, что чтобы поступить сюда, нужно сначала окончить музыкальное училище при консерватории. Его не волновали дипломы и регалии — он просто хотел учиться. Когда мы остановились перед высоким фасадом цвета старой охры с белыми карнизами и арочными окнами, он, кажется, впечатлился. Над центральным входом — колонны, уходящие вверх к треугольному фронтону, где когда-то были выбиты латинские буквы, теперь чуть выцветшие от дождей. Кованые решётки на окнах, массивные дубовые двери с потёртыми ручками, широкие лестницы внутри, истёртые подошвами музыкантов — всё дышало историей. Казалось, каждая ступень хранила чей-то страх перед экзаменом. Внутри толпились студенты, пришедшие послушать своих одногруппников, и абитуриенты — такие же восторженные, как и он. Мне нравилось видеть его улыбку — детскую, чистую, будто ничего и не было, будто он не побывал на дне и не оттолкнулся от него дважды. Эти юные ребята вокруг даже не догадывались, через что прошёл этот парень. На концерте он внимательно слушал музыкальные партии, и мы иногда перешёптывались — то усмехаясь, то восхищаясь услышанным. Он время от времени снимал бейсболку, приглаживая волосы и натягивая её обратно, и даже в этой его привычке было что-то притягательное. Артур смотрел на сцену, а я — на него, не в силах отвести взгляд. Мне начинало быть страшно, насколько сложно было не смотреть. Может, это слишком? Я пытался сосредоточиться на музыке, но стоило ему сказать мне что-то на ухо — и снова ловил себя на том, что наблюдаю за профилем его лица. После концерта мы взяли кофе и прошлись вокруг здания консерватории. Ветер с Мойки пролетал через площадь, ударяя в колонны, и казалось, будто само здание поёт — глухо, низко, как старый инструмент, всё ещё помнящий свою музыку. Дни становились длиннее, и темнело чуть позже. Свет был холодным, отражался в лужах и на остатках снега — всё казалось покрытым серебристым фильтром. Ветер пах талым льдом и железом. Лампы зажигались раньше, чем хотелось, и город выглядел так, будто сам не решил — наступает ли весна, или просто кончилась зима. В разговорах с ним я забыл о сестре, о телефоне в кармане. Мы бродили вдоль Мойки, любуясь видом Петропавловской крепости с другого берега. Тонкий шпиль собора тянулся к бледно-фиолетовому небу, будто игла протыкала облака. Белый фасад с золотыми деталями отражался в воде, и от ветра отражение дрожало, как живое. — Никогда не думал, что словлю себя на мысли, будто люблю Питер, — сказал Артур, присаживаясь на гранитный парапет и поднимая на меня глаза. В его радужках отражался закат, и я на миг застыл, рассматривая их. Я кивнул, поднял взгляд на собор, опершись ногой на отполированный временем камень. Мимо нас проносились машины, а за спиной горели окна домов Дворцовой набережной. — Мир. Я повернулся на его голос и встретился с ним взглядом. — Спасибо. — За что? — Что время на меня потратил. Мы же оба знаем, что я не поступлю. Ты видел, как они играют? — Ты должен попытаться. У тебя есть задатки и рвение — а это уже половина успеха, — ответил я, опираясь локтем на колено и глядя прямо в его глаза. — Выйдешь из центра — найдём тебе хорошего репетитора по сольфеджио. А там и музыкальная литература, и дело в шляпе. Разыграешься к осени. Артур смотрел на меня, будто замечая что-то, чего раньше не видел. Между нами повисла тишина. Только свист ветра, шум воды и редкий треск шин по мостовой. — Ты чего? — не выдержал я, сглатывая ком. — У тебя глаза красиво отражают закат, — сказал он тихо. — Обычно такие тёмные, а сейчас прожилки видны, будто золото горит. Напоминает поверхность какой-то планеты. — Твои бы точно выиграли на фоне моих, — усмехнулся я, приближая руку и пальцем касаясь его тёплой шеи. — Во сколько тебе велели привезти меня обратно? — Не было такой договорённости. Я не собираюсь тебя возвращать. Его рот расплылся в улыбке, и я не удержался от своей, глядя на ямочки на его щеках. Он был так близко, что я видел густые брови под козырьком кепки, тонкую тень ресниц, лёгкую щетину на подбородке. Мои пальцы, холодные от ветра, скользнули по ней — и мне снова захотелось его поцеловать. Он не отстранился. Только чуть опустил голову, словно сам не понял, что делать с этой близостью. Воздух между нами будто сгустился — ни звука, ни ветра, только дыхание, которое становилось общим. Я видел, как дрожат уголки его губ, как по щеке скользнул проблеск света от фар машины, и всё вокруг будто замедлилось. В груди — что-то странное, тяжёлое и тёплое, как затянувшаяся нота, которая никак не хочет стихнуть. Артур тихо усмехнулся — не из иронии, а будто не выдержал напряжения. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь что-то сказать, — прошептал он, и в голосе было то самое дребезжащее «честно-до-боли». — Может, и хочу, — ответил я. — Но не знаю, как. Он прищурился, едва заметно качнул головой. — Тогда не говори, — сказал он и, вдруг улыбнувшись шире, добавил: — Всё равно ведь потом пожалеешь, что сказал. Мы оба усмехнулись и будто выдохнул напряжение из воздуха. Я уткнулся взглядом в Мойку, где отражения фонарей дрожали в воде, как огонь на ветру. Артур, всё ещё сидя на парапете, взял стаканчик с кофе, отпил и скривился. — Холодный уже, — сказал он. — Моча ослиная? Ты ждал, что согреет? — улыбнулся я. — Даже моча была бы теплее. Он смахнул каплю с губ и, не глядя, бросил стакан в урну. Ветер снова поднялся, и я хотел накинуть ему капюшон свитшота, лежащий поверх чёрной куртки безрукавки, но не решился. Он встал, сунул руки в карманы жилетки и посмотрел на меня как-то мягко, по-новому — будто впервые видел не врача, не наставника, а просто человека. — Пойдём, пока не замёрз, — сказал он негромко. — Артур, погнали со мной к сестре? — внезапно осмелился предложить я и сам опешил от опрометчивого решения. — Со мной? Ты захотел косых взглядов? — Иначе, я не успею сегодня, и она обидится, а тогда косых взглядов мне точно не избежать. — Я подумаю… — проговорил негромко Артур. Я кивнул, и мы пошли вдоль набережной, где камень под ногами звенел от вечернего холода. Мойка за спиной шептала что-то своё, и в этом шёпоте было всё — не случившееся, но уже существующее.