Вытащи меня из омута

Мать говорит Христу:

– Ты мой сын или мой

Бог? Ты прибит к кресту.

Как я пойду домой?

В который раз я сидел в своей сырой комнате, глядя в одну точку, будто в трансе. Телефон без симки валялся на тумбочке, разряженный и бесполезный, с запутавшимся кабелем наушников. Иногда я брал его в руки — просто по привычке. Надо бы попросить кого-то подзарядить, но не сегодня. Зарядки у нас отбирали, сеть появлялась только тогда, когда кто-то из медсестёр за деньги раздавал Wi-Fi на пару часов. Я обычно успевал скачать музыку, пару новостей, пролистать соцсети, где ничего не происходило. Мне никто не писал. Из прошлой жизни — тишина. Готов поспорить, на районе давно решили, что я сгнил в рехабе. Что я всё, конец. И плевать. Эти люди не волновали меня больше. Аня… у неё теперь муж. Новый. И собака — другая, Ника умерла. В сторис она всё чаще продавала витамины и рассказывала, как «нашла себя». Интересно, вспоминает ли она обо мне хоть иногда? Говорит ли кому-то, что встречалась с наркоманом? В универе же все знали — «Артур скатился по лестнице». Я слышал это ещё до второй ходки. Ночь тянулась, как холодная каша. Я в который раз сел на пол за синтезатор, пытаясь сосредоточиться на игре, и делал это на минимальной громкости, чтоб не привлечь ненужное внимание Лидочки или кого-то из её прихвостней — они всегда стучали и хотели взяток за молчание. Я прятал синтезатор под кровать Сани, как только слышал шаги в коридоре. В семь утра, как всегда, зазвенел этот школьный ад — звонок на зарядку. Мы, сонные и измученные, плелись в зал. Все жаловались. Лиза громче всех. Иногда я всерьёз думал — задушить бы её подушкой, чтобы хоть минуту тишины. Сегодня она ныла про месячные. Как будто у неё они не заканчивались никогда. Я поднимал руки на автомате, не слушая Олечку — нашу медсестру-надсмотрщицу. Она повторяла одно и то же хладным голосом, будто робот, но сама ни разу не сделала и полуприседа. Зарядка — это для нас, «увальней», как она говорила. На завтрак всегда приходил Палыч, и все тут же становились шёлковыми — Лидочка улыбалась, хохотала, и даже могла говорить с нами, но никто давно уже не реагировал на этот цирк лицемерия. Я рассматривал куски сухофруктов в мутном компоте и думал о Сане. Скучал по нему. Он был единственный, с кем здесь можно было говорить — не ради вежливости, а по-настоящему. Теперь я остался один, а я — собеседник так себе. В голове всё время что-то шумит, крутится, живёт отдельно от меня. Я не управляю этим потоком. Он сам решает, что мне видеть, что вспоминать, что чувствовать. От скуки я представлял всякую чушь. Например, что будет, если сейчас в столовую ворвётся террорист с автоматом. Или какой-то псих с ножом. Я бы, наверное, первый бросился под пули — не потому что герой, а просто потому, что заебало одно и то же. Пусть бы уже пристрелили, хоть что-то бы изменилось. — Доброе утро, — сказал Палыч, хромая к моему столу. Я поднял взгляд, слабо улыбнулся и пожал его руку. — Как вы? — Да потихоньку, а ты? Сегодня тебя Лидия Михайловна осмотрит. — Ладно, — ответил я без особого интереса. Такое уже бывало. Проверка, разговор, отметка в журнале — ничего нового. — Я принёс тебе кое-что. Приходи после завтрака. — Да я, как бы, закончил уже с этой охуенной трапезой, — пожал плечами я, отодвигая тарелку с варёными яйцами и чёрствым хлебом. — Тогда пойдём со мной. Я кивнул, поднялся и понёс остатки еды к пункту выдачи. Сегодня на кухне стояла Таня. Она выглядела так, будто уже прожила целый день, хотя было только утро. Мы договорились: я беру вечера, она — завтраки. Ей проще вставать рано, а я ненавижу утренние смены. Пока ставил тарелку в раковину, поймал себя на мысли, что всё здесь живёт по какому-то странному порядку: как будто каждый день — репетиция одной и той же сцены, только актёры чуть стареют. Мы с Таней перекинулись дежурными фразами, и я пошёл по длинному, вечно пахнущему хлоркой коридору. Палыч был, как всегда, в подсобке — шуршал чем-то, рылся, бормотал себе под нос. Я уселся на стул напротив его стола и ждал. — Сашку привезут послезавтра, — крикнул он оттуда. — Это хорошо, — ответил я. — Хотя, всё равно ведь меня к нему не пустят. — Это да, но меня-то пустят, — засмеялся он. — Хоть какая-то польза от белого халата. Он положил передо мной коробку с айфоном, а я приподнял брови и искренне удивился, лишь глядя вопросительно на него. — Что ты смотришь? Это тебе. Он не новый, мне подарила племянница свой. Она последний какой-то купила, навороченный. Мне этот гаджет не нужен, — он достал свою кнопочную Нокиа из кармана халата и покрутил в пальцах. — Вот это — вещь. — Нет, — сказал я сразу и отодвинул коробку. — Не возьму. — Куда ты денешься? Иначе выброшу при тебе. — Продайте. Что вы выдумываете? — Это ты выдумываешь. Бери, сказал, — пробубнил тот и уселся за стол. Я не сводил с него взгляда. — Я вам заплачу. Сколько? — Давай тридцать. — Тысяч? Да вы его дороже… — Тридцать рублей. — Вы что, в СССР проснулись? — я засмеялся, не сдержавшись. — Это моё условие. Я продавец, или ты? — Не гоните. — Артур, — устало выдохнул он, — не мотай мне нервы. У меня и без того день тяжёлый. Возьми. Потом пиво купишь — и в расчёте будем. Я не был в восторге. От подарков вообще. От доброты — тем более. Когда к тебе хорошо относятся, а ты сам себя ненавидишь, внутри что-то скручивает. Не веришь, что заслужил. Не веришь, что просто так. Сидел на подоконнике, протирал тряпкой пыль, потом достал этот телефон из кармана. Новый. Холодный. Скользкий. Крутил в руке и не решался включить — если вдруг кто-то из персонала пройдёт мимо, лучше не светить. Не помню, когда в последний раз держал вещь, которая выглядела «новой». Мой старый айфон был в трещинах, как я сам — разбитый, но всё ещё работающий. Когда-то я уронил его по пьяни. Помню, как тогда думал, что вот-вот поднакоплю и починю. Наивный. А ведь стоило пожалеть себя. Послышались шаги — я узнал их сразу. Скрипучие, вразвалочку, с характерным посвистом. Лиза. Я быстро сунул телефон в карман и присел у батареи, притворившись занятым — тряпкой стал натирать чугун, будто так и было задумано. Из открытой двери общей комнаты доносились женские голоса — хохот, шелест листьев. Они там возились с цветами на подоконнике, обрезали гнилые листья, как будто это имело хоть какой-то смысл. — …и я сказала ему, что меня парень снаружи ждёт, и нам больше не стоит встречаться, — говорила Лиза. Голос у неё, как всегда, звенел — неприятно, слишком живо для этого места. Она обращалась к новой девчонке. Относительно новенькой, ведь та пролежала пару месяцев в изоляторе. Она была такой же молодой, но молчаливой. Не знаю, на чём она сидела, но судя по её отходнякам в прошлом месяце, на чём-то психоделическом. Лишь недавно её стали выпускать к нам. — Артур! — заметила Лиза меня и ускорилась, подходя сзади и кладя руки мне на плечи. — Ты как? — Пойдёт, — ответил сухо я, искоса глядя на её вздёрнутый нос у своего лица, когда та наклонилась и дышала мне в ухо. — Ты всегда такой хмурый, — сказала она, и её руки словно змеи обнимали мою шею. Волосы щекотали. Она не первый месяц пыталась соблазнить меня. Я в очередной раз одёрнул плечо, поднимаясь и оказываясь на пару голов выше неё. — Эй, отошла от него! — голос Лидии разрезал воздух. Я вздохнул. Лиза отпрянула, закатила глаза и переглянулась со своей рыжей подружкой. Та снова уставилась в окно, как будто весь этот цирк к ней не имел отношения. — Вот же дрянь такая, — пробурчала Лидочка, подходя ближе. Лиза скрестила руки на груди, готовясь к выговору. — Вы что тут делаете? Уже убрали вокруг крыльца? — Мы в туалет шли! — фыркнула Лиза. — Так идите, зачем вам Лавриенко в туалете? Та лишь отмахнулась и надула губы, направляясь дальше по коридору с подругой. Я стоял, слушая, как их перепалка растёт, и думал, что в этом месте даже ссоры звучат одинаково. Всё здесь повторялось. Даже грязь на батареях я натирал по тем же линиям, что и вчера. Как будто кто-то поставил мою жизнь на повтор. Лидочка вернулась обратно в общую комнату, а я всё ещё ощущал запах её сладкого парфюма — резкий, терпкий, больничный. Он тянулся шлейфом за ней, и мне всегда было интересно, сколько она его на себя выливала обычно, чтоб так источать эту благородную вонь. Я заглянул в общую комнату, опершись плечом о дверной проём, наблюдая, как женщины обрызгивали фикус и аккуратно обрывали пожелтевшие листья. Цветы в горшках придавали комнате немного жизни, как будто пытались доказать, что даже здесь что-то ещё может расти. За окном мелькнул красный силуэт — машина. Я прищурился, подходя ближе. За забором стояла женская фигура. — Это ещё кто? — спросила Светлана, заметив, куда я смотрю. — Это… Да ладно? — брови сами поползли вверх, и я застыл. Маша. Сестра Мира. Что она здесь делает? Холод мгновенно прошёл по телу. Только бы не с ним что-то… Я быстро направился к входу, почти не замечая, как мимо проходят пациенты с тряпками, ведрами, кто-то здоровался, кто-то ворчал. Я только махнул рукой в ответ. Во дворе она стояла рядом с Иннокентием Павловичем, улыбалась ему, что-то говорила, и выглядела почти мирно — слишком спокойно для плохих новостей. Я замедлил шаг. Они оба меня заметили. — Привет, — кивнул я. Маша чуть улыбнулась — в ней было слишком много Мира. Та же мягкость в лице, тот же взгляд. Даже от этого внутри что-то сжалось. — Вы что, знакомы? — удивился Палыч. — Дон Жуан, смотрю. — Да, случайно встретились, когда он с Миром в городе был, — ответила она. — Надо же, — покачал он головой, и линзы на очках смешно увеличили его глаза. — А что ты… Что-то случилось? — спросил я, чувствуя, как во рту пересохло. — Она пришла за вещью Мирослава. Проведёшь её в мой кабинет? Вот, — он протянул мне ключ. Впервые, кстати. — Мне нужно на индивидуальную консультацию к пациенту, и так задержался. — Конечно, — сжал я ключи в кулаке, а он похлопал меня по плечу. — Спасибо. Потом оставишь Ольге в приёмной. Я побежал… ну, как побежал, — засмеялся он и зашагал по холлу хромая. — Полетел! Мы с Машей оба невольно улыбнулись ему вслед. Откуда у него только силы шутить в этих стенах? — Артур, — позвала она, и я вздрогнул, переведя взгляд на неё. — Что? — Я на самом деле ведь к тебе пришла. — Ко мне? Зачем? — Мы поговорить у него в кабинете можем? Или прям здесь? — немного сжалась будто бы она, держа руки в карманах чёрного драпового пальто и осматривая просторный холл, где в углу сидела молодая медсестра и читала какую-то книгу, впрочем, как и всегда. Я кивнул. Не имел ни малейшего представления, что она собиралась сказать. Что у нас могло быть общего, кроме Мира? Как только я прикрыл за нами дверь, не выпуская из рук ключи, так как ответственность за них была большой — один раз Саня уже завладел одним из них, и ничем хорошим это не закончилось. Маша осталась стоять, и я немного напрягся, останавливаясь напротив неё в паре шагов. — Послушай, — начала она, прикусывая губу с тёмной помадой, — я понимаю, что лезу не в своё дело, и Мир бы, наверное, разозлился, если б узнал, что я сюда пришла без его ведома, но… Она запнулась. Подбирала слова долго, осторожно, будто боялась порезаться о каждое из них. И до меня постепенно начало доходить, зачем она здесь. — Можно спрошу у тебя кое-что? — Спроси, — кивнул я, глядя на неё — в глаза, потом на губы, потом на руки, которые она всё время теребила. — Тебе правда мой брат нравится? — выдохнула она наконец. — В смысле… У вас это просто… — она подняла взгляд к потолку, будто там могла найти подходящее слово. — Интрижка? Или вы, ну… Её руки беспомощно жестикулировали, и я уже давно понял, что она пытается сказать, но почему-то ждал, пока она договорит. — Ты хочешь попросить меня оставить твоего брата в покое? — предположил я спокойно, и она сразу выдохнула, опуская плечи. Слабо кивнула. — Мир… он сердобольный. Но слишком восприимчивый, понимаешь? Он всё впитывает, всё пропускает через себя. Мне страшно, что он слишком хрупок, чтоб быть сильным рядом с тобой. А ведь твоя война с самим собой только начинается. Если ты оступишься, он… — Я понял, о чём ты, — перебил я, отводя взгляд. Старался говорить ровно, но внутри всё закипало. Она была права, и это бесило. — Если ты правда чувствуешь к нему хоть что-то, — продолжила она, — то, может, оставь его. Не дай ему привыкнуть к тебе. Или… сделай так, чтобы он ушёл. В другое место. Чтобы не пришлось потом его собирать по кускам. Она скрестила руки на груди, и я впервые заметил, как сильно она похожа на него, когда злится. Только в её взгляде не было нежности — одна тревога. Маша посмотрела на меня с каким-то презрением, почти с брезгливостью, и я тут же отвёл взгляд, как щенок, пойманный на чём-то. Шагнул назад — тихо, будто в комнате стало тесно от нас обоих. Ничего не ответил, просто развернулся и вышел из кабинета. Тревога сразу захлестнула, как будто воздух стал густым и липким. В груди стянуло, будто кто-то сжал там кулак. Больно было не от обиды — от желания. От желания быть с ним, от осознания, что это желание само по себе — ловушка. Хотелось бежать, увидеть, сказать что-то, оправдаться перед ним, доказать, что я не собирался его «ломать». Но как это доказать, если я сам себе не верю? Если не могу пообещать, что снова не сорвусь, не провалюсь? Что не разрушу всё, как уже делал не раз. Я ведь сам себя больше не знаю. — Артур, — догнала меня Маша, и я услышал за спиной лёгкий стук её каблуков по линолеуму. Она обогнала меня, встала прямо передо мной, поправила прядь прямых чёрных волос за ухо. — Пойми, я просто люблю брата. Он долго отходил после прошлых отношений. Ему нужна надёжность, а не… — она запнулась, — а не борьба. — Закрой кабинет и отдай ключи медсестре, — сказал я, не глядя на неё, передавая связку. Голос сорвался на хрип. Повернулся и пошёл дальше по коридору. Её взгляд прожигал спину, пока я не свернул за угол. А внутри всё клокотало — как будто из меня вынули воздух и оставили только гул пустоты. После разговора с Машей я весь день ходил, будто внутри меня что-то звенело. Не громко — так, как звенит в ушах после крика. Хотелось просто выдохнуть, забыться, заснуть, но в голове всё крутились её слова. «Он слишком хрупок. Не дай ему привыкнуть к тебе». Я повторял их снова и снова, пока не перестал понимать, кого она имела в виду — его или меня. Когда вечером нас позвали на групповую терапию, я шёл туда, как на автомате. Хотел было отпроситься, сослаться на плохое самочувствие, но Лидия Михайловна стояла у двери, как часовой, и я махнул рукой — пусть будет, раз уж так. — Итак, — психолог достала блокнотик из нагрудного кармана свободной рубашки, стоя у стола, пока мы расположились, как обычно, на полу, на подушках. Я сел в стороне, у окна, надеясь, что меня не заметят. — «Границы. Что я позволяю другим делать со мной?» — прочитала она, и её взгляд упал прямо на меня. Я тут же отвёл глаза — лишь бы не спросила. Рита знала, что я не люблю быть в центре, хотя когда-то… когда-то был душой компании. — Я вам предлагаю разбиться по парам. Лиза уже что-то шептала новенькой, сама же хохотала, а та будто не слышала. Худая, бледная, с небрежным хвостом и закатанными рукавами — будто боялась испачкаться даже воздухом. Она не смотрела ни на кого, только в пол. — …и Артур с Дашей, — сказала Рита, делая пометку в блокноте. Мы переглянулись. Я лишь кивнул, приглашая её сесть рядом у батареи. Лиза хмыкнула — наверняка рассчитывала попасть ко мне, но ей достался Михаил, сорокалетний мужик, который всё время играл с Сашей в карты. — Ну, привет, — негромко сказал я Даше. Она взглянула на меня, но промолчала. — Давай, я начну, — выдохнул я, собираясь с мыслями. Вокруг стоял привычный гул: кто-то смеялся, кто-то говорил слишком громко. Я откинулся к еле тёплой батарее, потёр подбородок, вытянул ноги. — «Границы» — это про то, где ты заканчиваешься, а начинается кто-то другой. Про то, что ты позволяешь, а что — нет. Ты когда-нибудь ощущала, что позволяла себе слишком много? Или нарушала чужие границы? Она молчала. Натянула рукава на предплечья, словно зажимаясь. Мне показалось, что скорее кто-то нарушал её границы, а не наоборот. — Может, кто-то позволял себе много с тобой, или ты позволяла им? — Я никому не позволяла, — выдохнула она вдруг. Голос тихий, будто чужой. — Просто… всё случалось. Даша замолкла, глядя куда-то мимо меня, будто туда, где началось всё, о чём она не могла говорить. — Это не одно и то же, — ответил я. — Когда ты не ставишь границы, другие делают это за тебя. А потом кажется, что виновата ты. Она медленно подняла глаза и спросила: — А ты ставишь? — Сейчас — да. — А раньше? Я усмехнулся. — Раньше думал, что если позволять людям всё, значит, ты добрый. На деле — просто пустой. Добрый человек — это не тот, кто молчит, а тот, кто умеет сказать «нет». Она молчала долго, потом едва слышно: — Мне никто не говорил, что можно сказать «нет». — А теперь говорю я, — сказал я. Даша слабо улыбнулась — совсем чуть-чуть, но впервые я увидел на её лице хоть какую-то жизнь. Я улыбнулся в ответ и чуть толкнул её плечом. — Расслабься, тут все с проблемами. Ты не особенная больше. Просто попробуй говорить — станет легче. — Ладно… — кивнула она, потирая нос рукавом. Выглядела совсем как девчонка. Наверное, лет двадцать. — Спасибо. Вскоре, пока психологиня рассказывала нам что-то на тему границ, меня позвали в кабинет к главной медсестре. Я уже знал, что мне ждал осмотр, и молча направился по этажу к её кабинету. Ни на секунду не покидала тревога, от который я время от времени задыхался, давился ею, но делал вид, что ничего не произошло. Я шёл по коридору, слушая, как под подошвами поскрипывает линолеум, и каждый шаг отдавался эхом в груди. Всё время думал о Машиных словах. О том, что должен оттолкнуть Мира. Что, если я разрушу его? Но как сказать человеку, что он тебе безразличен, когда внутри всё горит от одного его взгляда, от одного запаха? Когда я вошёл в кабинет после стука, этот запах ударил в нос сразу — знакомый, резкий, но тёплый. Его парфюм. Я почувствовал Мира ещё до того, как увидел. Он стоял у окна, спиной ко мне, и свет очерчивал его фигуру — высокий, худой, в белом халате, как будто вырезан из света. Белые волосы будто светились сами. Всё внутри замерло. Мы встретились глазами. Я пробормотал «здравствуй» и сел на кушетку. Лидия пододвинула стул ближе, её духи перебили всё вокруг, приторно-сладкие, тяжёлые — от них кружилась голова. Я задержал дыхание и перевёл взгляд на Мира. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди. Обычно на осмотрах он не присутствовал. Почему именно сейчас решил остаться? И почему я чувствовал, будто меня обнажили, ещё до того, как Лидия вообще начала осмотр? — Повернись, — холодно сказала Лидия. Я сел ровно, спина натянулась, словно струна. Она холодными пальцами приподняла мне подбородок, глядя прямо в глаза. Секунды тянулись. Я ощущал, как Мир стоит чуть сбоку, молчит, но его присутствие чувствовалось каждой клеткой. — Сон как? — спросила она. — Нормально. — Ешь? — Да. — Галлюцинации? — Нет. Она кивнула, что-то записала в лист. — Головные боли? — Иногда. — Фантомные ощущения? Я посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило. Хотелось ответить язвительно, но рядом стоял Мир, и я просто покачал головой. — Нету. — А жаль, — тихо сказала она, будто сама себе, и посмотрела снова в мои глаза. — Иногда это хороший признак. Тело хоть как-то реагирует на жизнь. А у тебя — полная тишина. Мне захотелось отвести взгляд, но я не позволил себе. — Как самочувствие в целом? — Стабильное, — ответил я и заметил, как Мир слабо кивнул — подтверждая мои слова, как будто хотел подыграть, но в глазах мелькнуло что-то иное. Сомнение. Это резануло. Лидия отложила ручку, переплела пальцы. — Вы знаете, Мирослав, — сказала она, обращаясь уже не ко мне, а к нему, — такие пациенты часто «держатся» только при наблюдении. Стоит отпустить — и всё рушится. Как карточный домик. — Это вы сейчас обо мне? — спросил я, чувствуя, как во мне поднимается раздражение. Она перевела на меня усталый, снисходительный взгляд: — А о ком же ещё? Тишина. Слышно было, как где-то за окном капает вода из трубы, и этот ритм сбивал дыхание. Мир по-прежнему молчал, и я понял — он не знает, что сказать. — Если хотите, я могу здесь жить вообще, — произнёс я наконец язвительно. — Раз вам спокойнее будет. — Это не мне спокойнее нужно, — с насмешкой ответила она. — Это тебе страшно выйти. Я сжал руки в кулаки, чтобы не сорваться. Хотелось уйти, хлопнуть дверью, но я остался сидеть, глядя прямо на неё. — Осмотр окончен, — сказала она холодно, поднимаясь. — Я передам заключение к вечеру. Мир всё это время стоял у окна, с чашкой, из которой давно выветрился пар. Он не пил — просто держал её в руках, будто опору. Его взгляд был непроницаемым, отрешённым, и я не мог понять, думает ли он обо мне, или старается вовсе не думать. Лидия что-то ещё говорила, задавала вопросы, просила сделать вдох, потом выдох, осматривала руки, слушала дыхание — но всё это было где-то фоном, за стеклом. Я чувствовал только его присутствие. Когда всё закончилось, я поднялся с кушетки, поправляя рукава толстовки. Лидия что-то записывала в журнал, а Мир уже повернулся к двери. Ни слова. Ни взгляда. Только лёгкий кивок — будто приглашение. Мы оба вышли почти одновременно. Дверь за спиной захлопнулась, и в коридоре стало тихо. Воздух был сухим, пах чем-то больничным и выдохшимся. Мы шли рядом — молчаливые, как будто всё уже сказано. Я не знал, куда иду, просто шагал за ним, потому что не хотел уходить первым. — Они что, выписывать меня хотят? — спросил я, поворачивая голову, чтобы увидеть его лицо в полосах света, падавших из длинного ряда окон. Мы шли медленно, шаг в шаг, и каждый шаг будто отдавался внутри — в груди, в висках. Он слабо кивнул. В его взгляде не было ни удивления, ни жалости — просто ожидание. Будто он знал, что я должен что-то сказать, что-то понять. И вдруг всё стало ясно: зачем Палыч сунул мне телефон, зачем Мир недавно говорил о переезде. Все знали. Все, кроме меня. — Как ты думаешь, ты готов? — спросил он. Его голос был мягким, чуть охрипшим, и я поймал себя на том, что скучал по этому тембру — как по дыханию, которое когда-то согревало изнутри. Хотелось просто встать ближе, притянуть его, прижать к стене, почувствовать его тепло через ткань одежды. Но я лишь смотрел. — Не знаю, наверное, готов, — выдохнул я, хотя сам не верил в эти слова. Мы остановились у двери в кабинет Иннокентия. Он собирался войти, а я должен был идти дальше. Но не мог. Словно кто-то повесил гири мне на плечи — тело не слушалось. Мир обернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах не было ничего, кроме тишины. И всё же именно эта тишина была громче любых слов. Я думал о том, что будет, когда выйду. Без него. Без этой странной уверенности, которую давал его взгляд. Маша была права — он не создан для таких, как я. Ему нужна опора, а не человек, который всё время падает. А я — дефект, ошибка системы. — Что с тобой, Артур? — тихо спросил он, и мне показалось, что он видит всё, что я стараюсь скрыть. — Ты зайдёшь ко мне после отбоя? — выдохнул я. Он не отвёл взгляда и кивнул. В тот момент я снова понял — смотреть на него долго невозможно. От этого внутри будто трескается что-то живое. Мир… Он всегда казался слишком правильным. Слишком собранным, будто у него внутри был какой-то свой, невидимый распорядок — чёткий, как линии в медицинской карте. Каждое его движение было точным, продуманным, и даже когда он просто стоял, казалось, что знает, зачем. Но за этой выверенной уверенностью жила усталость. Не та, что приходит после тяжёлого дня, а глубокая, тихая, из тех, что прячутся в глазах и выдают человека, который слишком много держал в себе. Он был красив по-другому. Не тем лощёным, выверенным совершенством, от которого устают глаза, а чем-то почти болезненно настоящим. Светлая кожа — будто через неё проходил свет, острые скулы, спокойные губы, на которых всегда жила недосказанность. Его взгляд… даже когда он улыбался, в нём оставалась тень. Как будто он уже видел слишком многое и разучился по-настоящему радоваться. Когда я смотрел на него, внутри становилось тихо. Всё, что обычно гудело, зудело, рвалось наружу — стихало. Хотелось ближе, не из желания, а будто рядом с ним легче было выжить. Он всё делал аккуратно, даже когда просто двигался — как будто боялся что-то спугнуть. И мне казалось: если кто и может спасти, то, наверное, он. Не потому, что должен. А потому, что просто есть. Иногда он поднимал глаза, и я забывал, что дышу. Всё сжималось до нескольких сантиметров между нами, до этого взгляда — внимательного, спокойного, и оттого невыносимого. И я понимал: мне нельзя так смотреть. Уже слишком поздно. Я сжал кулаки, будто хотел удержать себя на месте, и отвернулся. Вечером он должен был прийти. И я должен был соврать. Сказать, что не хочу его помощи, что мне всё равно. Но как притвориться, если ломит каждую клетку от мысли, что придётся оттолкнуть единственное, что по-настоящему живое в моей жизни? Я, кажется, впервые за долгое время почувствовал хоть что-то. Или, может, впервые вообще. Странное, болезненное, живое чувство — будто кто-то включил свет внутри, где давно была только пыль. Почему он такой чистый, а я — грязный? Он — как вода, прозрачный, прохладный, обтекающий всё, чего касается. А я — огонь. Пылаю, сжигаю, оставляю за собой только пепел. И каждый раз, когда во мне появляется хоть что-то хорошее, жизнь будто бьёт по рукам. Может, я просто создан для этого — чтобы страдать? Я вышел на улицу и сел под дождём на лавку, глядя, как небо медленно тускнеет. Густые тучи текли низко, и солнце, будто устав, гасло за горизонтом. Свет становился всё слабее — словно кто-то крутил ручку диммера, приглушая жизнь вокруг. Ветер пробирался за ворот, дождь стекал холодными нитями по лицу. Я не шевелился. Пусть смывает всё — грязь, мысли, воспоминания. Во мне снова наступала полярная ночь. Та самая — без звёзд, без рассвета. Только тишина и долгий холод. Боли не было — лишь оцепенение, как будто внутри всё замёрзло. И в этом было что-то неправильное, но мирное. Дождь бил по капюшону в ровном ритме, и я вдруг подумал, что это, наверное, единственный звук, который сейчас могу вынести. Поднял голову — небо было беспросветным. Но, наверное, именно так и должно быть. Чтобы понять, где свет, нужно сначала привыкнуть к темноте. Когда настало время ужина — эта вечная, пресная гречка с тушёнкой, — я сидел за своим обычным столом, вставив в уши наушники. Старый телефон наконец зарядился: кабель был из коробки с тем самым айфоном, который Иннокентий подарил мне. Новый я не показывал никому — ходил с разбитым, как с маской. Музыка звучала в ушах, одна и та же песня по кругу. Я не мог переключить — будто именно в ней застрял. Каждая нота тянулась, как капля дождя по стеклу, и мне казалось, что сам растворяюсь в этом звуке.

Закрой зонт и намочи себя дарами неба

Последний кон и твои следы останутся под снегом

Мой клон, на что мы потратили свой первый миллион?

Мой клон, на что мы потратили свой первый миллион?

И между мной и тобой барабанят лопасти, я ухожу по облакам, пока

Ритм трека был быстрый, почти пульсирующий — как сердце, когда оно ещё не знает, от чего бьётся сильнее: от желания или от боли. Голос певца был удивительно похож на мой собственный, будто я сам говорил с собой из какого-то другого времени, где всё ещё можно вернуть. Я слушал и прокручивал в голове ту ночь. Как касался его кожи. Как чувствовал под пальцами тонкие кости ключиц. Как его дыхание цеплялось за моё, будто боялось потеряться. Это дыхание до сих пор сидело у меня в груди — тихое, знакомое, живое. Я помнил, какой он был на вкус — холодный и тёплый одновременно. Как его короткие волосы пахли мятой, когда я проводил по ним пальцами. Как его взгляд держал меня, не давая опуститься совсем. Он казался мне произведением искусства. Но не музейным — а живым, опасным. Он вдохновлял. Окрылённость от него могла внезапно обратиться падением, но без этого не хотелось лететь. Я уже падал, и не знал, разобьюсь ли в этот раз, но падение было проще, чем попытка забыть. Из этой вязкой, почти приятной меланхолии меня выдернуло движение сбоку. Я снял один наушник и повернул голову. Лиза и Даша сидели через стол. Лиза хохотала — громко, как всегда, с манерной наглостью, тыкала Дашу в плечо, а та сжимала ложку в кулаке, глядя в тарелку. Потом вдруг стукнула по столу — не сильно, но глухо, так, что посуда дрогнула. Я вытащил второй наушник. Воздух стал густым. Что-то в этой сцене было тревожным — слишком настоящим для этих стен, где всё обычно казалось притушенным, как свет за мутным стеклом. — Не трогай меня! — выкрикнула Даша, и вся столовая будто оборвалась. Звук ложек, разговоры, даже чьё-то жевание — всё стихло. Только в моих наушниках, висящих на шее, продолжала гудеть музыка. Я замер, наблюдая за ней. Той самой Дашей, которая до этого всегда сидела с опущенной головой и едва открывала рот. — Не приближайся ко мне больше! Не разговаривай со мной! — её голос дрожал, но не от страха — от ярости, от накопленного. Лиза вылупила глаза, будто не веря, что кто-то вообще посмел ей ответить. Её рот приоткрылся, но слова так и не вышли. Я, сам не ожидая, чуть улыбнулся. Гордость кольнула внутри — не за себя, за неё. За то, что эта тихоня наконец выдохнула хоть что-то в защиту себя. Даша встала и пересела — далеко, к мужикам, которые о чём-то разговаривали, делая вид, что ничего не случилось. Лиза осталась сидеть, растерянная, с оскорблённым лицом. Даша не смотрела ни на кого, но когда я поднял глаза, наши взгляды всё-таки встретились. Я кивнул ей. Она ответила тем же. Что-то в этом коротком взгляде было понятнее, чем любые слова на терапии. Не хотелось уходить. Хотелось просто сидеть и смотреть, как она держится. Позже, в общей, я снова вернулся к синтезатору — пытался поймать мелодию, крутившуюся в голове, но пальцы будто не слушались. Звуки выходили глухими, непопадющими, словно инструмент тоже устал от всего. Когда позвали на выдачу медикаментов, я вздохнул и поднялся. На подносе медсестры, как обычно, лежала горсть белых и розовых таблеток. Маленькие, безобидные на вид, они обещали тишину. Вальпроаты — делали из меня камень. Спокойный, тяжёлый, не горящий. Кветиапин — сон без сновидений, без лиц, без голосов. Некоторые говорили, что таблетки стирают эмоции. Может, и так. Но я знал: без них ночь снова станет бесконечной. И в этой бесконечности я точно не выдержу. Я сидел, уткнувшись локтями в подоконник, и следил, как по стеклу ползут капли дождя — одна за другой, будто время стекало в никуда. В наушниках гремела музыка, и я не пытался убавить громкость. Слушал того же исполнителя, снова и снова, пока звуки не начинали сливаться в один длинный пульс. В голове стало тише. То ли от таблеток, то ли просто выдохся. Всё становилось мягким, вязким, будто тонул в собственных мыслях. Я прикрыл глаза, и передо мной проносились обрывки картинок, как будто кто-то быстро листал старую киноплёнку — лица, улицы, огни, чьи-то губы, его губы... Что-то потянуло шнур наушников, и я машинально дёрнул рукой. Открыл глаза — и замер. Рядом стоял Мир. В белом халате, чуть наклонившись надо мной. Один наушник он уже успел вставить себе в ухо. Свет от лампы ложился ему на лицо, делая кожу почти прозрачной, а глаза — темнее, глубже. Он присел на край пустой Сашиной кровати, не сводя с меня взгляда. Мы молчали. Только дождь за окном и тихий ритм из наушников между нами. — Мне нравится эта песня, — наконец сказал он, тихо, почти вполголоса. Я не ответил, только кивнул. Она и правда была странной — вязкая, тревожная, как зыбкое дно сна. Немного пугающая, но от этого ещё более притягательная. Словно злая колыбельная, от которой не хочется просыпаться.

Куда мы плывем в полумраке печали?

В тумане ночном растворяется берег

Нас тянет к тем песням, что спеты вначале

Нам грустно от тех, что мы спеть не сумели

Мы стонущих душ беспросветные толпы

Забывшие тоску в кабаках и притонах

Мосты сожжены и корабль затоплен

Надгробие плачет по душам, что стонут

— Лидия Михайловна дала рекомендацию к выписке, — внезапно сказал он, и я будто услышал это сквозь толщу воды. Песня оборвалась, я машинально ткнул пальцем в экран, ставя трек на паузу. Тишина между нами стала звенящей. — Ты можешь покинуть центр в любой день, когда захочешь. — Круто, — выдохнул я, хотя внутри всё сжалось. Он посмотрел на меня чуть пристальнее. — Ты не рад? Я пожал плечами. Слова застревали в горле. Всё произошло слишком внезапно — будто мне объявили не свободу, а приговор. Уйти — значит не видеть его. А если не уйти — значит признаться, что мне страшно без него. — Смотри на это иначе, — сказал он спокойно. — Это не конец, Артур. Это пора действовать. Через боль, через усилия, но идти дальше. Ты слишком долго стоял в гавани. Я кивнул. Слова зазвенели в голове — «идти дальше». А куда, если единственное, что держало, — сидит сейчас напротив? — Нам поговорить нужно, — сказал я вдруг, сглотнув ком, будто пытаясь вытолкнуть вместе с ним всё, что копилось. Телефон со скрипом скользнул по подоконнику, а наушники упали вниз, повиснув на батарее, как мёртвые жилы. Мир молчал. Только смотрел. Его взгляд был таким внимательным, что хотелось отвернуться, но я не мог. — Я благодарен тебе… за всё, — начал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — За то, что помог, что не бросил, но… — я запнулся, кашлянув, чтобы спрятать волнение. — Мне кажется, на этом нужно остановиться. Он не ответил. Ни звука, ни вздоха. Я хотел, чтобы он что-то сказал. Хоть что-то. Чтобы остановил, перебил, посмеялся, сказал, что я дурак. Но он просто сидел, глядя прямо в меня. — Я… не могу дать тебе то, что тебе нужно, — произнёс я, чувствуя, как внутри всё выворачивается. — Переезд, отношения, всё это… не обо мне. Я поднялся с тумбочки, отступая на шаг, лишь бы дышать. — Наверное… у меня нет чувств. Слова упали между нами тяжело, глухо, как камень в воду. И тишина после моих слов стала почти невыносимой. Она заполнила всё вокруг, впиталась в стены, в воздух, даже в кожу. Я больше не смотрел ему в глаза — не мог. Он возненавидит меня, или уже начал прямо сейчас. Подумает, что я мудак, что просто использовал, — и пусть. Так будет лучше. Пусть вспоминает обо мне как об ошибке, если вообще вспомнит. Может, и не будет болеть. Хотя кого я обманываю. Я не был уверен, насколько вообще нравился ему — может, всё это придумал. — Понимаю, как всё это выглядит, — произнёс я, глухо. — Ты можешь забрать синтезатор. Я не из-за него… с тобой… ну, виделся… — Ты уверен в том, что говоришь сейчас? — перебил он спокойно, но в этом спокойствии было что-то острое, режущее. Я машинально взглянул на него. Он уже поднялся с кровати, стоял всего в паре шагов. Холодный свет лампы сверху делал его халат нереально белым, почти слепящим. Я кивнул. Механически. Мир не отводил взгляда, словно пытался заглянуть прямо в голову — туда, где я прятал правду. Я сглотнул ком, чувствуя, как всё внутри горит, будто кожу натянули изнутри. Но лицо моё оставалось неподвижным. — Хорошо, — наконец произнёс он тихо. Опустил взгляд. А я — беззвучно кричал ему: «не верь мне». Кричал внутри, просил его сказать хоть что-нибудь, сломать эту ложь. — Прости, — сорвалось у меня хрипло. Он поднял глаза, и я видел, как дрогнули ресницы. Он не верил. Не до конца. В его взгляде было что-то мучительное — будто он всё ещё искал в моих словах трещину, через которую можно пролезть к правде. — Ты можешь… — сказал он медленно, — в знак благодарности просто подойти. В последний раз. — Что? Подойти? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё замерло. Руки сами скрестились на груди — чтоб не дрожали. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Оказался в десяти сантиметрах от него. Мы были почти одного роста, и когда он выдохнул — я ощутил его дыхание у себя на губах. Тёплое, тихое, слишком близкое. Мир наклонил голову чуть набок, разглядывая моё лицо, будто запоминал каждую черту. Его зрачки дрожали. Он приближался медленно, неуверенно, как будто тоже боялся. Что он делает? Я безумно хотел его поцеловать. Каждая клетка внутри будто просила этого — просто шагнуть навстречу и перестать сдерживаться. Но я от греха подальше чуть отвернул голову, цепляясь взглядом за дождь за окном, за шевелящиеся ветви дерева, которые гнулись под ветром. Чтоб хоть чем-то заполнить эту паузу. Хоть чем-то, чтоб не смотреть на него. В комнате стояла тишина. Та, что давит. Та, где каждый вдох слышно слишком громко. Его пальцы вдруг грубо — не мягко, не нерешительно, а именно грубо — развернули мой подбородок обратно. Я не успел даже вздохнуть. Взгляд — в упор. Он никогда себе не позволял такого раньше. И это выбило меня из колеи сильнее, чем если бы он закричал. Его лицо приближалось медленно. Слишком медленно, чтобы не сойти с ума за эти несколько секунд. В его глазах — неуверенность, страх, что я снова отвернусь, и что-то ещё, что я не смог бы назвать, даже если бы пытался. Он будто умом поверил моим словам, но тело его — нет. И когда его губы всё-таки коснулись моих, всё внутри задрожало. Они были мучительно мягкие, чуть влажные. Поцелуй получился неровный, осторожный, будто мы оба учились дышать заново. Вкус его медленно заполнял мой рот, и я уже не мог не ответить. Запах его можно было подавать мне через кислородную маску — и, клянусь, это спасло бы от любой депрессии. Я сам не заметил, как ладонь легла ему на затылок, как пальцы утонули в коротких волосах, и мы оказались ближе, чем стоило бы. Наши грудные клетки соприкоснулись, и на секунду я почувствовал — его сердце. Он дышал тяжело, будто боялся, что если вдохнёт слишком глубоко — всё закончится. Я наклонил голову набок, языком скользнул по его губам, собирая вкус, словно пытался запомнить его. И, лишь бы не говорить больше, не рушить всё словами, снова поцеловал его — жадно, почти отчаянно. Его ладони нашли мои предплечья, я — его лицо. Кожа под пальцами была горячей, почти пульсирующей. Я касался его шеи, и мне казалось, что он в руках моих сгорает. Язык его казался мне даже мятным на вкус. Что со мной происходит? Разве я не должен был быть холодным? Я отпустил его. Мои руки опустились. — Что ты делаешь? — внезапно спросил он, как будто всё это время сдерживался. Голос звучал глухо, но в нём уже чувствовалось напряжение. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — выдохнул я, хотя прекрасно знал, о чём он. — Я же чувствую, — он сделал шаг ближе, и слова будто ударили в грудь, — что ты испытываешь ко мне что-то. По глазам твоим вижу. Зачем ты всё рушишь? Я не смог выдержать его взгляда. Зубы сжались до боли, глаза заслало туманом — перед ними всё плыло, и я опустил голову. Боль поднималась изнутри, как рвота, и я моргал, моргал, лишь бы не дать ей вырваться наружу. — Артур, — тихо произнёс он, и в этом коротком звуке было столько всего, что я чуть не сорвался. — Не надо, — сказал я быстро, выставив руки, будто защищаясь. Сделал шаг назад, потом ещё. Спина ударилась о шкаф. Я отпрянул от дверцы, будто током ударило, — беспомощный, потерянный, как пёс, которого зовут обратно. Я метался глазами, будто забыл, где дверь. Хотел просто уйти. Исчезнуть, пока не поздно. Но он схватил меня за руку. Его пальцы были горячими, крепкими, и я снова оказался лицом к лицу с ним. В его взгляде было столько гнева, сколько я никогда не видел. И злился он не из-за меня — а потому что он не мог понять причины. — Ты и правда безумец? — спросил он уже громче, чем обычно. Пальцы сжимали моё запястье до лёгкой, почти приятной боли — той, что возвращает в тело, когда всё внутри рушится. — Что в голове у тебя, Артур? — Отпусти, пожалуйста, — выдохнул я, стараясь не смотреть ему в глаза. Он смотрел ещё пару секунд, тяжело дыша. Потом ресницы дрогнули, и что-то в нём будто надломилось — не громко, но ощутимо. Он отпустил мою руку, словно осознав, что держит слишком крепко, и шагнул назад. Я видел, как он сдаётся. Как медленно гаснет в глазах то, что ещё минуту назад горело. И от этого стало невыносимо больно, настолько, что мне внезапно для самого себя захотелось сказать ему о любви. Что и правда в моей больной голове? — Ты… — выдохнул Мир, но голос его дрогнул. Он сжал челюсти так, что на скулах заиграли мышцы, и отвёл взгляд, будто смотреть на меня было ему физически больно. — Нахуя всё это было? Я бы и так тебе помог. Нахуя ты ко мне в душу лез? Он почти никогда не матерился, и от этого каждое слово звучало, как плевок в лицо. Я не смог ответить. Даже вдохнуть не смог. Мир шумно выдохнул, коротко, будто окончательно поставил точку, и развернулся к двери. Несколько шагов — и всё. Дверь захлопнулась с таким гулом, что в ушах зазвенело. Будто взрыв прогремел где-то внутри груди. Я стоял секунду, потом опустился на кровать, не глядя больше никуда. Голова повернулась сама — к окну, за которым всё тот же дождь. Мир будто растворился вместе с ним. Слёзы застилали глаза, но не текли. Они просто стояли где-то глубоко, жгли изнутри, не находя выхода. Я сглотнул словно иглы, прижимая кисть руки ко рту и ощущая, как запястье дрожит. На моих губах всё ещё была его слюна. Я сейчас всё собственными руками разрушил. За окном дождь становился сильнее — будто кто-то сверху решил смыть и это. Капли били по стеклу всё чаще, глуша мысли. Я слушал их, пока не понял, что не слышу ничего, кроме собственного дыхания. И в этой тишине было страшно спокойно.