Вытащи меня из омута

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

Смерть придет, у нее

будут твои глаза.

Мы сидели в машине, наблюдая через лобовое стекло за потоками машин, проносящихся на светофоре. Артур смотрел куда-то в окно, подпирая подбородок кулаком. Он казался задумчивым — или даже напряжённым. — Эй, я не хотел вечер портить этим приглашением. Ты можешь отказаться, я пойму. Хочешь, отвезу обратно в центр? — негромко сказал я, держа руку на руле и глядя в его сторону. — Мне было бы интересно увидеть твою сестру, но ей, вряд ли, любопытно будет видеть пациента рехаба на пороге своей квартиры. — Я не говорил, что ты мой пациент. Вообще ничего не говорил ей. Она лишь допытывалась, с кем я собирался гулять, и решила, что у меня появился кто-то, — я отвёл взгляд, потому что загорелся зелёный, и мы плавно тронулись с места. — Представлю тебя как друга. Артур молчал. — Ты же понимаешь, что сам на себя клеймо ставишь? Если ты бывший наркозависимый — так что, теперь особенный? — Типа того. А что, не особенный, скажешь? — повернул он голову ко мне. — У меня же всё на лице написано: синяки под глазами, торчащие волосы. Саня стриг меня машинкой. — Нет, скажу, что ты такой же, как и все. Сам себе потолок над головой выстроил. Да и ты... — я взглянул на него кратко и снова перевёл взгляд на дорогу. — Всё равно выглядишь привлекательно. — Ты не рационален, — пробормотал Артур и снова отвернулся. — Почему же? — Я тебе нравлюсь. Ты не можешь здраво оценивать мой внешний вид. — Ладно, — я с трудом сдержал улыбку, хотя, наверняка, по мне было всё видно. — Если тебе полегчает, можем заехать в барбершоп. Хочешь? — Сколько ей лет? — Кому? — Сестре твоей, кому же ещё. Она старше? — Нет, младше тебя на год. Артур лишь вздохнул, и я почувствовал, что он почти согласился, — боялся только ляпнуть что-то лишнее, чтобы не спугнуть его. Мы проносились мимо светящихся билбордов и торговых центров. Вскоре предстояло решить: свернуть к трассе или ехать через центр, к дому Маши. Если он не ответит в течение нескольких минут, приму молчание за отказ. — Ладно, — вдруг послышалось от него, разрезая тишину. Я едва не въехал в остановившуюся на светофоре машину, резко тормознув и вцепившись в руль так, словно впервые сел за него. Артур приподнял брови, глядя на меня с удивлением. — Ты там в порядке? — засмеялся он. Я только усмехнулся и, когда загорелся зелёный, продолжил путь по широкой улице, сворачивая в центр. Мы ехали по городу, где фонари уже зажглись ровной цепочкой, отражаясь в каплях на лобовом стекле. Асфальт был влажным после недавнего дождя, и колёса шуршали по нему мягко, будто не касались земли. Трафик редел, вывески сменялись витринами ночных аптек и кафе, где кто-то всё ещё сидел у окна с чашкой. Артур не говорил ни слова, но и не отстранялся. Он сидел, упираясь о подлокотник, а другой рукой лениво водил пальцем по стеклу, рисуя на нём невидимые линии. В колонках играла музыка — тихая, ненавязчивая, будто случайно выбранная, но идеально совпадавшая с этой дорогой. Тишина не тянула и не глушила. Наоборот, она давала редкое ощущение покоя, словно между нами уже не требовались слова. Я смотрел на дорогу, ловя редкие блики фар, и думал, что, возможно, именно это и есть доверие — когда человек рядом, и ничего не нужно объяснять. Мы выехали за черту центра. Дома стали ниже, свет из окон мягче. Вместо шумных перекрёстков появились дворы с кустами сирени и припаркованными машинами. Город постепенно стихал, переходя в спальный район, где улицы казались уютнее, чем где бы то ни было. — Почти приехали, — сказал я негромко, скорее для того, чтобы не показалось, будто забыл о нём. Артур кивнул, не поворачиваясь. Его лицо отражалось в стекле — спокойное, чуть усталое, но без той настороженности, что раньше всегда в нём жила. Я посмотрел на него ещё раз — и не почувствовал между нами барьера. Только эту простую, тихую дорогу, где стояла редкая тишина — не пугающая, а лечащая. — Тут есть барбершоп, до девяти работает. Там никогда нет очереди, — вспомнил я одно место, мимо которого не раз проезжал, когда ездил к Маше. — Не важно какой. Просто состричь лишнее смогут почти все, — дёрнул плечом он, всё так же сидя в бейсболке. И только тогда я понял, почему он всегда носил её — не из привычки, а из неуверенности. Я уселся в кресло для ожидания и наблюдал, как мастер — добродушный мужчина лет сорока — пытался разговорить Артура, улыбаясь и задавая бесконечные вопросы. Тот же отвечал ему холодным взглядом, в котором ясно читалось: «Просто делай свою работу». Я невольно усмехнулся, достал телефон и написал сестре, что скоро буду у неё, чтобы заказывала еду. Маша обрадовалась, хотя призналась, что они уже начали пить вино без меня. Злиться я не мог — опоздал на несколько часов. Меня даже удивило, что она вообще ждала. Артур вышел из барбершопа без кепки, что уже само по себе стало приятным знаком — значит, чувствовал себя комфортнее. Он и правда выглядел привлекательно: чистая линия висков, аккуратный затылок, подчеркнутая челюсть. Я то и дело ловил себя на том, что смотрю на него чуть дольше, чем следовало. — Спасибо, — в сотый раз за вечер повторил он, когда мы поднимались в лифте на этаж Маши. — Это же такая мелочь, Артур, даже не благодари, — сказал я, нажимая на кнопку этажа. — Я не про барбершоп. Точнее, не только про него. Спасибо, что веришь в меня, — он опустил голову, держа руки в карманах жилетки, и кроссовками будто повторял узоры на полу. — Правда, Мир. Я благодарен тебе. Заметив на себе его взгляд, я повернул голову и слабо улыбнулся, кивая в ответ. Артур коснулся моей ладони кончиками пальцев, и меня пробрало мурашками под одеждой. Я не отстранился — просто смотрел ему в лицо, пока дверь лифта не открылась, нарушив тишину и заставив нас выйти. — Привет! — раздался звонкий голос моей сестры, эхом отразившись по подъезду. — Привет, — ответил я значительно тише и приобнял её на пороге. — Ты чего орёшь? Соседи же. — Да они музыку по ночам слушают, и я ни слова не говорю — пусть теперь терпят, — отмахнулась она и лишь тогда заметила гостя за моей спиной. Маша была не в домашнем, а в джинсах и укороченном свитшоте, и, кажется, даже накрасилась больше обычного — словно к вечеру у неё был праздник. Два колоска из чёрных окрашенных волос аккуратно обрамляли её лицо, делая его ещё моложе. — Это Артур, — представил я в тот момент, когда он переступил порог, заметно чувствуя себя не в своей тарелке. — Привет, — кивнул он. — Да ну?.. — Маша расплылась в улыбке, замерла и просто уставилась на него. Я стянул с себя куртку и слабо пнул сестру. — Ты чего замолчала? Язык проглотила? — Андрей! Иди сюда! — позвала она вдруг. Я напрягся. Мы с Артуром переглянулись, и у меня на секунду мелькнула мысль, что они могут быть знакомы. Из кухни вышел Андрей — её кавалер. Высокий, худой, с нелепыми татуировками на руках. Почему нелепыми? Да потому что, если не приглядываться, они выглядели как грязь: техника мастера была ни к чёрту, а чернила давно побледнели. Впрочем, парень был приятным — я пожал ему руку, когда он подошёл. Артур снял чёрный безрукавник, потом кроссовки, и, с тихим «привет», тоже протянул руку. — Мир парня своего привёл, — шепнула Маша Андрею на ухо, но её «шёпот» услышали все. — Это друг мой, — нахмурился я, чувствуя себя неловко, как будто снова был подростком. Мы повесили вещи и прошли на кухню. Там уже сидели соседка Маши и их большой пёс, мирно свернувшийся у батареи. На столе стояло вино, бокалы и тарелки с закусками. Яна улыбнулась мне — мы были немного знакомы. Пару месяцев назад, когда Маша съехала от меня в эту квартиру, женщина помогала ей с ремонтом, а я, в ответ, устроил её больного мужа в платную клинику, где работал мой лучший друг. После химиотерапии у того началась кишечная непроходимость. — Привет, Мир, — с теплом в голосе поздоровалась она, и мы с Артуром сели напротив неё за стол. Большой чёрный лабрадор аккуратно подошёл к нему, обнюхивая нового человека. Артур чуть наклонился, показывая ладонь, и, когда пёс доверчиво ткнулся носом, мягко погладил его по голове. Квартира Маши была небольшой однушкой, но удивительно уютной. Всё вокруг дышало теплом и заботой: на подоконнике стояли горшки с суккулентами, на полках — книги, кружки, фотографии и бесконечные мелочи, которые она собирала годами. По углам мерцали свечи в стеклянных подсвечниках, наполняя комнату мягким золотистым светом и ароматом ванили с сандалом. Несмотря на тесноту, здесь было спокойно, как в месте, где тебя всегда ждут. — Привет, Ян. Как там Анатолий ваш? — поинтересовался я. Сестра с идиотской улыбкой вошла в комнату, не отводя взгляда от Артура, который в этот момент уже жал лапу Локи. — Да ничего, дома лежит, слабость, но после больницы стало лучше. Однако то понос, то золотуха, если понимаете, о чём я… — Пробиотики, пребиотики, прокинетики пьёт? Питается понемногу? — Всё делаем. Гуляет с Локи, хоть и жалуется на боли и боится есть или пить вообще. — А электролиты проверяли после выписки? — Пониженные калий и магний, — покачала она головой устало, потирая переносицу. Вид у сорокалетней женщины был измученный, словно у той один день длился месяц. — Не унывайте. Такое случается со многими. Он у вас сильный, справится. Даже с раком справился — а с такой ерундой тем более, — попытался поддержать её я. Яна улыбнулась краем губ и выдохнула — будто с облегчением. — …и когда он видит других собак, то сразу теряет концентрацию. Поэтому его и не взяли в собаки-поводыри. Знаешь, что они ещё щенками проходят тесты? — Маша гладила голову Локи, присев рядом с ним на корточки, но говорила при этом с Артуром, не сводя с него взгляда. — Проверяют реакцию на звуки, игрушки, людей, на внимание и концентрацию. Если щенок слишком расфокусирован, к обучению его не допускают — смысла нет. — Он был одним из таких, «расфокусированных»? — негромко спросил Артур. — Ага, — кивнула она, почесав пса за ушами. Локи украдкой взглянул на меня своими карими глазами, пока я, опершись локтем о стол, наблюдал за ними. — Понимаю тебя как никто, приятель, — усмехнулся Артур. Андрей вернулся с телефоном, сообщив, что курьер уже близко, и вскоре стол был заставлен коробками с бургерами из нового ресторана неподалёку. От вина Артур отказался сам — и меня это даже обрадовало. Не потому что я сомневался в нём, а потому что, привези я его подвыпившим обратно в центр, меня бы съели живьём. Хотя, возможно, он был прав: всем там давно плевать. Просто я слишком правильный и ответственный. Говоря об этом, я и сам отказался от вина — предстояло ещё ехать обратно, почти час дороги. Я наблюдал за Артуром — как он старался поддерживать разговор с Машей и Андреем, говорил о каких-то бытовых мелочах, неловко, но искренне улыбался. Передо мной был уже не тот забитый «щенок», как называла его Лидия, а настоящий Артур — живой, чуть растерянный, с мягкими шутками и внимательным взглядом, который то и дело метался между мной и сестрой. Он смеялся, гладил Локи по голове, пока тот выпрашивал хотя бы крошку еды, и в этот момент казался удивительно живым. — Ну, расскажите, как вы познакомились? — наконец спросила Маша, вытирая губы салфеткой. По выражению её лица было видно: она ждёт какой-то невероятной истории. Мы с Артуром переглянулись. Я не знал, что сказать, и на пару секунд завис, делая вид, будто просто слишком долго пережёвывал еду. — Я его пациент, — внезапно спокойно и честно произнёс он. — Он тебя что, на скорой спас? — Маша приподняла брови. — Романтично. Мы снова встретились взглядами, и Артур будто спрашивал без слов, можно ли сказать правду. Я едва заметно кивнул — скрывать мне было нечего. — Нет, из рехаба. Из центра, где он сейчас работает, — выпалил-таки он. — Что? — Маша метнулась взглядом от меня к нему и обратно. — В смысле, ты наркозависимый? — Да, — коротко кивнул Артур. — Это… тоже достаточно романтично, — неожиданно улыбнулась она. — Давно ты там уже? — Достаточно, чтобы сделать выводы. — Ну ты даёшь, — Маша повернулась ко мне, не в силах сдержать улыбку, которая буквально прорывалась наружу. — Прям Чехов какой-то. — Какой ещё Чехов, Маш? — усмехнулся я, закатывая глаза. По образованию сестра была лингвистом и слишком серьёзно относилась к литературе. — Ты знаешь, на кого вы похожи? — она посмотрела на меня поверх бокала, где на дне оставалось немного вина. — На этих… как их… из «Палаты № 6». Артур поднял глаза. — В каком смысле? — спросил я, подозревая, что сейчас прозвучит что-то обидное. — В прямом. Ты — этот доктор, Рагин. А Артур — твой Громов. Только там психушка, а у тебя — рехаб. Разница, если честно, небольшая. Он усмехнулся краем губ, но ничего не ответил, а я лишь подбирал слова. — Не смейтесь, — продолжила Маша. — Там ведь тоже врач сначала всех лечил "по долгу", а потом вдруг встретил одного, кто его зацепил. И всё пошло под откос. Потому что нельзя спасать того, кто тебе слишком близок. В какой-то момент ты уже не врач, а просто человек, который смотрит на другого и видит в нём себя. Она замолчала на секунду, глядя то на меня, то на Артура. Яна и Андрей просто попивали вино и наблюдали за нашей дискуссией. — Мне кажется, он для тебя именно такой, — тихо добавила. — Ты ведь не просто сочувствуешь ему, а будто ищешь в нём ответ на свой вопрос. Иначе бы не привёл его сюда. Мне стало неловко от её прямоты — будто она вскрыла то, что я сам не хотел признавать. Яна наблюдала спокойно, без удивления. Возможно, Маша уже всё ей рассказывала о моей ориентации. Я окончательно растерялся. — Тебе не стоит сравнивать брата с Рагиным, — вдруг прозвучал голос Артура первее моего. — Тот ведь всю жизнь делал вид, что ему всё равно: что он философ, выше страданий. А потом встретил человека, который не мог молчать, который чувствовал до боли, и понял — именно он живой. И погиб не от безумия, а потому что впервые по-настоящему почувствовал. А сердце, привыкшее к равнодушию, этого не выдержало. Мир же молодой, равнодушия в нём нет. — Ну, прямую параллель я бы не провела, конечно, — вздохнула Маша, ставя бокал на стол, — но когда начинаешь чувствовать за другого слишком сильно, возвращаться уже некуда. — Маш, замолчи, пожалуйста, — выдавил я наконец, глядя на сестру так, чтобы она поняла: хватит. Я бросил взгляд на часы над столом — старые аналоговые, с тихим тиканьем. В тесной кухне, где мы сидели вплотную, воздух вдруг стал густым. — Нам пора? — негромко спросил Артур. Я кивнул. Маша немного расстроилась, но отпустила нас, обнимая меня на прощание и извиняясь на ухо, если ляпнула что-то лишнее. Я чуть улыбнулся ей, говоря: «Всё хорошо». В восемь вечера мы уже вышли во двор, где немного похолодало, и ветер щипал за шею и щёки. — Ты как? — спросил я, остановившись и обернувшись к шедшему за мной Артуру. В лифте мы молчали, и мне показалось, что он о чём-то думает. Это настораживало и, странным образом, интересовало. — Нормально. А ты? — Тоже. Она просто часто лезет не в свои дела, прости. — Если честно, я ожидал презрения, а не любопытства. Да и она права. — В чём именно? — Тебе не страшно — "нырять" в меня? Ведь, правда, говорят: если долго смотреть во тьму, она может начать смотреть в тебя. — Думаешь, твоя тьма меня поглотит? — А если да? Я нахмурился, засунув руки в карманы куртки. Фонарь над подъездом за его спиной слепил, и пришлось щуриться, пытаясь разглядеть лицо — безуспешно: глаза скрывала тень. — Поехали, — сказал он, качнув головой. — Холодно уже. — Ладно. В машине было контрастно тепло. Гул мотора смешивался с тихой музыкой. Я смотрел на дорогу, на огни фар и редкие фонари, а Артур — в своё окно, словно там, за отражением, можно было рассмотреть что-то большее, чем черноту. О чём он думал? О том, какой он "неправильный"? О вине, о себе? Я хотел сказать столько всего, но слова не складывались. Это напоминало опьянение — хотя я не пил. Когда мы заехали на территорию центра, Артур натянул бейсболку, будто возвращая себе роль пациента. Мы вышли, ступив кроссовками на потрескавшийся асфальт. Дежурного врача не было на посту, и это удивило — Ольга что, спать ушла, словно всё равно? Я нашёл журнал и расписался, наклоняясь над столом у входа. — Спокойной ночи, Мир. И... спасибо, — сказал он. Я сразу поднял глаза, оставив ручку на столе — просто чтобы не дать ему уйти без моего взгляда. — Постой, куда ты так спешишь? Он смотрел устало — будто не на меня, а внутрь себя. В нём кипело что-то глухое, и я почти физически чувствовал это напряжение: оно будто волной проходило сквозь воздух. — Просто хочу спать. До завтра, — натянул он слабую улыбку, чего никогда не делал на прощание, повернулся и пошёл по коридору. Я слушал его шаги, пока они не стихли, и вдруг понял, что всё ещё стою, сжав кулаки. Сердце билось в висках. Что теперь? Просто отпустить? Признать, что Маша была права? Или… Приглушённый стук. Оглянулся — ничего. Это гул крови в моих ушах, стук моего собственного сердца. И прежде чем успел осознать, ноги сами понесли вперёд по коридору. Мигающая лампа у кабинета главврача бросала мертвенный свет, и я ускорил шаг, почти переходя на бег, будто терял секунды. Когда оказался у его двери — не постучав, вошёл. Артур стоял в свете фонаря из окна — в одной футболке, держа в руках только что снятый, ещё тёплый от тела свитшот. Я не мог вымолвить ни слова, но, кажется, он и не ждал. Просто смотрел — спокойно, немного устало, будто всё уже было решено, но я-таки пришёл, и что-то пошатнулось. Его пальцы разжались, и ткань медленно скользнула на пол у ног. — Я просто… — выдохнул я, не успев додумать, потому что он делал шаги ко мне. Молчание снова заполнило комнату. Я закрыл за собой дверь, слыша за спиной глухой хлопок, и остался стоять, не отводя взгляда. Он приближался. Сердце билось так, будто рвалось наружу; дыхание сбивалось, и в нос ударил его запах — тёплый, знакомый. Я не выдержал. Пальцы сами нашли его шею, и в следующую секунду наши губы встретились. Дыхание стало рваным, губы — горячими, и с каждой секундой всё казалось ближе, сильнее, неизбежнее. Мы впервые целовались по-настоящему — глубже, настойчивее. Я чувствовал его язык, жар дыхания, прикосновения рук — короткие, почти нетерпеливые. Меня пронзало будто сотнями микроигл. Всё, что я столько времени сдерживал, прорвалось наружу. Я касался его лица, плеч, вжимал пальцы в кожу, проверяя — он ли это, реальный. Целовал так, будто возвращался домой после долгого пути. Будто всю жизнь ждал именно этого мгновения — тишины, тепла и его дыхания у своих губ. Пальцы на моих рёбрах под пуховиком прошлись жадно, будто боялись упустить тепло. Куртка с шорохом упала на пол, и я обнял его за шею — крепко, отчаянно, как будто вот-вот провалился бы куда-то. Его губы скользнули вниз по подбородку; я приоткрыл глаза и, откинув голову, увидел потолок в мягком, бледно-тёплом свете фонаря с улицы. Мокрые поцелуи на шее и горячее дыхание рассыпали по спине рой мурашек. Он сжимал меня, не давая опомниться — да я и не хотел. Когда посмотрел в его синие глаза в полутьме, он будто ждал — уйду ли снова. А я думал только о том, как может быть в его взгляде так красиво и так невыносимо одновременно. Мои руки скользнули по его торсу, обтянутому светлой футболкой; пальцы зацепили ткань, и я приподнял её, пока он не поднял руки, позволяя снять вещь с него. Взгляд невольно скользнул по линии пресса и груди, а потом вновь вернулся к глазам. Его руки повторили то же движение — и когда наши рты вновь столкнулись, я почувствовал, как кожа касается кожи: волнительно, до дрожи. Мы обменивались теплом, и нежность в этом соприкосновении сплеталась с возбуждением. Меня пьянили его уверенные прикосновения, то, как ладони вжимались в поясницу, в который раз проходясь по спине к лопаткам и вниз. Дыхание становилось глубже, громче, чаще. Мне ещё не довелось прикоснуться к нему, а уже чувствовал, как тот возбуждался, что происходило и со мной. Его ладонь держала мой подбородок, поцелуи становились всё рванее, дыхание — горячее и сбивчивее. Пространство между нами исчезало, и я чувствовал, как каждый его жест будто проходил сквозь кожу. Наши руки друг у друга в белье двигались в одном ритме — неразделимо, почти ослеплённые этим притяжением. Перед глазами — вспышки света, его лицо, и взгляд, от которого некуда было уйти. — Ты безумно мне нравишься, — послышался его шепот, когда мы приостановились. Я смотрел ему в глаза, приближаясь всё ближе, пока наши губы снова не встретились — осторожно, почти с трепетом. Он ответил мягко, и мы, не отрываясь друг от друга, сделали несколько шагов к кровати. Я оказался первым, кто опустился на край, удерживая его за бёдра, чувствуя под пальцами живое тепло. В тусклом боковом свете тени скользили по его телу, подчёркивая каждое движение, каждый вздох. Взгляд опустился вниз к расстёгнутым и приспущенным спортивным штанам. Я поднял голову и увидел, как он смотрит на меня — с тем самым смешением тепла и боли, желания и нежности, от которого внутри всё переворачивается. Не помню, чтоб на меня так смотрели. Мои губы касались его живота, и пресс под кожей напрягся. Мне нравилось, как тот реагировал на мои прикосновения, и каждый миг словно врезался в память, а время тянулось приятно медленно. Пальцы потянули его штаны и бельё вниз, и я касался его там, где, наверняка, давно никто не касался. Он шумно дышал, пальцы очерчивали мои голые плечи, аккуратно, будто спугнуть меня боялся, пока я наконец пробовал его на вкус. Я медленно вбирал в рот его целиком, а Артур хрипло и еле слышно стонал между выдохами, кажется, не отводя от меня взгляда. Я коснулся его коленей, и почувствовал, как те дрожат. Та ночь показалась мне светлее любого дня, и хотелось, чтобы она длилась хоть немного дольше. Он взял меня за шею, наклоняясь и целуя крепко, почти болезненно. Я едва сдерживал кашель, глаза защипало, и сквозь слёзы я с трудом различал его лицо. Он чуть отстранился и большим пальцем провёл по моей щеке — кажется, стирая слезу. — Ложись, мой черёд, — сказал тихо Артур. Я откинулся лопатками назад на локти, и его рука перехватила щиколотку. Он ловко снял оба кроссовка, кидая на пол и стягивая с моих бёдер штаны с боксерами. Меня волновал пристальный взгляд его глаз, который он от меня не отводил ни на секунду. Голой спиной вскоре лежал на его постели, головой — на его подушке, и наблюдал, как тот садится меж моих коленей. Его руки гладили тело, так медленно и поступательно, что я с трудом воздух губами мог хватать. Всё происходящее будто проверяло не тело, а выдержку — мою способность не отводить взгляда. Когда Артур наклонился и контрастно страстно начал целовать в шею, мне это напомнило волну, которой захлёстывало с головой, не давая и шанса выползти на берег по камням. Его руки сжимали бёдра, а поцелуи опускались всё ниже, язык касался чувствительных зон на грудной клетке, рёбер, внутренней стороны бедра. Мне казалось, вот-вот и сгорю, но только тлел. Затылок вжался в подушку, глаза закрылись, как только он коснулся моего члена ртом. Все события смешались, и я даже не пытался удержаться за последние крупицы сознания — просто позволял себе погружаться в это. Не было страха, что дверь вот-вот откроется, и не было страха перед самим происходящим. Оставалось лишь необъятное, захлёстывающее желание. В тишине слышалось только дыхание и приглушённый скрип пружин. Артур придерживал меня за щиколотки, прижимая стопы в носках к матрасу, и я наблюдал, как его голова двигается между моих коленей. Он чередовал ритмичность, и в какой-то момент словно решил добить — и меня всего трясти начало от прилива возбуждения. Мышцы напрягались, колени подёргивались, и попытка остановить его голову не увенчалась успехом — он схватил крепко мои запястья. От безвыходности я простонал его имя, пытаясь предупредить о том, что вот-вот и прямо в рот ему изольюсь, но он этого и хотел, и продолжил, пока непоправимое не случилось. Впервые кто-то проглотил мою сперму, и я виновато смотрел на него. Он случайно это сделал? Артур провёл пальцами по краям своего рта, сидя ровно между моих ног и поднимая взгляд на моё лицо. В свете из окна я отчётливо видел его лицо — спокойное, почти невозмутимое. Казалось, он отпил меня, попробовав на вкус, как вампир. Я только нервно усмехнулся. — Ты… это нарочно? — выдохнул я. Он навис надо мной, опираясь на локти, и его нос почти касался моего. — Случайности не случайны, — тихо сказал он, на что я слегка улыбнулся. Я ему настолько нравлюсь, что он не побрезговал? Хотя, я бы не задумываясь сделал для него то же. Мои колени сжимали слегка его тело между, хотя пятки ощутимо подрагивали. Руку удалось протиснуть между нашими телами, и я снова касался его, доводя ритмичными движениями до оргазма. Его эрекция и сбитое дыхание на ухо подтверждали, как он хотел меня. Вскоре он лишь отирался о моё бедро, поднимая мои запястья к изголовью кровати и целуя немного небрежно и рвано. Мне показалось, Артур сдерживал себя — будто боялся перейти грань, не хотел спугнуть меня. Но сама эта перспектива вовсе не настораживала. Однако, наблюдать, как он старается быть мягче, осторожнее, было завораживающе. После он долго смотрел на меня, а я — в ответ. Мне нравилось касаться его лица, ощущать под пальцами тёплую кожу, виднеющиеся вены на шее, горячий затылок. Казалось, мог бы делать это бесконечно. Теперь я больше не боялся заглядывать в его глаза слишком долго. Он провёл пальцами по моему лбу, коснулся коротких волос на макушке, всё так же оставаясь нависшим надо мной, опершись на локти. Я чувствовал тяжесть его тела. — Не жалеешь? — тихо спросил он. — Ни капли. А ты? — Ни чуть. Я впервые делал это трезвым. С парнем. Я приподнял бровь, усмехнувшись его откровенности, но она меня не задела. — И как? — Ты ни на что не похож, Мир. С тобой всё происходит естественно, спокойно, но от этого не менее ярко — и ощущается правильным. — Его голос был негромким, но я никогда не слышал его так ясно. — Может, это прозвучит как лесть или бред после оргазма, но ты так... прекрасен. Я слабо улыбнулся и на миг отвёл взгляд, поймав себя на том, что смутился, как подросток. Эта робость удивляла меня самого. — А мне не страшно. Нырять. Проговорив это вслух, я действительно себе поверил. Мне и правда больше не было страшно. Страшнее было бы бежать — от него, от себя самого. — Не знаю, чем расплачусь за эту дикую радость к тебе, — продолжил я, — но мне слишком нравится быть рядом с тобой. Артур перевёл взгляд на мои губы и, когда они застыли, медленно наклонился, касаясь их поцелуем. В его прикосновении было столько тепла и благодарности, что от переполнявших чувств у меня перехватило дыхание. Свет из окна был бледный, почти молочный, и ложился на нас, будто стирая границы. В тот миг я понял: всё, что случилось, было не о теле. Это было о доверии — редком, хрупком, почти невозможном. Когда он снова закрыл глаза, я остался лежать под тяжестью его тела, слушая, как выравнивается дыхание. И вдруг понял — впервые за долгое время мне никуда не хочется бежать. Хотя уходить всё равно пришлось бы, пока кто-то не решил-таки сделать обход. Нам сыграло на руку безразличие дежурной медсестры той ночью, но лучше было не гневить удачу. — Артур, — сказал я ему на ухо тихо, когда носом тот утыкался мне в шею. Так не хотелось отрываться от него, что я сам себя ненавидел за то, что мне было пора уходить. — Мир? — ответил он так же тихо, не меняя положения. — Не говори, что тебе пора. — Мне пора... — Почему нельзя дышать твоим запахом всю ночь, а не этой хлоркой? — вздохнул он, приподнимая голову и заглядывая мне в глаза вновь. — Давай скажем, что у нас ночные занятия музыкой? — Полуночный сольфеджио? — усмехнулся я, костяшками водя по его слегка колющемуся подбородку. — «Теория музыки — устройство лада, гаммы и стонов». Как тебе такое? Я лишь расплылся в улыбке, наблюдая за мимикой его лица. Он подпёр висок кулаком и рассматривал меня в ответ. — У тебя выходные, да? — Увы. Два. — Так рвёшься работать, что вовсе не хочется отдыхать? Пожав плечами и решив не говорить правды, я лишь слабо кивнул. Пусть думает, что я трудоголик. Мы вскоре оделись, и он провёл меня по мрачному коридору, который в тот момент уже таким не казался. Я не замечал ни раздражающего звука мерцающей лампы, ни трещин на стене ненавистного мне цвета, ни того, что было уже за полночь. Пост дежурной пустовал — творите, что хотите. Но даже на это мне было плевать: в другой день я непременно бы высказался и пожаловался на безделье на работе. — Было приятно встретиться с твоей сестрой. Вы, кстати, безумно похожи внешне, — негромко сказал Артур, чтобы эхо не выдало нас, пока мы подходили к главному входу. — Мне кажется, вечер до встречи с Машей обещал быть лучше, чем стал после неё. Может, я сделал глупость, но меня удивило, что ты смело сказал правду о себе, — ответил я, когда мы остановились у массивной деревянной двери. Артур стоял напротив, засунув руки в карманы спортивных штанов и глядя на меня немного сонно. Подъём у них здесь был ранний, поэтому спать ему оставалось совсем немного. — Думал, я совру? — Ты мог бы промолчать. Сказать про занятия музыкой. — Это нечестно. Да и не хочу быть в плену тайны. Словно, если я держу свою слабость в секрете, она обретает большую силу. Я задумался и покачал головой. Он был прав. Артур и правда казался слишком мудрым для своих лет — или, может, я просто идеализировал его. Не знаю. Но он вдохновлял меня быть сильнее. Не ради себя, а ради тех, кому этой силы не хватает — пациентов… и, может быть, ради него самого. Мы обменялись тихими «пока». Он заглянул мне в глаза напоследок, и мне пришлось покинуть стены центра. Никогда бы не подумал, что полюблю своё рабочее место. Планы на выходные у меня были незамысловатые — встретиться с родителями и выспаться. Со вторым я уже покончил, когда проснулся в три часа дня с котом на груди. Серый мурчал и впивался когтями в мою футболку, а я недовольно отодвинул его. Он всегда так делал, чтобы разбудить меня и попросить еды. Хотя кормушка у него была автоматическая, он предпочитал, когда я добавлял корм сам — тогда ел охотнее. Странные эти животные. С чашкой кофе и планшетом я уселся в кресло на открытом балконе и, всё ещё сонный, любовался видом на парк и слегка виднеющуюся Неву, вдоль которой по набережной проезжали машины и изредка проходили люди. Скоро деревья окончательно позеленеют, и реки будет не видно — как случалось каждый год. Я натянул капюшон домашнего худи на голову и умиротворённо читал методические материалы. Солнце выглядывало на пару минут и тут же пряталось, но для Питера в конце марта это уже было немало. Во время одного из таких «благословений» я откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза — иначе прямые лучи ослепили бы меня. В такие моменты я вспоминал детство. Отключал мысли и слушал приглушённый смех детей из парка, где-то играла музыка, и лишь немного всё это разбавлял шум дороги. Перед глазами всплывали картины: я иду из школы с тяжёлым ранцем и выпечкой из столовой, рассматриваю густые оранжевые кроны деревьев и слушаю пение птиц. Почему-то всегда вспоминался именно этот момент. Не уверен, был ли он реальным или просто приснился, но откликался в душе теплотой. В кармане завибрировал телефон. — Алло, мам, — пробормотал я, снова прячась в тени капюшона и прижимая телефон к уху. — Привет, как ты там? Отдыхаешь? — тёплый голос мамы. — Да, читаю. А вы как? Как ты, как папа? — Я нормально, готовлю пирог к твоему приходу, а папа в гараже. Когда тебя ждать, Мир? — Ты сейчас готовишь пирог на завтра? — Почему на завтра? Мы договаривались, что ты приедешь сегодня. — Нет, мам, речь шла про воскресенье. — Сынок, ты что-то перепутал, заработался совсем. Мы с отцом ждём тебя сегодня вечером. — Блин… — вздохнул я и взглянул на время на планшете: уже была половина пятого, а это означало, что нужно было срочно собираться и ехать в Мурино. — Ладно. До встречи. В шесть буду. Я тогда у вас ночевать останусь. — Конечно! Это даже лучше! Мы ждём тебя, — обрадовалась мама. Они всегда радовались, когда я приезжал. По дороге к родителям солнце уже клонилось к закату, и день словно не успел начаться, как уже заканчивался. Я слушал аудиокнигу, подпирая щёку кулаком и бездумно глядя вперёд на дорогу. Меня снова клонило в сон — может, из-за дождя, который каплями разбивался о лобовое стекло, и время от времени приходилось стирать их дворниками. В гараже, как и говорила мама, возился отец. Когда я подъехал к воротам дома, он вышел навстречу и заглянул в опущенное стекло водительской двери, чтобы разглядеть меня. — Слава? — удивлённо взглянул он на меня, вытирая руки в мазуте старым полотенцем. На нём была та самая куртка для рыбалки, в которой он всегда чинил машину. — Привет, — кивнул я, чуть улыбаясь. Папа выглядел забавно: на носу — следы машинного масла и прилипшая пыль. — А ты чего сегодня приехал? Ты же в воскресенье должен был быть. Я даже обнять тебя не могу — весь в грязи. — Да блин, вы чего с мамой издеваетесь? Она позвонила, сказала, что я всё перепутал, и что мы договаривались на сегодня. Я всё бросил и примчался. — Мама сказала? Ну, значит, так и было нужно, — податливо кивнул он, выпрямился и жестом показал, чтобы я заезжал во двор. Брак моих родителей был из тех, где всё держалось на отце — терпеливом и уравновешенном человеке. Мама вела быт, воспитывала нас, а он работал и баловал семью. Последнее слово всегда оставалось за ней. В детстве, когда они ссорились на кухне из-за моей успеваемости, а я лежал у себя в спальне, мама приказывала отцу «быть построже» и поговорить со мной. Он тихо подходил и предупреждал, что вскоре «прикрикнет», чтобы я не удивлялся. Я подыгрывал — делал вид, что испугался строгости. Мама была довольна, а значит, день прошёл удачно. «Happy wife — happy life», — говорил всегда отец. Он преподавал английский язык и литературу в колледже. — Сынок! — радостно подошла ко мне мама в фартуке и крепко обняла. От её крашенных в каштан волосы пахло едой. Видно, день она провела у плиты. — Привет, ма, — обнял в ответ, похлопав по спине. — Проходи, я приготовила твой любимый сырный суп с грибами. — Здорово, — кивнул я, шагая с ней по до боли знакомому коридору просторного дома к большой кухне, где по телевизору шёл концерт, а на круглом столе уже стояла сервировка: бутылка пива, тарелка горячего супа, салатница и кувшин с водой. — Будешь булку? — спросила она и пошаркала тапочками к плите, где ещё клубился пар из-под крышки кастрюли. — Я без хлеба сырный ем, ты же знаешь. Стянув через голову лёгкую «парашютку»-анорак, я остался в водолазке и сел за стол. Мама устроилась напротив и прикрутила звук телевизора — это сразу насторожило. У нас, похоже, намечался разговор. — Почему ты сказала, что мы договаривались на субботу? Папа ведь ждал меня в воскресенье, — спросил я, наливая разливное пиво из пластиковой бутылки. Она поставила передо мной отцовский бокал — тот самый, из которого он пил, когда с друзьями смотрел футбол. Это случалось редко: он был интеллигентом, но иногда позволял себе «выпустить пар». Он называл это компенсаторным поведением — способом отдохнуть от самого себя. — Наверное, я что-то перепутала, — улыбнулась мама, поправляя очки на переносице и переводя взгляд на телевизор. Она явно лгала, но я решил промолчать — пусть сама выведет разговор туда, куда хочет. Молча зачерпывая суп ложкой, я остужал его и поглядывал на маму. Она выглядела напряжённой, будто что-то обдумывала. Я лишь подпирал щёку кулаком и ждал, когда она наконец решится. — Как на работе дела? — начала она, явно издалека. — Всё нормально. Мне нравится, — пожал я плечами, не понимая, что именно она хочет услышать — отчёт о судьбах сломленных людей или о моих личных достижениях? — Мы с папой поддержали тебя, когда ты сказал, что не выдержал больше видеть смерть людей, — продолжила она. — Но в реабилитационном центре для наркозависимых ведь тоже атмосфера не самая лучшая. Почти как в психушке, наверное. — Да нет, с чего ты взяла? Там такие же люди, просто пытающиеся убежать от проблем — от бессилия. Она молчала, устремив взгляд в телевизор, где мелькала реклама по первому каналу. — Что? — спросил я, кладя ложку в тарелку и решая перейти к делу, чем бы оно ни было. — Что не так? — Всё так, — качнула она головой. — Просто… — Да что? — Маша звонила. Сказала, ты к ней заходил. — Да, заходил. И что? — я сначала не понял, но вскоре меня осенило. Я приподнял брови и потёр переносицу пальцами. — Понял. Она тебе сказала об Артуре? — Сказала. Не должна была? — Отнюдь. Я ничего не скрывал. Ну и что? — Нам и Олег твой не нравился, который был тунеядцем, но наркоман… — Так, стоп, — перебил я, со смехом, в котором звенело раздражение. — Мы уже начали новую главу, мама. Ты же обещала больше не оценивать мою личную жизнь. Она не касается вас, только меня. — Я и не собиралась туда лезть, Мир, — вздохнула она, — просто… меня это пугает. Представь себя на моём месте: тебя бы не насторожило, если бы твой сын связался с наркозависимым? Чем он вообще тебя мог привлечь? — Во-первых, ты даже не видела его, не разговаривала с ним, чтобы задавать такие вопросы, — голос мой поднялся сам собой. Этот разговор уже звучал однажды, только тогда вместо Артура был другой человек. — А во-вторых, мне уже не шестнадцать. Я не «спутался» с кем-то — я сделал осознанный выбор. Я взрослый человек. — Конечно, взрослый. Но даже взрослые иногда ошибаются. — Бесспорно. Так дай мне ошибиться, чтобы я чему-то научился. Своими предостережениями ты только отталкиваешь. Мама опустила голову, вздохнула и замолчала. Я на секунду подумал, что перегнул палку и мог бы быть мягче. — Ма, серьёзно, тебе не о чем беспокоиться, — сказал я уже спокойнее, опершись локтями о стол и встретившись с ней взглядом. — Если у нас и правда будут отношения, я обязательно познакомлю тебя с ним. И сама убедишься, насколько ошибалась. Ты ведь не думаешь, что я мог увлечься наркоманом в стереотипном для тебя смысле — каким-нибудь маргиналом, спящим на матрасе в подземке? — Думаю, нет, — ответила она после короткой паузы, и в её глазах мелькнула слабая надежда. — Просто мне кажется, ты заслуживаешь лучшего. — Тебе кажется. Мы сами предрешаем, чего заслуживаем. Если мне хорошо рядом с ним, значит, это и есть то, чего заслуживаю. Мама смиренно кивнула. Она знала, насколько я упрям. Я ведь и правда заслуживал права быть независимым — хотя бы в том, кого люблю. Ведь во всём остальном давно был взрослым человеком. Но для неё, как бы она ни старалась, я всегда оставался ребёнком. Вечер мы провели за настольной игрой. Она меня утомляла: нужно было строить какие-то железные дороги, тянуть карточки разных цветов и прокладывать каждый свой маршрут через карту США, разложенную на журнальном столе. Я сидел на полу, на подушке, а мама с отцом — в очках, словно решали сложные уравнения, — сидели напротив на диване и иногда спорили о правилах игры. Я всё ещё таил обиду на Машу. Зачем она рассказала родителям, даже не спросив согласия? Что, если я не хотел объявлять о своих отношениях — которых, к слову, ещё и нет, — а теперь все уже знают об Артуре? И что именно она сказала маме? Ей действительно не понравился он, и она поделилась этим с ней? Или это мама уже додумала сама? В переписке Маша извинилась, но оправдала свой поступок тем, что просто переживает за меня и сомневается, стоит ли вообще связываться с пациентами подобных клиник. Я разозлился и сказал, что пожалел, что доверился ей. В тот момент я отчётливо понял, в чём разница между сестрой и другом. Друг бы так не поступил. Мой лучший друг — бывший одногруппник, работавший в одной из городских клиник, — теперь редко выходил на связь. Из-за загруженности и недавних родов его жены мы стали общаться куда реже, хоть и жили неподалёку. Всё же я продолжал считать его лучшим другом. Мы иногда обменивались новостями, слали друг другу мемы или голосовые, если в жизни что-то происходило, но тревожить его своими личными драмами я бы не стал. Да и не было пока никакой драмы. Я лежал у себя в комнате, где жил до двадцати двух лет. Всё осталось, как раньше: те же плакаты на стене, книги на полках, те же жалюзи, через которые пробивался лунный свет и ложился полосами на белое постельное бельё. Я слушал музыку в наушниках. Некоторые песни — с примесью тоски и чего-то неуловимого — вызывали в памяти образ Артура, и я переслушивал их снова и снова. Кажется, зациклился на них так же, как на нём. Мысли о нём согревали, и избавиться от них было так же трудно, как перестать дышать. Следующий день я провёл с планшетом, перечитывая материалы к апрельским экзаменам, чтобы завершить переподготовку. Вечером поехал домой. Серый встретил меня, я подсыпал ему корма, чтобы всё доел, и улёгся с ним спать пораньше. На работу ехал под звук ливня, бьющего по капоту, и тихую музыку в салоне. Мне всегда нравились дожди больше солнечных дней — особенно когда сидишь дома или в тепле машины, а за окном ветер гнёт деревья, а ты просто смотришь, как всё это живёт отдельно от тебя. Потом наступало облегчение, солнце выходило, и казалось, будто мир вздохнул. Я часто приезжал в центр перед ужином, когда трудотерапия заканчивалась. На улице лил проливной дождь, поэтому пациенты остались внутри. Некоторые помогали убирать в общей комнате, другие — поливали и обрызгивали цветы в горшках в коридорах. Проходя мимо, я кивал каждому и слегка улыбался. — Мирослав! — голос Иннокентия Павловича заставил меня остановиться. Я обернулся и увидел, как он, прихрамывая, догоняет меня у двери в свой кабинет. — Привет! — Здравствуйте. — Проходи, проходи, — он жестом пригласил меня внутрь и открыл дверь. Я собирался сначала зайти за журналами, но передумал и прошёл частично и в свой кабинет, где часто проводил ночи. — Ну, как выходные провёл? — Да ничего, хорошо. С семьёй. — Семья — это прекрасно, — проговорил он и наконец опустился на стул, выдыхая. — Я давно хотел спросить... что у вас с ногой? — Почему хромаю? — усмехнулся он, заметив мой взгляд, пока я снимал чуть намокшую куртку и менял её на белый халат. — Да так, пустяки. Ишиас, старый приятель. Сначала думал — продуло на дежурстве, потом всё не было времени заняться: дежурства, пациенты, бумаги… Ну, сам понимаешь — врач лечит всех, кроме себя. А потом уже поздно: воспаление зажило, да не ушло. Он сказал это спокойно, без тени жалости, как о чём-то, что просто случилось. — Иногда думаю, — добавил он после паузы, — тело ведь мстит. Не за то, что стареешь, а за то, что слишком долго делаешь вид, будто можешь не уставать. — Что же вы так? Нужно ведь себя спасти, чтобы потом спасать других. — Кстати! — оживился он, хлопнув ладонью по папке, лежащей на столе. — Артура к выписке готовим. Сегодня была беседа с психотерапевтом, потом консилиум. Сомневается только Лидия Михайловна. — Что, серьёзно? — я даже не застегнул все пуговицы халата, опешив, и сел на стул напротив. — Так быстро? — Быстро? Он тут уже полгода после рецидива, — улыбнулся Иннокентий Павлович, но тут же грустно вздохнул. — Знаешь, отпускать его тоже тревожно. — Можно? — я протянул руку к папке. Он подвинул её ближе, и я начал читать отчёты. Отчёт о состоянии пациента: Артур Л., 22 года. Диагноз: психотическое расстройство, вызванное употреблением стимуляторов (F15.5). Вторичная ремиссия. Период пребывания: 6 месяцев 12 дней. Поступил: после рецидива, на фоне амфетаминового психоза, с выраженной тревожностью, бессонницей, раздражительностью и признаками деперсонализации. На момент поступления: Пациент частично дезориентирован, высказывает идеи преследования, наблюдаются панические атаки. Жалуется на фантомные боли в конечностях — ощущение покалывания, онемения, «жжения под кожей» без объективных причин. Отмечается эмоциональная лабильность, эпизоды агрессии к себе. Сон поверхностный, аппетит отсутствует. Контакт затруднён. Терапия: • стабилизаторы настроения (вальпроаты); • антипсихотическая поддержка (кветиапин, минимальные дозы); • групповая терапия — 2 раза в день; • индивидуальная психотерапия — 3 раза в неделю; • трудотерапия, физическая активность, дневник самонаблюдения. Динамика: На 2-м месяце — снижение выраженности тревоги, восстановление сна, частичное принятие зависимости. На 3-м месяце — эмоциональные всплески, реакции раздражения при обсуждении личной ответственности. На 4-м месяце — формирование устойчивой ремиссии, улучшение концентрации внимания, активное участие в группах. На 5-м месяце — улучшение коммуникации, появление интереса к музыке, положительные эмоции при взаимодействии с персоналом. На 6-м месяце — стабильное состояние, критика к заболеванию сохранена, мотивация к трезвости сформирована. Психологическое заключение: В течение курса состояние стабильное. Реакции на медикаментозную терапию удовлетворительные. Сон и аппетит восстановлены. Жалоб на соматику нет. Контакт вежливый, дисциплину не нарушает. Заключение врача (Иннокентий Павлович Боровский): Состояние стабильное. Жалоб нет. Аппетит и сон удовлетворительные. Контакт продуктивный. Рекомендовано выписать под наблюдение нарколога по месту жительства. Отчёт главной медсестры (Лидия Михайловна Хмурова): — пусто. Заключение социального работника (Андрей Сергеевич Колосов): За время пребывания пациент проявил устойчивую мотивацию к восстановлению. Активно участвовал в группах социальной адаптации, осознал последствия рецидива. В «Плане после выписки» обозначил конкретные шаги: продолжение терапии амбулаторно, трудоустройство, поступление в учебное заведение. Осознаёт необходимость избегать триггерных ситуаций, готов обращаться за поддержкой. На мой взгляд, пациент готов к выписке при условии регулярного участия в постреабилитационной программе и поддержке близких. Пробежав глазами страницы с разными почерками, я пару раз щурился, пытаясь разобрать слова. Когда закончил, закрыл папку и положил обратно на стол. — Ну и что сказала Лидия Михайловна? — спросил я, вспоминая, как Артур рассказывал, что та звала его «щенком». — Сказала, подозревает его в сговоре с Сашей. — Что? — я едва не рассмеялся, глядя на Иннокентия Павловича, но тот лишь усмехнулся и кивнул. — Я тоже удивился, когда она это выдвинула. Завтра она должна осмотреть его и вынести окончательное решение. Если рекомендацию не даст, придётся продлить пребывание. — Он говорил то ли с сожалением, то ли с тайным облегчением: будто рад, что Артур останется под присмотром ещё немного. Мне самому было неясно, как реагировать. Страшно было представить, что Артур вернётся домой — и всё повторится снова. — Ему есть куда возвращаться? — спросил я, ведь он никогда не говорил о семье. — Прописан с отцом, но тот... — Иннокентий Павлович покачал головой. — Алкоголик законченный. Руку поднимал, постоянно вступал в перепалки. В общем, отцом его трудно назвать. — А больше некуда? Бабушка, дед? — Никого, — вздохнул он, и мы оба на минуту замолчали. — Может, помочь ему найти квартиру? — Думал об этом. Но он не примет денежной помощи. Ты просто плохо его знаешь, — сказал он. Я усмехнулся: как раз эту сторону Артура я знал слишком хорошо. — Дайте мне с ним поговорить сегодня, после занятия. — Только не говори ему о возможной выписке, — предупредил Иннокентий Павлович. — Если Лидия Михайловна решит оставить его, он может воспринять это как личную неудачу. Хотя… я не уверен, хочет ли он сам этой выписки. Я кивнул, поднимаясь и поправляя халат, который наконец застегнул до конца. Иннокентий Павлович, как обычно, заканчивал смену, а моя только начиналась. Я отправился за журналом и решил обойти пациентов — они уже сидели в столовой за ужином. Теперь, когда Саша сорвался, его работу на кухне выполнял Артур. Я увидел его через окно выдачи, пока разговаривал с женщинами, сидевшими за длинным столом. На столах стояли тарелки с тушёной капустой, пюре и котлетами, а в стаканах у каждого был компот из сухофруктов. — Мир, — обратилась ко мне Лиза, держа вилку пальцами и водя ею по губам, как обычно — с лёгким подтекстом. — Это ты подстриг нашего Артура, когда возил его по делам? — Нет, это в барбершопе его так, — ответил я, держа руки в карманах, но взгляд всё равно возвращался к кухне, где минуту назад мелькнула его фигура. — Ого. Что это он такого сделал, что ты его туда отвёл? — Он помог найти Сашу, проявил желание учиться — разве этого недостаточно? Девушка хмыкнула, но промолчала. Я сдался и направился в кухню. Там было тесно и тепло. Я прошёл по потрескавшемуся кафелю мимо гулкой вытяжки над плитой. В воздухе стоял запах тушёной капусты, моющего средства и пара. Артур стоял у раковины в выцветшем фартуке, мыл посуду — вода шипела и стекала по локтям. На столе лежали чистые тарелки, на плите булькал суп. Из столовой доносился гул голосов, а он работал молча, сосредоточенно, будто только здесь мог по-настоящему выдохнуть. Я оглянулся — поваров не было: две женщины сидели за отдельным столом в стороне от пациентов и ели свои же кулинарные творения. Кажется, он не услышал меня из-за шума. — Привет, — сказал я у его плеча. Тот едва дёрнулся, повернув голову. — Блядь, — нахмурился он, но, увидев меня, постепенно расслабился и замер. Голос стал мягче. — Привет. — Прости, не мог не воспользоваться случаем и не испугать тебя, — усмехнулся я, опираясь поясницей на столешницу и наблюдая, как он намывает тарелки. — Ты сам-то поел? — Нет ещё. — Поешь со мной? — Ты будешь есть эти харчи, что ли? — Артур взглянул на меня с неподдельным скепсисом. — Почему нет? Я дома не ужинал. — Обычно тебя тут не наблюдал раньше, — на краю его рта мелькнула улыбка. Он поставил стопку только что вымытых тарелок и закрыл воду. — Просто не замечал меня. — Да не заметишь тебя, конечно. Мы обменялись многозначительными взглядами, и я вернулся в столовую. Пациенты уже заканчивали ужин и расходились, но некоторые всё ещё сидели и беседовали. Я положил себе немного пюре и капусты, сел в стороне и, листая социальные сети, лениво ковырялся вилкой в вязкой картошке. Вскоре напротив сел Артур. Я поднял взгляд, отвлекаясь от телефона, и посмотрел на него. — Как меня тошнит уже от этой еды, ты бы знал, — вздохнул он, добавляя соли в пюре. — Могу себе представить. Ты хотел бы уже выписаться отсюда? — спросил я будто невзначай, откусывая от котлеты, не отводя взгляда. — Хотел бы, но было бы куда. — А некуда? — Батя ещё жив, наверное. Хотя… надежда умирает последней. Мне кажется, она быстрее умрёт, чем он, — сказал он тише, с натянутой улыбкой, без удовольствия поедая пюре. — Он настолько безнадёжен? — Ага. Абсолютно. Я молча кивнул, опуская взгляд в свою тарелку. Хотел бы помочь ему, но пока не знал, как именно. Что, если его и правда выпишут? Он вернётся домой — и через сколько станет таким же, как отец? Когда снова начнёт употреблять? Наверное, сразу. И не потому, какой он, а из-за окружения. Это как закинуть добропорядочного пса в стаю бродячих и надеяться, что тот не уподобится. — О чём ты думаешь? — вырвал меня из размышлений Артур. Я поднял голову, но сразу не ответил — лишь приоткрыл губы и остановился, решив дважды обдумать то, что хотел сказать. — Ты пугаешь меня, — приподнял он бровь, запивая компотом и не отводя пристального взгляда. — Вот что подумал... — я отложил вилку и поднёс руки к подбородку, переплетая пальцы. — Тебе не стоит возвращаться домой. Там тебя снова затянет в воронку. — Я поэтому и не хочу выписываться. Тут хотя бы стою на месте, а там снова пойду ко дну. Я себе напоминаю заключённого, который не может жить на воле и совершает преступление только ради того, чтобы вернуться на зону, — насмешливо сказал он, иронизируя над собой. Я, напротив, был серьёзен. — Окажешь мне одолжение? Одно. Он вопросительно взглянул, переставая жевать и ожидая что-то важное. — Можешь принять помощь от Иннокентия Павловича? Он ведь проникся тобой, как сыном. — Мне кажется, он просто вымещает на мне нереализованную заботу к погибшему сыну. Я не уверен, что он правда “проникся”. — Даже если так, почему не дашь ему просто помочь? Тебе ведь это нужно. Вокруг звенела посуда, последние пациенты доедали и уносили тарелки к окошку выдачи. Мы постепенно оставались одни. — Не знаю, — тихо сказал он, опуская взгляд и засовывая котлету целиком в рот, пережёвывая медленно, будто раздумывал. Я наблюдал за его лицом и невольно улыбнулся — выглядел он в тот момент как подросток в летнем лагере. — А если я захочу помочь? — спросил я, когда он запил компотом и освободил рот от еды. — Ты и так помогаешь. — Хочешь, живи со мной. — Чего? — он насупился, улыбнувшись так, будто решил, что я шучу. — Ты серьёзно? Мы знакомы меньше месяца. Наркоманы, между прочим, распродают всё, что дорого. Слыхал? — Не смешно, Артур, — хмыкнул я. — Деньги ведь ты не возьмёшь, если квартиру тебе найдём, так? — Нет. Но и это я уже проходил. Паразитом не буду. — Он поднялся, упершись руками в стол, но я перехватил его за руку, и наши взгляды встретились. — Найдёшь работу и будешь платить свою часть аренды. Я сам живу на съёмной, там три комнаты. — Ты настолько уверен во мне? Я кивнул — слабо, но твёрдо, не отводя взгляда. Мне хотелось, чтобы он согласился хотя бы на что-то. Даже если между нами ничего не будет, я просто хотел помочь ему не скатиться обратно. Мне казалось, третьего срыва он не переживёт. — Это не обязывает тебя к отношениям со мной, даже к общению. Просто… на первое время тебе нужна поддержка. — Разве не будет обязывать? — нахмурился он, и я непонимающе посмотрел. — Тогда точно не согласен. — В смысле? Он усмехнулся, отводя взгляд. До меня только тогда дошло, что он шутит. Я отпустил его руку, вздохнув, но чуть улыбнулся. — Шутник. — Я не соглашаюсь не потому, что боюсь, что тебя будет слишком много. Ты ведь… — он запнулся, огляделся и тихо добавил: — Ты ведь нравишься мне. Просто я чувствую себя обузой. Меня напрягает, что ты тащишь меня, как мешок с говном, в гору. — Ты не обуза, просто… — Если меня и выпишут, Мир, я сначала вернусь домой. А там, если не сорвусь, найду работу и силы идти вопреки всему — тогда перееду к тебе. Конечно, если к тому времени ты всё ещё будешь со мной общаться. Он чуть улыбнулся мне, поднял свой поднос со стола и собирался в кухню, домывать посуду, а я зачем-то на выдохе позвал его по имени. Тот обернулся, просто называя моё имя в ответ и успокаивая своим умиротворённым взглядом. Начал ловить себя на мысли, что сам сравнивал себя с наркозависимыми и думал — смог бы я пройти через всё это сам? Если бы попал не в ту компанию, попробовал что-то не то, если бы рядом не оказалось семьи — кем бы я стал? Профессия ведь не определяет человека: это всего лишь роль в социуме, которая даёт привилегии и влияние в виде денег. А кто я — без всего этого? Во время занятий музыкой в общей комнате с нами всегда был кто-то ещё: то Лиза, вечно задающая вопросы, то тихие мужчины, играющие в шахматы. В какой-то момент, когда в комнату ворвался пациент с возгласом «давайте в дурака!», Артур устало закатил глаза. Ему было сложно сосредоточиться. Я предложил перенести синтезатор в кабинет главврача — тот уже ушёл домой, — и парень слабо кивнул, поднимаясь из-за стола. В стороне мужчины на диване громко спорили, насчитывая тридцать одну карту и не находя последнюю. Мне нравилось смотреть, как его пальцы скользят по белым клавишам — осторожно, будто он боялся их разбудить. Иногда один палец спотыкался, и Артур злился, нахмурив брови, прикусывал губу, снова брал дыхание и проходил ту же последовательность: до, ми, соль, до. Его движения постепенно становились увереннее: аккорды расправлялись, арпеджио текло ровно, и мелодия, хоть и простая, звучала почти живой. Он дожимал систему, заканчивал строку и начинал новую с тем же упрямством, с каким, казалось, держался за жизнь. Он справлялся всё лучше, и я понял: он играет больше, чем говорит. Прогрессировать так, занимаясь пару часов вечером под крики других пациентов, было невозможно. Артур, наверное, не хотел признавать, как сильно тянется к музыке — не хотел говорить вслух, что именно она даёт ему опору, что, может быть, только она могла бы его спасти. Я и не спрашивал. Наверное, он играл по ночам. Может, поэтому тени под его глазами никогда не сходили. Казалось, он недосыпал не из-за бессонницы, а из-за чего-то внутреннего — от того, что не отпускало. Он сидел в кресле Иннокентия Павловича, а синтезатор стоял кое-как на рабочем столе. Я сдвинул в сторону документы, сделал себе чай и устроился у подоконника, наблюдая за его руками. Пальцы скользили по клавишам быстро и точно, будто знали дорогу, — и только лёгкое дрожание запястий выдавало, что он всё ещё учится. Снаружи ливень стучал по стеклу, капли дробились о подоконник, а в кабинете стояла та редкая тишина, когда музыка становится чем-то большим, чем просто звуки. Артур двигал пальцами по клавишам, перебирая аккорды вверх и вниз — будто нащупывал в этих простых трезвучиях хоть какую-то гармонию, которую не мог найти внутри себя. — Сильно плохо? — спросил он, развернувшись ко мне на офисном кресле и слегка покачиваясь в нём. Его взгляд скользнул от меня к стекающим по стеклу каплям дождя за моим плечом. — Почему же? Я бы даже назвал это «отлично». Ты быстро прогрессируешь. Артур немного улыбнулся, будто не поверил, и многозначительно промолчал. В тёплом свете лампы черты его лица казались мягче, плавнее. Я заметил, как он напряг челюсть — это выдало тяжёлые мысли. — Что тебя беспокоит? — спросил я, надеясь, что он решится на откровенность, к которой редко был склонен. — Ты заговорил о возможной выписке — и меня будто приземлило. Казалось, я никогда уже не выйду отсюда. Это место стало домом. — Воспринимай это как новую главу, — усмехнулся я, сам удивившись, что сказал это вслух. — У меня есть такая нелепая особенность: я делю жизнь на главы. — И на какой же ты сейчас? — улыбнулся он, и лицо его вдруг посветлело. — Я бы назвал её “Омут”. — Почему так? — С недавних пор я начал осознавать, что взрослею. По-настоящему. Не просто живу отдельно и работаю — а морально черствею. В двадцать три мне казалось, что этот мир уже понятен, что я себе знаком, и ничто не удивит. Но, отнюдь. — А сейчас что? Чёрная полоса? — Нет. Тёмная. Она меня бодрит. — Тебя бодрит «тёмная» полоса? Он слегка нахмурился, с любопытством глядя мне в глаза. — Я начал понимать, что не знаю ни черта. Ни себя, ни жизнь, ни людей вокруг. Будто пришёл сюда и начал замерять глубину мира — а он оказался чертовски глубоким. — Это тебя бодрит? — Нет. Это пугает. — А что тогда бодрит? — Ты. Он не сдержал улыбки и протянул ко мне руку. Я наблюдал, как его тонкие пальцы, чуть дрожа, касаются моей ладони на холодном подоконнике. Я наклонился вперёд; наши взгляды встретились, и лица сближались, пока не коснулся его губ — мягко, осторожно, будто боялся спугнуть момент. Чужие пальцы коснулись моей шеи, дыхание перехватило. Меня тянуло к нему, как спутник к земле. Хотелось просто быть рядом, не думая ни о чём. Но мысль о том, что мы не одни, не покидала. Когда по коридору приближались шаги, мы отдалились друг от друга мучительно медленно. Я видел, как его глаза становятся дальше — и как он всё ещё смотрит на меня. Его взгляд говорил больше, чем могли бы тысячи слов. И мне хватило секунды, чтобы понять — он чувствует. Просто называет это иначе. Или, может, я ошибаюсь, и это чувствую только я. — Мирослав, — после стука в дверь и моего «проходите» в кабинет заглянула Ольга, одна из медсестёр. — Здравствуйте. Артур кивнул ей в ответ, сидя за столом, будто только что играл, а не целовался со мной. Я стоял у подоконника, стараясь выглядеть естественно. — Здравствуйте, — ответил я. — Что-то случилось? — Нет, у Леночки день рождения, у практикантки. Она торт принесла. Пойдёмте с нами в столовую. — Я не знаю, я… — Идите, мы уже заканчивали, — сказал Артур, поднимаясь из-за стола и поправляя на себе толстовку. — Может, хочешь остаться, поиграть ещё? — Нет, всё в порядке, — коротко посмотрел он мне в глаза и кивнул — благодарно, но чуть отстранённо. Мне вовсе не хотелось торта и чаепития с медсёстрами, но отказать было бы грубо. Лена была на год младше меня, и когда увидела, что я вошёл в столовую, улыбнулась широко, оголяя брекеты. Её русые волосы были, как всегда, собраны в хвостик, а на лице — ни грамма косметики. Я настолько привык к сёстрам, которые даже мусор не выносили без макияжа, что она казалась удивительно естественной. На тарелке напротив лежал ненавистный кремовый торт. Я с трудом доедал кусок, запивая его несладким чаем. От сахара сводило скулы, но я не подавал виду, вежливо улыбаясь и слушая разговор Лидии Михайловны с Ольгой. Та хохотала, уплетая третий ломтик, а я думал: что со мной не так? Почему для всех торт — радость, а для меня — пытка? Наверное, я просто устроен иначе. Люди ждут солнца — а я люблю дождь. Им нравятся лёгкие, яркие дни, а меня тянет в серость, где всё звучит тише и чище. Им подавай красивые торты с розочками, а я выберу мамин неказистый пирог — с подгоревшими краями, но настоящим вкусом. Мужчины говорят о девушках с формами и глянцевыми улыбками, а мне — подавай кого-то вроде Артура. Уставшего, исчерпанного, со шрамами и тенями под глазами. Сломленного, но живого. — Лидия Михайловна, — решился я, когда разговор немного стих. — Хотел спросить, почему вы выступили против выписки Лавриенко? — Знаешь, — она положила руку на грудь, задевая бусы поверх халата, — глаза бы мои его не видели. Я б хоть завтра домой отправила, да вернётся ведь снова — опять откачивать будем. Куда ему выходить? — Лавриенко — это который? — спросила Лена, виновато улыбаясь. — Зачем вы так? — чуть напрягся я, не отводя взгляда от женщины. — Все заслуживают шанса. — Мирослав, ну ты молоденький совсем, — отмахнулась она, поглядывая на Ольгу. — Ты веришь в чудеса, а я тут работаю не первый десяток лет. Повидала всякое. И поверь, — она наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, — такие, как Лавриенко, никогда не изменятся. До тридцати вряд ли дотянет. — Меня радует, что вы не стали врачом, — приподнял я брови, отодвигая от себя тарелку с недоеденным тортом. — Такие, как вы, не должны разговаривать с пациентами вовсе. — Что? — скривилась она, не веря, что услышала это. Я поднялся из-за стола. — Вам бы в морге работать, не задумывались? У вас профдеформация — или вы всегда были такой? — Что ты… — Позвольте мне, молодому дураку, дать вам один совет, — перебил я спокойно, забирая посуду. — Подпишите выписку завтра. Иначе я подниму вопрос о вашем обращении с пациентами. Мне уже жаловались, что вы даёте им клички. Немного пришлось приврать про «многих», но если она обозвала одного, двух — значит, где-то был и третий. — Ты здесь без году неделя и смеешь мне угрожать? Знаешь, сколько я здесь проработала? — её голос стал громче, в нём чувствовалась злость. — Подпишите выписку, — тихо, но твёрдо ответил я. — Мне терять нечего. Я пойду до конца. Я направился к кухне с посудой в руках, но за спиной услышал её голос: — Ты защищаешь негодника, Мирослав. Вы с Иннокентием Павловичем слепнете от его притворства! Лавриенко и был тем, кто выкрал ключ от чердака. Я остановился, выдохнув, и обернулся. — У меня есть свидетели! Вы думаете, он и правда сам догадался, где его дружок? Экстрасенс, выходит? — Я не намерен с вами разговаривать, пока не увижу того самого свидетеля, — ответил я и наконец скрылся в кухне. Под гул воды из крана я мыл тарелку, но в ушах всё звенело, а перед глазами будто пульсировала светлая точка — раздражение, злость, тревога. Всё вместе. Мне вдруг стало страшно — что, может быть, я и правда обманываю самого себя. Что между нами нет ничего, кроме искусно разыгранной манипуляции. Неужели он мог быть настолько расчётлив и умен, чтобы обвести вокруг пальца и меня, и главврача? Мы ведь не дураки. По крайней мере, Иннокентий Павлович — точно нет, он бы заметил фальшь. А я… Может, всё-таки дурак?