Вытащи меня из омута

Лучше поклоняться данности

с короткими её дорогами,

которые потом

до странности

покажутся тебе

широкими

Из тепла, которое часами копилось под одеялом, меня будто железными клешнями вытягивал звук будильника. В нос тут же ударил аромат его тела, и через секунду до меня дошло: я уснул с Миром. Из-под одеяла выбивались его короткие, чуть растрёпанные белые волосы; я потянулся через его плечо к прикроватному столику, где настойчиво, но тихо, дрожал его телефон. Выключил будильник — и комната снова погрузилась в мягкую тишину. Я уронил голову обратно на подушку. Чуть приподнял одеяло, рассматривая его голую спину, и кончиками пальцев провёл по лопаткам. Неужели всё это происходит на самом деле? Он привёл меня к себе по собственной воле? Я до конца не верил, что Мир и правда хотел впустить меня в свою жизнь — всё ещё казалось, будто он просто выполнял просьбу Палыча «позаботиться обо мне» и в итоге сольётся. Но я действительно спал в его кровати. В его спальне. Здесь всё кричало о нём: простыни пахли его телом и гелем для душа, на краю кровати лежали его джинсы, а в углу на комоде стояла фотография — маленький он и, наверное, отец или дядя. Я видел её только краем глаза из-за его спины. Почему он вообще со мной возится? Когда смотрю на него, представляю рядом с ним кого-то сильнее, здоровее. Не сломанного меня. Мир шевельнулся. Я приподнялся на локоть, колючим подбородком коснувшись его плеча, чтобы понять, проснулся ли он. Его ресницы дрогнули, он взглянул на меня искоса — сонно, чуть расфокусировано. — Сколько время? — тихо спросил он. Голос чуть хриплый, а сам он выглядел настолько уязвимо, что казалось — тронь, и рассыплется. — Уже три. Мы проспали часов пять. Он перевернулся на спину, скинув одеяло до пояса. Полосы солнечного света из окна пролегли по бледной коже его торса и шеи, и я уже скользил взглядом к его подбородку, когда он снова заговорил: — Я бы ещё поспал… но через три часа мне уже на работе быть. — Это так странно. Будто день начался с конца… Я ведь обычно просыпался в ожидании тебя, а теперь отпускать нужно, — пробормотал я слишком откровенно. Слова кольнули. Мне нужно быть аккуратнее со своими эмоциями. Я оторвался от мягкой постели, разминая плечи и подавляя зевок. И сам бы не отказался поспать дольше, но ему нужно было в центр, а мне — впервые за долгое время — вообще куда-то было нужно. Больше не было ни расписания, ни звонков, ни криков медсестёр, ни таблеток. Я всё равно сорвусь. Напьюсь, покурю, а потом — ещё хуже. Какой же я мусор. — Ты слышишь этот звук? — выдохнул Мир, поднимаясь с кровати. — Дверной звонок опять сломался, что ли? Стоя у окна, я натягивал майку и украдкой наблюдал за его голой спиной. Он наклонился, натягивая штанины домашних спортивок, и линия его позвоночника плавно проступила под кожей, уходя вниз — к белоснежному белью. Как же мне хотелось увидеть его голым снова. Тогда, в темноте, я толком и не разглядел его. Теперь цеплялся за каждую возможность, засматривался, наверное, слишком нагло. Я опустил голову и повернулся к окну, делая вид, что рассматриваю улицу и парк за ней. — Алло, — сказал он в трубку и замер, хотя секунду назад собирался открывать дверь. — Что? Да я спал. Звонок не работает… погоди. Он ушёл в коридор. Я понял, что кто-то пытался попасть в подъезд, и скоро появится здесь. Быстро натянул штаны на бёдра, безуспешно выискивая свитшот — будто он сквозь землю провалился. Щёлкнул замок. Входная дверь открылась, и знакомый женский голос наполнил коридор, эхом отразившись от бетонных стен. Я замер. Стоит выйти? Или сидеть тихо? Казалось, выбор был уже не за мной. Я присел на край его письменного стола и ждал, что будет дальше. Маша задавала обычные вопросы — «как ты», «почему так долго спал» — а Мир отвечал холодно, коротко. Я крутил в пальцах кейс от блютуз-наушников, щёлкал крышечкой и смотрел куда-то за окно, где макушки деревьев шевелил весенний ветер. Солнце всё ещё держалось удивительно ярко для этого часа. — Ты не один? — спросила она, видимо, заметив мою обувь или спортивную сумку. — Не один. Артур здесь. — Артур? Я лишь усмехнулся, опуская взгляд на кейс, щёлкая крышку — звук этот, почему-то, успокаивал. Новые AirPods я до этого видел только в интернете, но сейчас мне было плевать на технику — меня волновало совсем другое. — Удивлена? Хочешь ещё раз с ним поговорить? Мне на лавочке подождать? — резко бросил Мир. — Что?.. Я ведь… Я не желала тебе зла. Я думала… — Зачем ты вообще пришла? Знаешь же, что мне на работу. — Я переживала. Ты не отвечаешь на сообщения, я думала, ты депрессуешь. Пришла проверить. — Проверила? Иди. Потом поговорим, — его низкий, сдержанный голос резким контрастом отдавался рядом с её высоким сопрано. — Мир, нам правда стоит поговорить… Я ничего против Артура не имею, просто… вы не совсем подходите друг другу, и ты… — Уходи. Сказано было так, что спорить было бессмысленно. Послышался шорох одежды, мягкий хлопок двери — он отрезал её от себя так же уверенно, как дышал. Я убрал наушники на стол, поднялся и вышел в коридор. Мир обернулся, заметив меня. — Кофе? — спросил спокойно. Я только кивнул. В кухне из-за угла уже выглядывал серый кот, трущийся о стену, будто приглашая нас следом. И впервые за долгое время я пил хороший кофе. В центре максимум удавалось добыть растворимый, а этот был настолько вкусным, что я заглядывал в чашку, словно и правда искал там ответы. Мир вернулся из душа, волосы — влажные, неестественно белые — блестели в солнечном свете. Футболка кое-где темнела от воды, и я представлял, какая у него сейчас тёплая кожа под ней. — Думал, ты курить пойдёшь. Балкон там, — он кивнул в сторону зала, садясь рядом. Я оглядел пространство, как будто пытался заучить каждую деталь. — У меня и сигарет-то нет, — немного усмехнулся я, всё же понимая заботу в его словах. — Я к тому, что если ты куришь — не нужно скрывать это от меня. Я не собираюсь читать тебе нравоучения. — Понял. Хотя… пока не курю. Он чуть приподнял бровь, разглядывая меня, откусывая булку. Его тарелка — веганское что-то, тонкие слайсы странной колбасы — бросалась в глаза. — Это не мясо, если что. Веганское, — сказал он, будто заранее угадав мой вопрос. — Ты что, веган? — удивился я. — Нет. Просто мясо не ем. Сыр и яйца — да. Он запил остатки еды кофе из чашки с принтом «Рика и Морти». Это вызывало улыбку — хотя с этим мультсериалом у меня были не лучшие ассоциации: мы обычно смотрели его под кайфом с Ваней. Может, стоит пересмотреть трезвым? — Что такое? Тебя смутило это? — спросил он, замечая моё выражение. — Что? Нет. Нравится «Рик и Морти». — Хочешь, подарю футболку? Я другу покупал, а прислали две. — Нет, не надо, — быстро отрезал я. Не хватало ещё принимать от него подарки после всего, что он для меня сделал. — Она крутая. Мне кажется, тебе подошла бы. Он уже потянулся было встать, ставя чашку на стол, но я остановил его, резко сжав его бедро. Мир замолк и сел обратно, глядя на меня обескураженно. — Мне и так сложно принимать от тебя всё это. Не усложняй, — тихо сказал я. — Ладно, — он едва заметно кивнул. Я расслабил руку, ладонью накрыв его колено. Грубое касание сменилось мягким движением — я не хотел, чтобы он подумал, будто хотел причинить боль. — Нам стоит поговорить, — выдохнул я наконец, постукивая пальцем по белой чашке. От кофе ещё поднимался пар, почти гипнотизируя. Мир молча смотрел на меня, ожидая начала разговора, а я всё никак не мог собрать мысли в одну прямую линию. Поток рвался наружу, но слова застревали. Всё же предупредить его было нужно. — Помнишь, я сказал, что у меня к тебе чувства есть? Он кивнул — спокойно, уверенно, будто это не взрывает во мне всё. — Я не соврал, — продолжил я. — Меня к тебе дико тянет. Когда ты рядом, я на время забываю, какие мы разные. Но стоит тебе уйти, и я остаюсь один — меня накрывает. Голос предательски дрогнул. Ладонь на его колене не хотела отрываться — тепло его тела пробивалось даже через ткань штанов. — Я хочу… попросить тебя понять меня. Не думай, что я не хочу быть ближе. Просто мне кажется, что я не готов дать тебе стабильность. — Почему вам всем кажется, что мне стабильность нужна? — перебил он резко. — Может, я наоборот мечтаю о беспорядке? — Ты производишь впечатление человека, который пытается… — Что? Контролировать всё? — в его глазах мелькнуло раздражение. Он понял меня совсем не так, как я хотел. — Нет, — я покачал головой. — Мне кажется, ты заслуживаешь порядка. А я не хочу пообещать его и потом подвести, ведь я всё равно… — Сорвёшься? Я выдохнул. Попал точно в то, что я боялся сформулировать. — Не знаю. Он повернул голову, глядя прямо в меня — спокойно, честно. — Мне от тебя ничего не нужно. Ни обещаний, ни порядка, ни стабильности. Я не возомнил себя спасателем, который тянет тебя наверх. Ты должен сам оттолкнуться от дна. Я просто хочу, чтобы ты знал: если будешь от чего-то бежать — ты можешь бежать ко мне. — А если не к тебе, то и не к кому, — выдавил я. В груди всё стянулось, стало тяжёлым камнем в горле. Сказать что-то ещё было невозможно. Я никогда не слышал таких слов. От них жгло глаза. Чтобы не выглядеть сентиментальным, я наклонился к нему и поцеловал — губы у него были горячие от кофе. Рука сама легла на его затылок, задавая ритм нашим губам. Переполняющие чувства не оставляли шанса на сдержанность. Хотелось прижать его к себе, утопить в себе, раствориться в нём. Утонуть. Он шумно выдыхал, касался моей спины, а я спустился к его шее поцелуями — осторожно, бережно, как будто благодарил за каждое слово. Но иногда внутри вспыхивал импульс, мгновенная темнота, и я почти впивался зубами в его кожу, оставляя следы. Жадно. Всё бы ему отдал в тот момент, но пока лишь забирал. Забирал воздух с его шеи, запах, — там будто была эссенция его аромата. Он внезапно толкнул стол, и тот со скрежетом поехал по полу — звук был таким резким, что я на секунду очнулся. Подумал, что он сейчас перепрыгнет через меня и уйдёт. Но вместо этого Мир перекинул ногу через мои колени. Его руки опустились на мои плечи, и он всей своей тёплой тяжестью сел мне на ноги. Мои ладони легли ему на бёдра, обвивая тело, прижимая ближе. От прикосновения пальцы будто горели. Его вес на мне сбивал дыхание — не от дискомфорта, а наоборот. Воздух, который я втягивал в лёгкие, пах им, и только этим. Наши взгляды столкнулись, лбы едва коснулись, и он видел, как меня паяет от его близости. Кончиками пальцев я очерчивал его спину, поддевая футболку всё выше. Ну как я мог сдержаться? Он отстранился на долю секунды, стягивая с себя ткань. Под ней открылся торс, грудная клетка, светлая кожа. Я помог ему — снял футболку полностью. Мир поднял руки, будто сдаваясь мне целиком, и от этого у меня внутри всё вскипало. Моя ладонь уверенно прошлась по его животу — под моей рукой мышцы напряглись. Ему тоже хотелось. Сильно. Хотя мне до сих пор казалось невероятным, что он хочет меня. Он выглядел как человек, который мог бы быть с кем угодно — красивее, цельнее, правильнее. Но был со мной. Мир тёрся носом о мою скулу, и я чуть отвернул голову, открывая ему шею. Не помню, целовал ли он меня там раньше, но сейчас каждый его поцелуй бил током. Внизу живота всё сжалось, и я чувствовал — ещё немного, и моё желание станет слишком очевидным. Он ведь сидел прямо на мне. Мои руки скользили по его ногам вверх, к заднице. Прикоснуться было страшно — стоило лишь сделать это, и я бы уже не скрывал, насколько возбудился. Может, к чёрту всё? Просто позволить себе быть грязным? Всё равно все давно знают, кто я. Я нашёл его шею рукой, поднял пальцами его подбородок и заставил смотреть в глаза. Его взгляд бегал по моему лицу, и он наверняка видел, как с трудом я удерживаю себя. — Ты… мне и так сложно сдерживаться, — выдавил я, сглатывая, глядя на его влажные губы, которые он приоткрывал, чтобы вдохнуть. — Боюсь, что ты подумаешь, будто я хочу от тебя только секса. Он выдохнул. — Хватит сдерживаться. Его ладони скользнули по моим плечам вниз — мягко, уверенно. Он чуть откинулся назад и локтями нашёл край стола позади себя, опираясь на него, будто специально открывая мне доступ ко всему своему телу. Я уже не пытался скрывать, как смотрю: взгляд цеплялся за линии торса, за едва живые напряжения мышц под кожей, за резинку домашних штанов, тесно держащую бёдра. — Мир, зачем ты такой… — Какой? — Нереальный. Таких не встречал. Мы оба на миг слабо улыбнулись, и я наклонился, прикасаясь губами к его плечу — почти невесомо. Щекоча дыханием кожу, спускался к ключице, затем к центру его груди. Язык скользнул по аккуратному соску, и он шумно выдохнул, будто воздух вырвали у него из лёгких. Мне начинало нравиться быть медленным. Раньше я всегда лез сразу в трусы, без разбега, без прелюдий — меня возбуждал сам акт, скорость, голод. Но с ним всё было иначе. Его кожа под моими губами была как шёлк. Я вёл пальцами по его рёбрам медленно, почти лениво, прислушиваясь к каждому вдоху. Он чуть прогибался, будто от лёгкой щекотки, и я улыбнулся, глядя снизу вверх — в его глаза. Мир был как гладь воды: стоило прикоснуться — и поверхность дрожала, отражая каждый мой жест. Я снова нашёл его шею губами, а его пальцы крепко сжимали мои плечи. Я чувствовал — он возбуждается. Значит, он и правда хочет со мной. Ещё раз. Ещё ближе. Подхватив его под бёдра, я поднялся, ставя его ногами на пол, так и не отрываясь губами от угловатой линии его челюсти. Выдохнул ему в ухо — слишком громко, откровенно. Его голос дрогнул. — Артур… Боже, как же меня заводило, когда он произносил моё имя так, словно просил о чём-то, но не мог сказать прямо. Я поднял голову, встретил его тёмные, глубокие глаза. Он сделал вдох и негромко произнёс мне прямо в губы: — Переспим? Мои брови сами полезли вверх. Казалось, жизнь впервые решила подарить мне что-то хорошее вместо очередной порции дерьма, и я никак не мог поверить, что это случилось. Руки сами легли ему на талию. Я потянул за шнурок спортивок, легко развязывая его, и медленно стянул ткань с его бёдер. Мой взгляд прилип к низу его живота — натянутому, плотному — а ниже… от одного вида у меня перехватило дыхание. Я поднял глаза. Он смотрел только на меня. Мы и правда собирались переспать? Я ведь кончу через секунду, если он окажется передо мной полностью голым. Смазка… у него наверняка есть. Он же гей — конечно есть. Его язык меня завораживал, а руки помогали мне раздеться, и в какой-то момент он опустился передо мной на колени, настолько внезапно, что локти вздрогнули. Я пытался смотреть в сторону, закрывать глаза, думать хоть о чём-то трезвом — лишь бы не вырубиться от перевозбуждения. Но взгляд снова и снова возвращался к его губам, которые меня принимали, к щекам. Член налился кровью так сильно, что каждое его дыхание ощущалось как удар током. Может, дело в том, что у меня давно не было секса? Не помню, чтобы когда-то накрывало от минета так. С девушками всё происходило по наитию: им чаще хотелось дать, чем хотеть. Они позволяли, подпускали — как будто делали услугу. С парнями… сравнивать было почти не с кем. Тим — единственный пример, но он и Мир настолько разные, что это словно сравнивать пиццу и тирамису. И главное: с Тимом я всегда был под чем-то. А с Миром мне не нужен был допинг. Его хватало. Мне было сложно успокоить нервы, наблюдая за ним, на коленях сидящим передо мною. Мои пальцы скользили по его уставшим губам, по мокрому подбородку, шее. — Ты понимаешь, что сверху буду только я? — спросил я тихо, не отрывая взгляда от его светлого лица, будто запоминал каждый миллиметр. — Догадываюсь, — кое-как смог прошептать он, бесконечно сглатывая жжение в горле после оральных ласк. — Не против? — Я уни… но почему-то и не мечтал тебя трахнуть. Слишком честно. Я улыбнулся. — А я тебя — мечтал. Потому что он вызывал во мне не только похоть. Его взгляд дурманил. Спокойный, глубокий, как будто видел меня насквозь. Мы почти впились друг в друга, пока брели вдоль стен его квартиры. Его голый живот касался моего, и от его тепла у меня всё дрожало внутри. Мир достал смазку и презервативы из ящика стола, кинул мне флакон — я поймал его, садясь на кровать. Он поставил колено в сторону от моего бедра, стоя голым передо мной, впервые таким доступным, и на пару часов точно он был лишь моим. От этой власти кровь в жилах закипала. Я гладил его ноги, ягодицы, касался там, куда мало кто допускался. Целовал его живот, слушая, как сбивается его дыхание. Внутри он был горячим, намного горячее, чем я представлял. После подготовки пальцами я наконец попытался войти. Он стоял на коленях, упираясь руками в стену. Ещё недавно мы спали на этой кровати — теперь же будто впивались друг в друга, пытаясь выплеснуть всё, что копилось. Его пальцы напрягались, белели костяшки, вены выделялись на руках. Я уткнулся носом в его загривок и двигался глубже. Стонал он тихо, ритмично, честно — без наигранности. Это делало всё ещё реальнее. Я гладил его живот, вёл рукой по его эрекции, помогая ему расслабиться, и двигал бёдрами медленно — пока не почувствовал, что он привыкает к моему размеру. Когда мышцы перестали быть такими напряжёнными, я взял его шею обеими руками, ощущая её жар, и начал входить быстрее, жёстче. Он сжал руки в кулаки; когда откинул голову на моё плечо, мне открылся его профиль, шея, дрожащие ресницы. Он чертовски меня привлекал. Я думал только об этом, пока тянул его на себя, будто пытаясь проникнуть ещё глубже. Почему я вообще думаю? Обычно я просто трахаю. Когда он лёг передо мной на спину, я подхватил его раздвинутые ноги под коленями и вошёл снова. Мир упёрся руками в изголовье кровати — мышцы на руках играли под кожей, и это сводило меня с ума. Я не мог оторвать взгляда от его лица, от каждой реакции на мои толчки. В какой-то момент я ускорился до предела — шлепки заглушали все мысли. Он простонал протяжно, жалобно, и я понял по его телу, что иду в нужном направлении. Он помогал себе руками, а я держал его бёдра на весу, чувствуя приближение собственного оргазма. Хотелось растянуть этот момент на годы. Если бы было возможно запереть свою жизнь в вечной симуляции секса с ним — я бы подписался. Он сдался первым. Я растирал сперму по его животу, наклоняясь к его лицу и заглядывая в глаза. Мне захотелось остановиться, почему-то. Пожертвовать пиком возбуждения, лишь бы не заканчивать. — Мне пиздец, — выдохнул вдруг он. Я едва заметно усмехнулся, выдыхая горячий воздух ему на щёку, всё ещё двигаясь в нём медленно. Его мышцы мягко принимали меня. — Почему? Тебе не нравится? Он не ответил. Вместо этого просто поцеловал меня — глубоко, крепко, так, что воздух вырвало из лёгких. Его пальцы, чуть дрожащие, скользнули по моей щеке, а я упирался ладонями в постель, продолжая медленный, почти мучительный ритм. Этого оказалось достаточно, чтобы накрыло. Казалось, он пытается что-то сказать, но делал это без слов — каждым движением губ, каждым выдохом, каждым едва заметным вздрагиванием подо мной. Меня давно так не целовали. Может, никогда. Как я мог расплатиться за его тепло? За всё, что он сделал для меня — до, во время, после. За то, что делал не потому, что обязан, а потому что хотел. Я водил пальцем по его подбородку, по линии ключиц, чувствуя, как во мне поднимается тихая, тупая боль. Мысли, как ржавчина, разъедали изнутри: я недостаточен. Недотягиваю. Пустой внутри. Рано или поздно он поймёт, что ошибся. И тогда… как сильно это ударит? По мне — я знал. А по нему? Даже когда пришлось расстаться, прошептав ему почти немое «пока» одними губами, в носу всё ещё стоял его запах. Я вышел у того самого метро — затхлого Купчино — и, глядя на серые одинаковые дома, чувствовал, как обратно утягивает в своё прошлое. В самого себя. Вот это — и есть я. В центре мне дали отоспаться, но всё равно тянуло туда же. Те же дома. Те же кусты, под которыми в детстве ловили майских жуков. Те же выбитые ступеньки, ведущие к моему дому. Он возвышался надо мной так же, как всегда, давая понять: ничего не изменится. Никогда. Он будет тюрьмой моей души, сколько бы лет ни прошло. Солнце будто специально спряталось, а серые тучи скапливались только над моей крышей. Только надо мной. Я бросил сумку на лавку у подъезда, засунул руки в карманы куртки, собираясь с мыслями. Отец, наверняка, бухой. Опять нытьё. Или оскорбления. Не то чтобы больно — просто чудовищно раздражает. Мимо прошла стайка подростков, и я замер, слушая их болтовню, на секунду представляя, что мне снова пятнадцать. Тогда казалось, что всё ещё не потеряно. Или оно просто не успело стать таким потерянным. Внутри постоянно тлел маленький огонь надежды: что вырвусь, заработаю, вернусь на район на крутой тачке, утерев нос многим. Будто хотел доказать что-то отцу, попантоваться. Хотя… я никогда не хотел денег. Хотел новый айфон, ноутбук, квартиру, в которую водил бы девчонок — да. Но власти? Никогда. Может, так и надо было? Может, я безвольный? — Арт? Ебать! — услышал я позади. Оборачиваюсь, щурясь от едва выглянувшего солнца и пряча лицо под козырьком. — Привет?.. — неуверенно выдавил я, глядя на щуплого паренька с бритой головой. Лицо опухшее, под глазом фингал. Я не мог понять, кто передо мной. Старый одноклассник? — Ты чё, и правда в рехабе лежал? Охуеть, брат, — радостно приближался он, и запах перегара ударил в нос. Я хотел было признаться, что не понял, кто это, но что-то в лице — брови, веснушки, курносый нос — выдало старого приятеля. — Ваня? — осторожно спросил я. — Ну а кто же ещё, блядь! — хлопнул он в ладони и расхохотался. Смех тот же. Узнал. Он обнял меня. Я похлопал его по спине, отворачивая подбородок: пахло от него не альпийской свежестью, а суровой российской реальностью — водкой. — Как жизнь? — спросил я, наблюдая, как он вытаскивает из кармана потёртой красной куртки дешёвые сигареты. Что-то в нём напоминало Сашу — та же бритая голова, только волосы темнее, щетина. Хотя он ведь младше меня… Когда я уходил во второй раз в рехаб, Ваня выглядел лучше. И, кажется, встречался с девчонкой с района — Наташей. Что с ним стало? Почему он так рухнул? На вид ему можно было дать двадцать пять, хотя ему едва двадцать. — Да потихоньку, но бывало и лучше, — сказал он, явно что-то недоговаривая. Протянул мне пачку. Я на секунду застыл — рука сама тянулась. Хотел ли курить? Не знаю. Меня привлекала не сигарета, а жест — держать что-то в руке, думать глубже под затяжку. Но никотин — нет. Да и денег у меня не было. Я отказался. — Что с ебалом? — спросил я, садясь на поцарапанную скамейку, на которой раньше пил пиво. — Влез в проблемы, брат. Ты занять пару тысяч сможешь? — Откуда? Я только что из центра. — Хуёво, — выдохнул он вместе с дымом. Желваки на щеке дернулись. — Что-то серьёзное? — Не тем людям дорогу перешёл, чувак. Трясут с меня всё, что могут. — Работу искал? — Искал. Нихуя нет. Курьер за копейки или уборщик. — Ну а что ты хотел? Какое у тебя образование? — Школа. — Вано, учиться бы тебе… — Ладно, не учи жизни, — отмахнулся он, оставляя сигарету в потрескавшихся губах и протягивая мне руку. — Давай вечером увидимся, выпьем? Тут столько нового случилось — охуеешь. Я пожал его руку, лишь едва кивнув из вежливости, хотя внутри поднялась волна какого-то давящего страха. Хотел ли я снова окунаться туда? Хотел ли я быть таким же? Хотел ли я быть собой? Он уходил вальяжно, покачиваясь, в сторону круглосуточного, а я смотрел ему вслед, потом поднял взгляд на девятиэтажки вокруг и задержался на окне своей квартиры. Пора было столкнуться с реальностью и переступить порог своего дома. Хотя я давно считал себя бездомным. Перекинул сумку на плечо, достал ключи. Ключ к домофону привычно прилип к магниту, пискнул. Где-то глубоко я даже надеялся, что дверь не откроется. Но она, конечно, открылась. Поднимаясь в лифте, я разглядывал граффити на стенах, выискивая своё имя, имя Жеки — будто эти надписи могли вернуть кого-то к жизни. Чем выше поднимался, чем ближе был к своей двери, тем сильнее хотелось просто напиться. Отец валялся в гостиной, и та уже едва напоминала комнату, где когда-то мама смотрела телевизор. Пустые бутылки, пачки сигарет, окурки, мусор на полу, пыль на каждом углу. Запах… Я прикрыл нос рукой, проходя в свою комнату — если она ещё моя. Когда-то я поставил туда замок, но едва вставил ключ в скважину, дверь качнулась сама под тихим скрипом. Он сломал. Конечно. Внутри, к счастью, на моей кровати никого не было — только смятая грязная простыня. Вокруг — следы запоев: бутылки, пакеты от чипсов и сухариков, мусор. Меня наполнила злость. Хотелось зайти в гостиную и избить отца до полусмерти. Или хуже. Я выдохнул, пытаясь сбросить эту ярость, и бросил сумку на пол. В кухню шёл как через вязкую воду, тяжело. Нашёл пакет, вытряхнул из него мусор — кухня была всё равно хуже остальных — и вернулся в спальню. Одним движением смёл весь хлам со стола, с комода в мешок, потом стал собирать бутылки. Кинул первый мешок в коридор, потом второй, третий. А отец даже глаз не открыл. Когда выходил с мусором, краем глаза заметил знакомый силуэт. Прищурился, всматриваясь в сумраке, и наконец узнал. Кира. Мы обнялись. — Я так рада, что ты жив! — сказала она. И вместо угловатой девчонки-скейтера передо мной стояла ухоженная, светлая шатенка: волосы до плеч, мягкая укладка, подведённые глаза, нормальная одежда. На улице я бы её не узнал — но здесь, на районе, всё равно узнал в секунду. — Охуеть, Кир… Ты так изменилась. Когда мы виделись в последний раз? — Год назад, наверное, — она улыбнулась. Она выглядела свежей, здоровой, нормальной. Не как Ваня — живой труп. Я так же выглядел? Или всё-таки чуть лучше? — Всё ещё здесь живёшь? — Нет, тут родители. Мы с Антоном в ипотеку взяли квартиру на Кудрово. — Да ну? Вы ещё вместе? — Мы расписались, алё, — засмеялась она. Мне стало тепло. Хоть кто-то из нас живёт нормально. Я снова обнял её — по мужски, хлопнув по плечу, — а внутри поднялась тихая боль. Боль за тех, кто не смог. Боль за себя. Она положила ладони на мои плечи, будто видела насквозь. Глаза защипало, пришлось спрятать это за улыбкой. — Ты как, Артур? — Сегодня вернулся с рехаба. — По району говорили, что ты умер. А у твоего отца, понятно, ничего не спросишь… Я увидела, что ты ВКонтакте был недавно, поняла — брехня. Прости, что сама не написала. — Да брось. За что? Я и сам не писал. — Заходи к нам? Я вечером скину адрес. — Как Тоха? — Нормально. Работа стабильная, кредит душит, но свой угол. — Она приглядывалась ко мне. — Ты свежо выглядишь, кстати. Как самочувствие. — Да как… Живой пока, — улыбнулся я криво. — Пиши адрес. Я бы зашёл. — Антон знаешь, как обрадуется? Он всегда тобой восхищался. — Мной? Шутишь? — я даже скрестил руки на груди, непроизвольно закрываясь. — Почему шучу? Ты ведь когда-то его вдохновил признаться мне. Он вечно вспоминает это, когда выпьет. Говорит, что ты смелости его учил. Я нахмурился, пытаясь понять: она точно про меня говорит? — Я? Я и не знал, что он был в тебя влюблён. — Он и не говорил, кому именно признаться боялся. А ты сказал ему что-то такое… Ну, ты всегда был резким. Ему этого не хватало. Я смотрел на неё, не понимая. Кто — я? Вдохновил? Меня никто никогда не называл человеком, которым можно восхищаться. Чем восхищаться? Тем, что умел толкнуть наркотики? Тем, что влезал в проблемы? Тем, что трахал всех подряд? Это единственное, что у меня получалось профессионально. Меня ещё долго не отпускало после этой внезапной встречи. На последние деньги я купил петли для навесного замка, прихватил новое постельное бельё, и, вернувшись домой, сразу принялся сверлить дверь еле живой дрелью. Теперь на моей комнате висел массивный замок — то ли изнутри, то ли снаружи, в зависимости от того, где я находился. Ничего лучше и быстрее я бы не придумал, но сама мысль, что отец может войти когда захочет, будоражила сильнее любого страха. Даже этот шум не разбудил валяющегося в пьяном беспамятстве отца. Я подошёл, толкнул его ногой — он тихо застонал и отмахнулся. Я выдохнул с разочарованием. Значит, жив. К десяти вечера меня уже буквально шатало. Я за сутки так и не прилёг, а вспоминая центр, чистую маленькую комнату, аккуратные простыни, график… хотелось вернуться. Там всё было проще: однообразно, скучно — но спокойно. Без отца, без старых знакомых, без районной липкой безысходности. Здесь же всё отталкивало меня обратно к наркотикам. И самое страшное — если бы я даже захотел сорваться, у меня не было денег ни на что. Холодильник отца я открыть боялся — чувствовал, что увижу там то, что уже можно назвать биологическим оружием. Как я вообще собирался тут жить? Меня мутило от самой мысли о душе — плитка в ванной давно почернела от плесени, потолок покрылся пятнами, унитаз казался чем-то радиоактивным. Внутри поднялась знакомая тяжёлая смесь: печаль, обида, жалость к себе. Обволакивающая, вязкая. Я сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и тупо листал переписки ВКонтакте, после того как обменялся несколькими голосовыми с Тохой. Он искренне поздравлял меня с «выздоровлением», но я-то знал: его не было. Я всё тот же наркоман. И сорвусь — вопрос лишь когда. Открыл страницу Мира. Смотрел его фотографии. Его лицо — резкое, почти выточенное, чуть впалые щёки, внимательный взгляд — отбрасывало меня назад, к утренним ощущениям его кожи под руками. Вспомнил, как пальцами касался его твёрдого подбородка. Как он хмурился, когда я входил в него. Бросил телефон на кровать. К чёрту. Не думать. Спать бы. «К чёрту Мира», — подумал я, включая музыку в наушниках и пытаясь игнорировать мысль, что матрас подо мной, возможно, был обоссан каким-нибудь дружком отца. Даже свежее бельё не спасало. Телефон вибрировал. Сообщение от него. «Ты как?» Я сразу лёг на бок, разблокировал, ответил слишком быстро. Надо бы выдерживать паузы, но… ну и хрен с этим. «Нормально. А ты?» Представлялось, как он сидит в кабинете Палыча, в белом халате, под лампой. Зачем я вообще согласился на выписку? Вернуться бы. Но как? Туда даже автобусы не ездят… «Немного странно. В твоей комнате никого. Саша в изоляторе». Он… заходил в мою комнату? То есть палату. Хотя центр — не больница. Но почему? Скучает? От одной мысли что-то тёплое поднялось внутри, под рёбрами, расплескиваясь горячими волнами. «Как Саня? Когда к нему можно?» «Он стабилен. Даже меня пускают с трудом. Посетителей — не скоро.» Я выдохнул. Сашу бы увидеть. Чувствовал, что он сейчас разрушен, разочарован, обессилел. Слишком хорошо понимал, что он чувствует. Через секунду — новое: «Артур.» Мои пальцы замерли на экране. «Мир?» «Запиши голосовое, пожалуйста». Улыбка сама расплылась. Он тоже скучал. Я лёг на спину. Меня буквально разрывало изнутри от всего, что он во мне поднимал. Облизнул сухие губы, зажал кнопку записи: — Ты мне так и не сказал, когда мы встретимся на Синем мосту. Мир ответил голосовым — спокойным, ровным, почти умиротворяющим. Я переслушивал его снова и снова перед сном. Он говорил, что обещал отцу на выходных вылазку и увидеться сможет только в воскресенье, «если ты захочешь». Эта оговорка меня даже рассмешила: я хотел настолько сильно, что мог бы сидеть на Синем мосту до воскресенья, хоть под дождём, хоть под снегом, лишь бы увидеть его снова. Что со мной происходило? Это безысходность после рехаба так ударила? Почему я стал таким зависимым от кого-то? Только он и наркотики вызывали во мне похожие чувства. Он был иногда как экстази — открытый, ласковый, честный. Иногда — как кислота: слишком глубокий, странный. А сейчас — как взрыв. Амфетамин. Эти ощущения внутри жгли, но приятно, как лёгкая боль, когда чего-то хочешь до судорог и не можешь получить прямо сейчас. Он был моими опиоидами. А я когда-то был зависим от них. Он точно так же затмевал собой весь мир. Героин я никогда не пробовал, но что-то подсказывало — отказаться от такого было бы сложно. Я бы многое отдал, чтобы сейчас просто посмотреть ему в глаза.