Вытащи меня из омута

Море обширнее. Оно

И глубже. Это превосходство —

Не слишком радостное. Но

Уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид

Волнует, нежели язвит.

— Доброе утр… День. Вечер? — растерялся я, как дурак, и запнулся, а Иннокентий Павлович рассмеялся; его смех разлился по салону автомобиля. Я улыбнулся сам с себя, потирая переносицу. — Привет, Мирослав, как жизнь холостая? — Нормально, — дёрнул я плечом, глядя вперёд на розоватое небо, пока быстро нёсся по до боли знакомой дороге. — Я чего набрал? Хотел спросить, какие у вас планы на отпуск? — Ты претендуешь на мои планы? Мирослав, тебе что, настолько одиноко? — Да нет, — нахмурился я, понимая, как со стороны выглядело моё любопытство. — Я просто подумал, почему бы вам не встретиться с Артуром? — Лавриенко? А что с ним? Он… — Нет, он чист. Просто… мне кажется, ему нужна ваша поддержка. Как мудрого, опытного и… — Старого. — Нет же! Он снова рассмеялся. Я всегда завидовал его лёгкости — этой способности оставаться светлым даже тогда, когда у самого внутри скребёт. У него это выходило почти профессионально. — Почему ты думаешь, что ему будет интересна моя компания? — Он спрашивал о вас, — приврал я, бросив взгляд на телефон сбоку от панели. По динамику шло задумчивое мычание доктора. Мне показалось — он не поверил. — Вы с ним общаетесь? — Ну… немного, — напрягся я, сжимая пальцами колено, а второй рукой намертво вцепившись в кожаный руль. — Как он вообще? Держится? — Знаете, держится. Даже лучше, чем я мог представить. Друга из проблем вытаскивал, лицо ему разукрасили, — говорил я, и невольно улыбнулся при мысли об Артуре. — А так… пока даже не напивался, представляете? Иннокентий Павлович явно удивился, расспрашивая о нём дальше. Я отвечал спокойно, без лишних деталей — чтобы он не подумал, что мы слишком близки. Это было бы ни к чему. Он признался, что хотел бы увидеться с Артуром, и я предложил им куда-то сходить вместе. Эта идея его воодушевила. Он попросил передать парню адрес и место встречи — хотел выпить с ним пива. Я слишком быстро согласился… а потом понял, что мог бы просто переслать номер. Теперь он точно подумает, что мы близкие друзья. Чтобы отвлечь, я заговорил о работе. Судя по звукам на фоне, доктор жёг костёр: слышался хруст веток, ветер, птицы. Он сказал, что сжигает листья во дворе. Я уже хотел набрать отца — его голос всегда действовал как холодная вода на перегретую голову — но трубку взяла мама. Не могу сказать, что я не хотел её слышать… но разговор снова свернул туда, куда всегда: к Артуру, к тому, «с кем я связался», и что у меня вообще в голове. Маша, видимо, слишком красочно описала ту сцену в квартире, где застала нас. Теперь мама звонила каждый вечер, а я — каждый вечер отключал звук. Парадоксально: она младшая, а я должен быть тем, кто защищает её. Взрослым. Рассудительным. Так почему же мама слушала её, а не меня? Мы поссорились вновь. Пара коротких фраз, где она пыталась давить, а я — объяснить. Ни ей, ни мне не хватило терпения. Я слишком резко сбросил вызов — два раза ткнул пальцем в экран, уже стоя у ворот центра. Что они обе себе возомнили? Мне не семнадцать, чтобы меня отчитывали. Назло им и, кажется, назло всему миру, я открыл телефон и написал Артуру: «Знаешь, мне тебя безумно хочется». Отправил. Палец дрожал. Я сам себе удивился, сразу блокируя экран и боясь ответа, как подросток. Может, правда впал в детство? Поглупел? Потерял осторожность? Я никогда никому так прямо не писал. Даже в отношениях был сдержан. Телефон завибрировал. Я потёр лоб и глянул на экран. «Если бы не мои побои, ты бы не уехал на работу — был бы на мне». Я завис на пару секунд, пока экран сам не потух. Я умел отличать аппетит от чувств — и тут преобладало второе, даже если хотел его не меньше. Почему я стеснялся собственных желаний? Будто боялся показаться развратным… хотя мысли о сексе с ним лезли постоянно. Пальцы сами напечатали ответ: «Приходи ко мне ночью.» «Заманиваешь собой? Не честно.» Я глупо улыбнулся. Хотел увидеть его фото, но профиль ВКонтакте был пустой. — Мир! — женский голос и резкий стук в стекло вырвали меня из мыслей. Лиза стояла у машины и улыбалась. Я убрал телефон, сделал глубокий вдох и вышел к ней. Вечер был тёплым. Мы прошлись по территории, где пациенты сгребали сухие листья, кто-то убирал мусор, а некоторые сидели на лавках, приветствуя меня. Сквозь остатки осени на земле уже пробивалась свежая трава — всё вокруг изо дня в день расцветало. — Я помогла Татьяне с посудой, — Лиза говорила быстро, будто боялась успеть передумать. — И думаю… хочу попробовать на кухне. Нормально работать. Она подпинила ботинком лист, хмурясь. — Только… пусть сегодня никто не орёт на меня. Ладно? — Постараюсь, — улыбнулся я. — Но ты же знаешь людей. — Знаю, — отмахнулась она, но голос дрогнул. — Просто… если вдруг что — скажешь, что я справляюсь. Даже если нет. Чтобы я не сорвалась. Мы вошли на кухню. Гул кастрюль, запах еды — Лиза мгновенно зажалась, пальцы сжались в кулак. — Я… — она сделала шаг назад. — Ты со мной. Всё остальное — потом, — сказал я тихо. Она вдохнула — больно, будто воздух был тяжёлым — и шагнула вперёд. Первые пятнадцать минут были сложными: она роняла половник, путалась в порциях, слишком быстро извинялась. Один пациент пробурчал что-то неприятное — Лиза сжалась, будто её ударили. — Всё нормально, — сказал я, подвинув кастрюлю ближе. — Ты не проваливаешься. Она повернулась. В глазах — напряжение, но под ним что-то новое: маленькое, робкое доверие. — Я… стараюсь, — прошептала она. — Я вижу. К концу раздачи её плечи опустились. Уже не в поражении — в облегчении. — Если бы не ты… я бы убежала, — тихо сказала она, вытирая руки о халат. — Ты сама сделала это, Лиза. Я просто рядом был. Она сморщила нос, отвела взгляд, но уголок губ дёрнулся — почти улыбка. Когда я вышел из столовой, закрывая за собой дверь, я думал только о том, как иногда достаточно просто быть для человека точкой опоры — и он начинает двигаться сам. Направился к себе, в кабинет. По расписанию были групповые занятия с психологом, и у меня было время повозиться с журналами. От скуки я зевал так сильно, что глаза сами закрывались. Артур прислал фотографию Серого, который улёгся на его ноги и не отходил, пока тот занимался за синтезатором. Я поймал себя на мысли, что хотел бы быть на месте своего кота. И снова разозлился на себя за то, что вечно ухожу мыслями к нему — даже когда не должен. Отец написал короткое сообщение: что ему жаль, что мама давит, и что он хотел бы узнать побольше о «новом избраннике». Я фыркнул: формулировка задела куда больше, чем следовало. Иногда мне казалось, что лучше бы Артур оставался моей тайной. Чтобы я мог спрятать его от всего мира — от его злобы, искушений, грязи. Даже работа с архивом не спасала. Я ходил по полутёмным коридорам, слушая, как пациенты обсуждают тему группы. Слышал звонкий голос Маргариты, идущий поверх всех остальных — как всегда. Дверь за мной хлопнула. Я обернулся — Лиза шла мне навстречу, теребя резинку на запястье. Когда заметила меня, ускорилась. — Ты что-то хотела? — спросил я, руки в карманах, взгляд спокойный. — Хотела. — Я слушаю. — Почему ты… помогаешь мне? — В смысле — почему? Разве не за этим я здесь? Она сглотнула, глаза заметно забегали. — Ну как… никому больше нет дела. Никто не пытается меня понять. Они… даже не разговаривают со мной. — Я — не они. Мне было важно помочь тебе. — И помог, — прошептала она. Она шагнула ближе. Слишком быстро. Слишком уверенно. Слишком… голодно. Я сразу отвернул лицо и отступил. — Лиза. — В голосе я сам услышал сталь, которой давно не пользовался. — Ты что себе придумала? — Ты ведь не просто так уделяешь мне внимание… — она улыбнулась, но эта улыбка была странной, нервной. — Нравлюсь тебе? Я чуть не рассмеялся — от абсурдности ситуации — но сдержался. — Лиза, перестань. Это не то, что ты думаешь. — А мне кажется — то, — она снова шагнула вперёд и схватила мою руку, прижимая её к своей груди. Через тонкую ткань футболки чувствовалось тепло кожи. — Ты хороший. И правда… ты мне… — Лиза! — я резко выдернул руку. Гораздо резче, чем хотел. — Стоп. Её губы дрогнули. Она будто не понимала, что произошло. — Я пытаюсь помочь тебе как врач, а не как парень. Если ты ещё раз сделаешь что-то подобное — я попрошу Риту провести с тобой беседу. Серьёзную. Ты понимаешь? Она моргнула — быстро, болезненно — а затем неожиданно громко рассмеялась. Смех эхом разнёсся по узкому коридору. В нём была и истерика, и попытка спрятать стыд. — Да ладно! Я же пошутила! — выкрикнула она и, почти бегом, скрылась за дверью туалета. Я остался стоять, пытаясь вернуть дыхание. Смешно — после всего, что я видел в этом центре, меня всё ещё можно было выбить из равновесия вот так. Я заставил себя идти дальше. Сделал очередной обход — привычный, механический, почти медитативный. Пациенты расходились по комнатам: кто-то спорил в общей, почти доходя до драки, и пришлось их разнимать, а кто-то просил таблетку на ночь. Я отметил всё в журнале, закрыл папку и, уже собираясь идти в кабинет, машинально проверил телефон. Новое сообщение от Артура: «Я заеду.» Всего два слова — но сердце будто подвесили на крючок. Заедет? Зачем сейчас? Мы не договаривались. Он должен был быть с Иннокентием Павловичем в пабе. Просто не здесь — не в таком состоянии, в каком я мысленно оставлял его весь день. В голову полезли глупые мысли: что-то случилось? Употребил? Попал в очередную историю, из которых вытаскивать его я ещё не научился. Меня впервые пустили к Саше — когда лихорадка спала, паника стихла, а он наконец перестал ходить по потолку от боли и адреналина. Изолированное крыло пахло стерильной тишиной: пустая палата, белая лампа, тягучая тишина, которая давит на виски. Там всё звучало глуше — даже шаги. Саня лежал на койке так тихо, будто только учился снова быть неподвижным. Он медленно повернул голову, и в его взгляде мелькнуло слабое узнавание. — О, Мир… — голос у него почти пропал, будто он говорил только с подушкой всю неделю. — Ты всё-таки пришёл. Я замер рядом, наблюдая. Такое чувство, что кожа у него стала тоньше — под глазами тёмные впадины, как тени от пальцев. Скулы острые, грудь вздымается неглубоко, будто каждое дыхание нужно вытеснять усилием. Сел я осторожно, чтобы не дернуть тишину лишним. — Как ты? Он усмехнулся — жестом, но не лицом. — По шкале от «ок» до «вырубиться навсегда»… где-то в районе «выгорание с перспективой на невроз». Он говорил медленно и паузами — не выбирая слова, а будто бы забывая, что хотел сказать. Голову держал чуть наклонённо, взгляд всё время уходил куда-то в сторону, словно он видел не стену, а что-то изнутри себя. — Есть пытаешься? — спросил я. Он слегка дёрнул плечами, едва-едва. — Аппетит… как будто выключили. Но врачи сказали, что нормально. Нервная система… в отпуске, — хмыкнул он коротко. На руках у него местами ещё краснились следы от катетера. Я почему-то зацепился взглядом за них, будто это была карта его пути обратно в тело. Молчал он долго. Потом заговорил внезапно — тихо, почти стыдясь собственной честности: — Я думал, что умру. Я посмотрел на него внимательнее — он говорил без трагедии, без эффекта. Просто факт. — Тупо, тихо, никому не нужный. И это даже не пугало. Понимаешь? Я кивнул. Слишком по-человечески понимал. Он продолжил, слепо глядя в пол: — Я много думал… За эти дни. И не о наркотиках — смешно, да? — он чуть повёл бровью. — О себе. О том, что я всегда был тем, кто спасает. Всегда. В любой заднице. Он повернул голову ко мне, и в этом взгляде было что-то слишком знакомое — зеркальное. — А когда стал тем, кого спасают… всё сломалось. Моё дыхание сбилось на секунду, так тихо, что заметил только я. Саня запрокинул голову на стену, сморщился от слабой боли. — Ты понимаешь это, Мир. Ты тоже всё время тянешь на себе других. Всех. С первой смены здесь. Его пальцы нервно сжали простыню. — Но однажды… опора ломается, — сказал он негромко. — Не у всех, но у тех, кто уверен, что не сломается. И именно тогда. Я хотел заговорить, но он перебил, сам удивившись силе собственного голоса: — Не смотри так. Я не моралист. Просто… я был уверен, что меня не коснётся. Что я выше этого. Умнее. Сильнее. Что у меня голова на плечах. Он тихо усмехнулся — так, будто смеялся над собой в прошлой жизни. — А потом — бах, — он щёлкнул двумя пальцами, но звук вышел сухой, усталый. — И всё. Ты уже с капельницей. А мир за окном как будто существует отдельно от тебя. Он снова посмотрел прямо в меня — впервые за всё время так фокусированно. — Ты думал когда-нибудь, что можешь сорваться? Я хотел ответить «нет». Это была бы нормальная реакция врача. Профессионала. Взрослого, который уверен в своей устойчивости. Но слова не вышли. Не то чтобы мне было нечего сказать — просто в горле стало слишком тесно. Он заметил мою паузу — и печально усмехнулся. — Не обязательно в наркотики, — добавил он. — Достаточно чуть-чуть алкоголя. Чуть-чуть чужой боли. Чуть-чуть бессонных ночей. И ты уже ищешь кнопку «выключить». Он приподнялся, но тут же откинулся обратно — тело не слушалось. — Просто… подумай об этом, Мир, — сказал он почти шёпотом. — Ты хочешь быть опорой всем. Но опоры тоже… ломаются. Он запустил пальцы в немного отросшие короткие волосы — рука у него дрожала. Не так, как у зависимого — так, как у человека после высокой температуры, когда силы ещё не вернулись. — Я не пугаю тебя. Просто… — он вздохнул, — не будь мной. В его голосе не было ни просьбы, ни приказа, ни жалобы. Просто тихая, обнажённая человеческая просьба — единственная, что у него ещё осталась. Я сидел рядом и молчал. Он тоже молчал. И только стрелка часов щёлкала воздухом. Через минуту он закрыл глаза — просто устал, не спал, не был готов жить дальше больше нескольких минут подряд. Я накрыл его одеялом и вышел. Когда дверь закрылась, я понял, что пальцы у меня дрожат. Не сильно, но достаточно, чтобы я засунул руки в карманы — прятать не от людей, от себя. Коридор пах чем-то пустым. Из-за лампы с холодным светом стены казались бледнее, чем обычно. И впервые за очень долгое время мне захотелось выйти на улицу и вдохнуть холод до боли — просто чтобы понять, что я ещё здесь, что я живу своими мыслями, а не чужими. Я остановился у стены, прислонился затылком. Закрыл глаза. «Ты думал когда-нибудь, что можешь сорваться?» Я всегда думал, что нет. Что я другой. Что знаю, где границы. Что не перепутаю чужую боль со своей. Но сейчас, глядя на пустой коридор, слушая тишину, которая казалась гуще воздуха, я впервые почувствовал страх за самого себя. Потому что Саня был не “каким-то пациентом”. Он был тем, кем мог стать я — если однажды сломаюсь так же. Я сделал вдох — медленный, длинный, будто пробовал проверить прочность собственных нервов. И понял, что впервые за долгое время не уверен в них. «А кто вытянет меня, если я сломаюсь?». Я выдохнул. Ноги сами понесли в общую комнату — проверить, всё ли тихо. Там пахло чаем и чем-то домашним: Рита включила свой сериал, несколько пациентов слушали вполуха. Мне нужно было хоть что-то живое, чтобы удержаться от собственного надлома. И когда я подошёл к окну, просто чтобы перевести дух, —увидел свет фар, упёршийся в ворота. Прищурился. В это время никто не приезжал: ни поставок, ни курьеров. Машина стояла в тени — будто пряталась. Любопытство подтолкнуло наклониться ближе к стеклу, опираясь локтями о холодный подоконник. Кто-то позади выключил свет — и улица стала виднее. У ворот стояли двое. Два силуэта, слишком близко друг к другу — будто один поддерживал другого. Я наклонился ниже, чтобы разглядеть. Вика включила прожектор — свет резанул точнее. И я узнал Артура. Холодок мгновенно прошёл по спине — как ледяная вода под одежду. Он приехал. И… не один. Я оттолкнулся от подоконника слишком резко, локти чуть не соскользнули. Эмоции вспыхнули разом — страх, ревность, злость на себя за эту ревность. Заставил себя вдохнуть. Потом ещё раз. И направился к лестнице. Нужно было встретить их — что бы ни оказалось за дверью. — Мы к Миру… Мирославу, — услышал я его голос. Смешно: будто он не пару дней отсутствовал, а годы. Всё менялось слишком быстро. — А он в курсе? — спросила Вика, кутаясь в пальто. — Знает, — сказал я, появляясь на лестнице, но не спускаясь ближе. Я увидел его спутника. Того самого парня с фотографий в телефоне Олега. Голого, вызывающего — но сейчас он был другим. Поникшим. Обескровленным. Сломленным. Разоблачение так выбило? Или Олег? Или всё сразу? Я расписался в журнале за постороннего, взяв ответственность на себя, и повёл их по коридору — медленно, гулко, отстукивая подошвой громче, чем хотелось бы. С каждым шагом что-то поднималось внутри. Нелепая ревность. Глупые догадки. Страх выглядеть идиотом. Зачем они приехали сюда? Парень с татуировками на висках уселся на стул в кабинете — будто пороховая бочка: переминался, дышал часто, взгляд в пол. И когда Артур заявил, что это «приятель старый», я просто стоял молча, ожидая, что он скажет что-то ещё. Что-то, что объяснит. Или добьёт. Он будто почувствовал мой внутренний шум — и вывел меня в коридор. Лампа там тускло мигала, как всегда, и я уже сотню раз собирался попросить электрика заменить её — но забывал. И вот теперь этот дрожащий свет только усиливал мою растерянность. Мы стояли слишком близко. Слишком. Я слышал его дыхание, видел, как поднимается грудь. И это билo куда сильнее, чем хотелось бы признавать. — Что случилось? — спросил я тише, чем нужно было. Голос вышел охрипшим. — Зачем ты привёл его? Я не спрашивал «кто он тебе» — но всё внутри уже задавало этот вопрос за меня. Он смотрел долго, будто решая, что именно я должен услышать. Мне стало страшно, как сильно на меня влияет этот его взгляд. Я попытался отстраниться хоть мыслью — я же в рабочем крыле, на смене, рядом пациенты, коллеги — но он вдруг сделал шаг ближе. Едва заметный, но непозволительный. И поцеловал. Коротко. Взволнованно. Будто не успел придумать ничего другого. Я буквально дёрнулся — мышцы сработали сами. На автомате оглянулся по сторонам — мы стояли в рабочем крыле, любая тень могла оказаться пациентом или коллегой. Господи. Чёрт. Что он делает? Что я делаю? А потом он снова посмотрел, и я понял, что если сейчас не отвечу, буду жалеть. Я приблизился снова, пока не почувствовал, как он касается моей губы — той самой, разбитой вчера. От боли чуть отозвалось — но она только усилила то, что кипело внутри, смешивая ревность, страх и какое-то непростительное желание. Нельзя так прижиматься к нему. Нельзя так быстро привыкать к кому-то. Но — я отвечал его губам, непроизвольно сжимая край отданной ему днём своей куртки в кулак, так, как сам себя сжал бы, убеждая собраться. Но не мог. Он так уверенно целовал меня, что я начал верить, что могу себе позволить эту слабость. Слышал его тяжёлое дыхание, свистящее немного, ведь переносица его была недурно покрасневшей, под глазом след от кулака в виде яркого синяка и опухлости. Но даже этот его вид волновал меня. Казалось, такой агрессивный недавно парень, за которым наблюдал вчера в драке, сейчас стал таким уязвимым передо мной. Я немного испугался силы, с которой захотел продолжения. Он пах чем-то тёплым, знакомым, и я словил себя на мысли, что за последние сутки дышал ровно только рядом с ним. Чёрт, Мир. Соберись. Я отстранился первым. Почти резко. Коснулся пальцами его подбородка — на секунду, чтобы сказать что-то, что хоть как-то вернёт нас на место. — Думал, ты привёл его, чтоб… — голос предательски дрогнул, — …сказать мне что-то вроде «вот, мы теперь с ним». Глупость. Слишком честная. Но она сорвалась прежде, чем я успел её удержать. Он моргнул — искренне удивлён. Почти обижен. — Вовсе не поэтому я его сюда привёл. Мы… пришли скорее как к врачу. Я заставил себя выдохнуть. Медленно. Будто этим выдохом можно было заглушить всё, что во мне поднялось. — Ты всех врачей целуешь при встрече? — пытался отшутиться, но вышло неуместно, слабо. Артур улыбнулся и меня отпустило. Вот так легко — одним движением. И только тогда, когда напряжение немного отпустило, я заметил его лицо: переносица ещё красная, под глазом синяк, дыхание с хрипом. Он выглядел как человек, который держится на остатках силы — но всё ещё стоит. Смотрел на меня будто чуть мягче, чем позволено. — Что с ним? — спросил я, когда наконец смог говорить ровно. Он начал объяснять. Про ломку. Про соль. Про угрозы, про Олега. А я слушал — и в каждой паузе ощущал его близость кожей, как статическое электричество. И думал только об одном: Если он будет смотреть так ещё пару секунд — я снова поцелую его. И уже никаких оправданий не найду. — Я с ним наедине поговорю, — выдавил я, возвращая голосу привычную ровность. Он кивнул. А я повернулся, чтобы зайти в кабинет — и почувствовал его взгляд. Тёплый, почти трогающий кожу. Приходилось буквально силой заставлять себя идти. Я закрыл за собой дверь и на секунду прислонился ладонью к косяку. Сердце билось слишком быстро. Я даже чувствовал этот ритм в пальцах. Боже. Это невозможно. Почему именно он? Почему именно сейчас? Кабинет был полутёмным, настольная лампа давала мягкий круг света. Тишина стояла такая, что слышно было, как стрелка часов дёргает воздух. Я выдохнул — сначала пациент, а потом всё остальное. Нужно собраться. Парень сидел в кресле, наклонившись вперёд на краю, локти на коленях, ладони сцеплены так сильно, что побелевшие костяшки было видно даже через татуировки. Волосы взъерошены, шея блестела от пота. Он не поднял голову сразу — будто ждал удара, а не разговора. Я подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Этого хватило, чтобы он почувствовал моё присутствие. Он резко вскинул голову. Глаза его были слишком широкие, слишком нервные, слишком живые не в том смысле. Как у человека, который три дня не спал и два дня не ел. — Ты ещё кто? — сорвалось у него. Голос дрогнул, но он попытался спрятать это за агрессией. — Тот, кто тебе помочь хочет, — ответил я спокойно. Он усмехнулся — порванной усмешкой. Было видно: губы сухие, язык шершаво прошёл по ним. — Ха. Помочь? Мне? — он провёл рукой по лицу, закрывая глаза. — Где Артур? — За дверью, ждёт. — Я Артура хочу. Не знаю тебя даже, — он снова обратился ко мне взглядом, замечая халат, — ты врач? Кивнул ему в ответ, а сам немного сжался от того, как он хотел увидеть Артура. Руки скрестил на груди, но тут же себя одёрнул — не время. — Меня Мирослав зовут. Тебя? — Тим. — Как ты думаешь, почему твой друг тебя сюда привёл? — Не знаю… Мозги вправить? — Он засмеялся, трясущимися руками поправляя недлинные тёмные волосы, зачёсывая их пальцами. — Бесполезно. Я не могу так жить. Я ненавижу всех. Всех, блядь. Иногда даже себя. — Ты не обязан справляться один. — Да меня никто не держит! — он резко вскочил, стул скрипнул по полу. — Я… это будто весь мир против меня. И я против мира. Я чуть приблизился, но медленно. Как к напуганной собаке — уважая дистанцию, чтобы не спровоцировать. — Я слышу, — сказал я. Он хмыкнул и вдруг коротко, пусто рассмеялся снова. Смех был не смехом — судорожным выдохом боли. — Иногда хочется нажраться соли так, — он щёлкнул пальцами, — чтобы вырубиться навсегда. Чтобы всё кончилось. Чтобы… — он вдохнул резко, будто проглотил воздух, — чтобы не просыпаться. Слова зависли между нами — тяжёлые, липкие. — Тимофей, — тихо сказал я, — злость — это броня. Она непрочная. И она — не ты. Он застыл. Будто я попал куда-то, куда не планировал. — Да что ты знаешь? — прошептал он так тихо, что это было страшнее крика. — Что ты вообще можешь знать обо мне? Тимофей провёл рукой по груди, будто там что-то давило. — Мне никто больше не позвонит спросить, жив ли я. Никто. Родители — пустота. Люди — пустота. Я — пустота. Он начал расхаживать по кабинету — резкими, дёргаными шагами. Плечи ходили вверх-вниз, дыхание сбивалось, как у человека после спринта. Отходняк. Паника. Агрессия, которая прячется под страхом. Он остановился у стены, уткнулся в неё лбом, чуть сгорбился, и ударил кулаком по панели. Не сильно — от слабости — но резкость была пугающей. — Почему мне так хуёво? — он не смотрел на меня, а как ребёнок стоял в углу, но говорил как сломанный взрослый. — Почему всё внутри кипит, горит, дерёт? Почему мне кажется, что кожа вот-вот разорвётся? Почему я хочу одновременно кричать и спать месяц? Что со мной?! Я подошёл ближе. Не спеша. Взял со стола стакан воды, поставил рядом, где он мог дотянуться. — Это ломка. Это нормально для того, что ты принимал. Ты переживёшь это. Но не один. Тим опустился в кресло, будто ноги перестали держать. Пальцы дрожали. Грудь вздымалась неровно. — Я… я не хочу умереть, — прошептал он вдруг. — Но иногда… больше ничего не хочу. Я опустился в кресло напротив. Голос мой был ровный, уверенный, как якорь. — Тимофей. Слушай меня. Первый шаг — признать, что тебе плохо. Ты уже сделал его. Второй — пережить эту ночь. Вдвоём. С дежурными. С нами. Мы рядом. Ты не один. Он смотрел на меня — и в этом взгляде что-то треснуло. На секунду. Затем зажмурился, лицо перекосило — не от злости, от истощения. И вздох сорвался так резко, что стал рыданием. Не истерикой. Не всхлипом. А звуком человека, который никогда в жизни не плакал трезвым — и не умеет. Тим закрыл лицо ладонями, плечи задрожали. Я сделал то, что должен был сделать. Наклонился вперёд, протянул руку и положил её ему на предплечье. — Ты справишься. Мы справимся. И он не отдёрнул руку. Даже наоборот — будто чуть наклонился к моему касанию. Тишина стояла долго. Когда он смог выровнять дыхание, я выглянул к Артуру и попросил позвать ночную дежурную. Виктория плелась с неохотой, но всё же показалась в дверном проёме. Артур гладил Тима по коленям, сидя перед ним на присядках и разговаривая с ним негромко. Без подтекста, просто пытаясь удерживать его на поверхности, и я, наверное, перестал ревновать, понимая, насколько тот и правда хотел ему помочь. Будто хотел, чтоб кто-то так же помог ему, если тот сорвётся. Я объяснил ситуацию медсестре коротко, без лишних деталей. Она кивнула — поняла всё сразу, но лицо тут же стало каменным. — Мирослав, — вздохнула Вика, уперев руки в бёдра, — это госучреждение, а не частная гостиница. По записи только. Ночью никого не принимаем. Тем более посторонних. — Он сейчас не дотянет до записи, — ответил я ровно, но голос внутри дрожал. — Везти его в неотложку — значит выставить на улицу через два часа. Ему хуже станет. — Правила есть правила, — буркнула она. — Ты же знаешь, как нас за такое дрючить будут. Пусть родственники везут в скорую или оформляют утром. Я дежурная, я не имею права… — Он представляeт угрозу себе, — перебил я, и она резко подняла на меня глаза. Я сам слышал, как фальшиво звучит эта фраза, но иначе никак. — Он… может навредить себе. Ты же видишь, в каком он состоянии. — Ты серьёзно, попытки суицида? — она почти прошипела. — Мир, это не смешно. — Я не шучу, — солгал я, глядя прямее, чем должен был. — Если я сейчас его отпущу отсюда — он вернётся к дилеру. Либо сорвётся, либо… сами понимаете. Она посмотрела на Тима — внимательно, оценивая. Дрожь рук, покрасневшие глаза, странное дыхание — всё было слишком очевидно, чтобы спорить. — Чёрт… — выдохнула она. — Ладно. Но под твою ответственность. И пусть он сидит только в медкабинете, там кушетка. Ни шага по крылу, ясно? Я кивнул. — И Лавриенко пусть домой едет. — Я закончу сейчас и отвезу его в город. Он не будет расхаживать по центру, — с благодарностью соглашался я со всем, лишь бы не злить Викторию. Она лишь хмыкнула и скрестила руки на груди поверх халата. Такие пациенты для неё не были новостью — но вот такие ночные ситуации, по сути нарушающие пол-устава, происходили редко. — Мы оставим тебя на ночь, — сказал я парню. — В соседней комнате. Там тихо. Там безопасно. Тим кивнул — еле заметно. И тут же тихо спросил, глядя в глаза Артуру и поднимаясь со стула: — Ты придёшь утром? Он посмотрел в его уставшие, красные глаза, и медленно кивнул. — Да. Утром я буду здесь. Тим выдохнул — как будто этот ответ держал его за жизнь. И только после того, как его увели, когда дверь закрылась, я позволил себе опереться о стол, прикрыв глаза. Сердце било в рёбра яростно, барабанило. И я думал только об одном: Сколько же боли люди носят в себе — и как мало нужно, чтобы хоть на мгновение перестать быть одному. — Эй, — тихий голос рядом. Я приподнял голову и увидел стоящего возле меня Артура. — Спасибо, что помог. — За что ты благодаришь? Это же моя работа. — Ты всё время говоришь это так, будто делаешь что-то мелкое, нестоящее, — он хмыкнул. — А ведь никто больше здесь этого не сделал бы. Приведи я Тима к этим крысам на дежурстве — они бы даже слушать не стали. Они б его и на территорию не пустили. — Брось, — отмахнулся я, чуть уводя голову в сторону. Он сразу взял меня за подбородок пальцами, мягко повернул моё лицо обратно. — Тебе подходит твоё имя, знаешь? Я молчал, глядя ему в глаза и слушая приглушённый свист ветра за окном. В свете лампы его лицо освещалось только с одной стороны — почти как в те вечера, когда он входил в кабинет как пациент. Он так стремительно крепчал, рос, что иногда казалось, будто слабее становился уже я. — И правда, как мир. Во всех смыслах, — продолжил Артур, пальцем проводя по моему подбородку. От его спокойного взгляда тело будто выдыхало. Я с трудом удерживал себя, чтобы не приблизиться — слишком неуместная обстановка, слишком много звуков за дверью, слишком много воздуха между нами, который хотелось сократить до нуля. Поэтому я заставил себя подумать хоть о чём-то другом, менее… опасном. — А где ты Тимофея вообще нашёл? — спросил я негромко, цепляясь за первую мысль, что пришла в голову. — Он сам пришёл. У подъезда ждал. Сначала думал, он будет угрожать, злиться… а он выглядел таким беспомощным. — Ты правильно сделал, что привёл его сюда. Но завтра его всё равно отправят, и даже Иннокентий Павлович не сможет повлиять. Такие правила. — Знаю… — Но отпускать его рискованно. Мне кажется, если бы не привёз его сюда сегодня — он бы никогда не решился на лечение. Артур присел рядом, и мы оба опустили головы, глядя в пол. — Я о многом в своей жизни жалею, — сказал он тихо. — И не хотел бы узнать о смерти ещё одного человека, которому мог помочь, но не сделал. Я посмотрел на него — в лице появилась та самая редкая серьёзность. — Расскажешь… о чём жалеешь? Он выдохнул, чуть ссутулившись. — Мне было шестнадцать, когда она заболела, — начал он спокойно, но в голосе пряталась боль. — После первой химии она совсем слегла. Стала таять. И отец запретил мне заходить к ней в комнату. То ли его решение, то ли мама просила… не знаю. Я тогда верил всему, что мне говорили. Мне так было проще. Я слушал молча, даже не глядя прямо: казалось, если посмотреть слишком пристально, можно разрушить хрупкое пространство его воспоминания. — Он уверял, что она поправляется, просто слабая. А я… я был обычным подростком. Девчонки, алкоголь, друзья. Хотел верить, что всё нормально. И верил, потому что иначе пришлось бы смотреть правде в глаза. Он сделал паузу — короткую, но тяжёлую. — В один день отец был на работе, соседка, что присматривала за мамой, выбежала в подъезд. Дверь осталась приоткрытой. Я… я не удержался и зашёл. Артур запнулся. Уставился в одну точку. Тишина затянулась, как будто он снова привыкал к собственному голосу. Я хотел коснуться его руки, но не сделал. Просто ждал. — Она лежала на кровати. Лысая. Худющая, как тень. Я не узнал её. Сначала подумал, что там кто-то чужой… А потом — глаза. Глаза были мамиными. Она улыбнулась. Представляешь? Нашла в себе силы. И сказала: «Артур, сынок, подойдёшь?» Он выдохнул — медленно, как от боли. — А я… я стоял. Просто стоял с рюкзаком на плече, как идиот. Испугался так, что слова застряли. Хотел подойти, хотел сказать, что скучал, что люблю, что… — он сжал кулаки. — Но ничего не смог. Ничего. Только развернулся и убежал в школу. Мы встретились взглядами. В его — целый океан боли, давней, въевшейся. — По дороге решил, что вернусь и всё исправлю. Скажу. Обниму. Всё что угодно, лишь бы не так. Артур провёл ладонями по лицу. На секунду я решил, что он плачет — впервые. Но он просто устало потёр глаза. — А когда вернулся… отец сказал, что её больше нет. Она умерла. И каждый день я вспоминаю, как она смотрела на меня тогда. Как ждала, что я просто подойду. Он поднял на меня взгляд — открытый, честный, страшно уязвимый. — С тех пор я никогда не недооцениваю слова. Даже короткие. Они могут быть последними. Я кивнул, хотя внутри всё сжалось — не только от его истории, но и от того, как беспомощно я чувствовал себя рядом с его болью. Хотел что-то сказать, сделать, вытянуть его оттуда — но слова застряли. Он сидел слишком тихо. Слишком честно. Слишком открыто. В то, как он говорил о матери, о своей вине, о страхе — он словно впускал меня в закрытую комнату внутри себя. И я боялся дотронуться, чтобы не разрушить её. Рука дрогнула — я положил ладонь ему на плечо очень осторожно, так, чтобы он мог отстраниться, если нужно. Но он не отстранился. Он только прикрыл глаза на секунду — будто от этого касания стало легче. — Ты до сих пор винишь себя? — спросил я тише, чем хотел. — Немного, — сказал он, и это «немного» прозвучало как целая пропасть. Мне хотелось унять это. Хоть чем-то. Хоть теплом. Хоть собой. Хотелось положить руку ему на щёку, стирать эту гримасу боли, вытянуть из плеч напряжение. Но я боялся — что прикоснусь, и он сломается. Или прикоснусь — и сломаюсь я. Я взял стакан воды, отпил — просто чтобы выиграть секунду, чтобы дыхание стало ровнее. И всё же решился. — Помнишь, ты говорил, что тебе показалось, будто ты влюблялся в меня? — спросил я тихо, не отводя взгляда. Он едва заметно кивнул. — А я, кажется… уже влюбился в тебя. Слова повисли между нами. Тишина стала плотной, тугой, почти ощутимой. Он смотрел так, что я не мог вдохнуть ровно — будто чуть глубже вдохни, и грудь разорвёт от того, что кипит внутри. Артур поднял руку и положил её мне на затылок — осторожно, но с какой-то решимостью. Потянул ближе. И когда наши тела столкнулись, меня накрыла волна тепла и чего-то яростного, живого — так сильно, что локти едва не дрогнули. Я провёл ладонями по его плечам, по шее, по линии скулы — и в эту секунду он поцеловал меня. Медленно, тяжело, будто разбираясь со мной на ощупь. Его губы были мягкими, понимающими… но всё же постепенно уступали, сдавались — переходя в ту самую его жадность, почти грубую, от которой у меня перехватывало дыхание. Он встал рядом, а я остался сидеть на краю стола. Вцепился ладонями в край, пытаясь удержаться в этом зыбком равновесии, пока он целовал мою шею — настойчиво, жадно, с таким нажимом, что от тяжести его тела меня почти прижимало к столешнице. Пальцы сами нашли его плечи, сжались; он будто терзал мою кожу, оставляя наверняка тёмные, горячие следы на ключице. И странно — в этой ярости было что-то невыносимо тёплое. Странно приятно было ощущать, что я могу одной фразой переключить его — выдернуть из боли, заставить повернуться ко мне. Слова и правда иногда значат больше, чем мы им позволяем. Я чувствовал на себе всё его стремление — забыться, выдохнуть, заткнуть прошлое чем-то живым и настоящим. Он будто хотел заполнить пустоту мной, переписать вину теплом. И я… не был против. Даже слишком не против. Но где-то внутри всё ещё жил здравый смысл — упрямый, цепляющийся, как последний якорь. Шептавший в висках: «Только не сейчас. Не здесь.» Я поймал его за щёку, когда его лицо скользнуло мимо моего. — Постой, — сказал тихо. Развернул его лицом к себе, к свету лампы, и кончиками пальцев провёл по переносице — осторожно, там, где недавно был перелом. Он чуть морщился, но не отстранился. Его дыхание было сбивчивым, нос всё ещё заложен — слышалось. — Чувствительно? — спросил я так же негромко. — Нормально, — выдохнул он, будто раздражённо, но глаза говорили другое — что ему важна эта забота. Я ещё раз провёл по линии переносицы, проверяя, не ушла ли кость в сторону, нет ли нового отёка. Лёгкое тепло под пальцами — но ровно. Дышать ему всё ещё было тяжело, я слышал. — Вроде держится, — пробормотал я. — Хоть это не развалилось. Он чуть усмехнулся, склонил голову набок: — Мир… ты сейчас точно хочешь смотреть на мой нос? Я хотел ответить резко — но вместо этого поймал себя на том, что задержал пальцы у его скулы слишком долго. — Просто не хочу, чтобы ты снова хрустнул где-нибудь, — тихо сказал я. Артур накрыл мою руку своей — тёплой, уверенной — и сжал. — Я целый. Хватит проверять. Лучше… займи меня. И прежде чем я смог возразить, он снова наклонился и притянул меня обратно — туда, где дыхание и жара было так много, что уже не оставалось места сомнениям. — Артур… — выдохнул я лишь одно слово, сглатывая сухость во рту. Воздух в комнате будто становился тяжёлым, вязким, как углекислый газ — я и сам не мог надышаться. Кислорода отчаянно не хватало. — Мне бы успокоить нервы… но я больше не могу, — проговорил он, задирая на мне халат так, будто лез под юбку. Его пальцы скользили по коже на талии под рубашкой, и мои колени дрожали, подгибаясь. В висках пульсировало — как и ниже живота. В тот момент он казался мне сексуальнее всего, что я когда-либо видел. Будто был самой сущностью похоти, собранной в одном движении, в одном вдохе. Каждое его касание было выверенным, уверенным, таким естественным, словно он делает это каждый день. Его руки скользили под белой тканью халата по моим бёдрам, а губы нетерпеливо опускались поверх рубашки. От горячего дыхания, пробивающегося сквозь ткань, мурашки рассыпались по груди. Я поддался, расстёгивая пуговицы прямо под его подбородком. — Дай мне обезболивающее какое-то. Здесь есть? — Ибупрофен… нимесулид? — ответил я, беря его лицо в ладони и стараясь не задеть ушибов. Наши взгляды встретились — его зрачки, расширенные от возбуждения, будто проваливались в меня. Мои, наверняка, были такими же. — Что угодно. Иначе нос болеть будет. — Тогда лучше не целоваться. Артур выдохнул через нос с трудом, затем снова набрал воздух — уже ртом, так было проще. Его руки обступили мои бёдра с двух сторон. — Закрою щеколду, а ты найди что-нибудь. Он отошёл, и я осторожно сполз со стола, чувствуя лёгкое головокружение. Поправил одежду и направился в подсобку. Свет больно резанул по глазам, когда я щёлкнул выключателем: искать что-то в темноте было бы бессмысленно. Я открыл аптечку с базовым набором и нашёл пластинку ибупрофена. Его руки внезапно легли на мои бёдра. Я выдохнул, упираясь локтями в стену перед узким металлическим комодом — иначе от его напора врезался бы в него. В каморке стоял привычный для Иннокентия Павловича рабочий хаос: папки, книги, старые справочники, сваленные один на другой. На тёмных стенах местами облезла штукатурка. Пахло лекарствами и старой бумагой — сухо, резко, почти больнично. Дрожащими пальцами выудил из пластинки одну таблетку. Артур в это время гладил мою шею с лёгким нажимом, и я чувствовал его напряжение — твёрдое, горячее — у себя сзади, куда-то в бедро упирающееся. Когда я сжал пилюлю в пальцах и поднял руку к плечу, он, как хищный зверь, перехватил её губами прямо из моей ладони, проглотил — жадно, почти зло. Я невольно улыбнулся. Его ладонь тут же поднялась к моему подбородку, задирая его вверх; нажим на горло заставил меня встать на носки, словно он управлял каждым моим движением. Я вслепую упёрся руками в стену, пока он расстёгивал на мне халат, рубашку, затем штаны. Джинсы мягко сползли по бёдрам, обнажая кожу под его горячими пальцами. Меня накрыло какое-то безумие. От его прикосновений дыхание стало частым и шумным. А движения его руки на моей эрекции вытягивали из груди рваный, неуправляемый стон — будто самим этим звуком я показывал, насколько мне хорошо. Артур явно чувствовал, где именно слабое место, и каждый раз попадал туда — водя руками по груди, вжимаясь в меня сзади и слегка покачивая бёдрами, словно секс уже начался, а я просто не успел заметить, когда. Он остановился, шумно выдохнул мне в затылок. Потом обеими руками скользнул вниз по коже и подтянул меня за внутренние стороны бёдер так, что я поднялся на носки — окончательно сдаваясь его напору. Во мне бушевал шторм — и я даже не пытался его усмирить. Опустился перед ним на пол. Снова. Расплачивался за его сексуальность, как мог — до рефлекса, до слёз. Всё кружилось. Пальцы вслепую искали его бёдра, ноги, хватались за него, пока он направлял мою голову с нажимом — будто это не я ублажал его, а он имел меня, пока челюсть не начинало сводить и горло не заболело. Он неожиданно опустился на колени рядом — я приоткрыл глаза. Его пальцы медленно гладили моё лицо. Я слушал его дыхание, успокаивался, чуть опуская подбородок, сглатывая слюну с его вкусом на языке. Тёплые губы коснулись моего виска, медленно скользнули к веку. Заставили замереть. Артур так быстро переключился от похотливой резкости к нежности, что дыхание перехватило. — Не хочу, чтоб это заканчивалось, — хрипло сказал он почти шёпотом. Я держался за его плечи, пока он покрывал поцелуями лицо, мокрую шею. Мне оставалось только запрокинуть голову и раствориться. — Ты… Или это меня от чувств накрыло, — выдохнул я, — или ты правда трахаешься слишком хорошо. Не помню, чтоб мне настолько нравился секс. — Я ещё даже стараться не начал толком, — ответил он, и мы оба не сдержали улыбки, сталкиваясь лбами. Слушая его сбитое дыхание, моя рука сама нашла его пах, дотрагиваясь до конца пальцами — и от этого его эрекция будто вздрогнула, а вместе с ней — моё запястье. В какой-то момент подступало сомнение, что я сам чист. Почему меня так вело, поднимало, кружило? Не знаю, как Артур мог сосредоточиться на действиях, он будто продумывал каждое движение, касаясь каждого миллиметра моего тела, цепляя все слабые места, а губы безустанно целовали. Он уложил меня спиной на пол. На плечах всё ещё осталась одежда, края были отброшены в стороны. Я был открыт перед ним, подобно книге на пыльном столе. Взгляда оторвать от него не мог, хотя свет лампы над его головой немного слепил. Заметил кровь на его губе, вытирая одним движением пальца, пока он смочил свою ладонь, руку прикладывая меж моих ног. Шумный выдох. Второй. Тело послушно принимало его пальцы. Артур опустился ко мне лицом, наклонившись, и я смог рассмотреть радужки его голубых глаз. — У меня нет резинки, — сказал он негромко, а я наблюдал за тем, как из треснувшего места на его нижней губе снова выступила тёплая сукровица, смешавшаяся с тонкой полоской крови. — Плевать. Он взглянул мне в глаза и двинул рукой резче, глубже, всё в пахе затянуло сильнее. Приподнятые колени сами разводились в стороны. Я слишком доступен? — промелькнуло у меня в мыслях, но тут же отступило. Выключение префронтальной коры, кажется, уже произошло. Я переставал контролировать себя, переставал стесняться. Стоило ему поцеловать меня, как сразу все сомнения растворились, так же, как он вскоре пытался раствориться во мне. Я опустил руку между нами, направляя его в глубь своего тела, и ноги качнулись от тянущей боли. Артур не двигался сразу, лишь гладил ладонями, а шуршание кожи меня вводило в транс, как и вид его тела, когда задирал на нём чёрный свитер. Старался не прикасаться к ссадинам на рёбрах, довольствуясь лишь тем, что видел. Я чувствовал, как моё тело меня подводит. Слишком быстро. Он начал качать бёдрами медленно, наращивая темп, а я уже был на грани. Он заметил, и пальцы обвили мой член. Лёгкое, но уверенное сжатие на месте, где головка переходит в тело, в области венечной борозды. Это снизило чувствительность и сбило нарастающую волну. Другой рукой Артур накрыл мою шею, прижимая затылок к полу, и прошептал, глядя томно сверху: — Не будешь кричать? Я молча мотнул головой, будто был в себе уверен. Увидел на краю его рта намёк на улыбку, и его ладонь прижалась к моим губам. Он ускорился, и меня то от боли будто током пробивало, то от удовольствия. Я держался за его руку, окончательно теряя ориентиры. Мне часто доводилось быть сверху во время близости с бывшими, но с манёврами Артура я бы не соревновался. Он умело менял темп, то давал отвлечься на мгновение, то снова вбивался в меня ритмично, до побеления перед глазами. Сердце рвануло вверх. Всё вокруг будто сузилось до его лица и напряжённого тела. Боль ушла окончательно. Иногда уже не понимал, были ли мы слишком громкими, могли ли нас слышать из коридора, и изо всех сил пытался молчать. Не дышать слишком часто, не выдавать стоны, и лишь мычал в его ладонь. Потом в его рот. Он держал за подбородок крепким нажатием пальцев и двигался рвано, доводя меня до пика возбуждения. Взрыв дофамина. Будто кто-то выстрелил в меня, и тут же по телу разлилось горячее, тяжёлое тепло. Я сдался первым. Мои руки искали его тело, плечи, спина прогибалась от прилива ощущений. Прилива чувств. Окситоцина. Хотел целовать его, бесконечно трогать, прижимать к себе. Я окончательно сошёл с ума. Артур вышел из меня медленно, бережно, и мои дрожащие колени медленно расслаблялись. Он был на грани, я видел это по дрожи его запястья, по напряжённым мышцам паха, по проступившим на шее сухожилиям. Мне настолько хотелось доставить ему как можно больше удовольствия, что уже не контролировал себя. Я пальцем коснулся его конца у себя между ног, направляя обратно и давая понять, что он может продолжить. Мы переглянулись коротко, но этого хватило. Я уже самого себя не узнавал. Мне нравится смотреть на его лицо в момент, когда он доходит до пика возбуждения. Многие кривятся, смешно стонут, морщат нос — бесконтрольно, почти жалко. А Артур имел привычку сжимать зубы до напряжения в висках и желваках. Его взгляд в этот миг становился таким пронзительным, что будто ощущался физически — как укол сквозь кожу. Он сводил густые брови, даже не дыша, пока не подступил оргазм. Не знаю, как долго я лежал на полу — счёт времени терялся. Мы отлипли друг от друга. Я остался на месте, приподнявшись на локти, и какое-то время даже не мог понять, где у меня начинается тело и где — заканчиваются нервы. В нескольких шагах от меня Артур опустился на пол, прислонившись спиной к столу. Он дышал тяжело, но ровно — уверенно, почти удовлетворённо. Его грудная клетка ходила спокойно, и от этого меня накрыло ещё одним запоздалым спазмом где-то под рёбрами. Видимо, тело не сразу согласилось, что всё уже кончилось. Я не мог отвести от него взгляд. Какое-то время наблюдал за ним молча: за его ладонями, расслабленно лежащими на бёдрах; за его дыханием. Я чувствовал вкус его кожи на губах, еле заметную горечь адреналина на языке, и где-то глубоко под диафрагмой — тянущее, приятное послевкусие отдачи. Такое, от которого становишься легче. Честнее. Настоящим. Оргазм уже прошёл, но ощущение близости — нет. Оно осело под кожей, как тепло после горячего душа, которое никак не уходит. — Не могу поверить, что потрахался в подсобке у Палыча, — негромко сказал Артур, и мы посмеялись, отводя взгляд друг от друга, словно стыдились того, что только что случилось между нами. — Это место вообще не располагало меня к мыслям о сексе ранее. Но с тобой я бы переспал даже на крыле самолёта. — Поддерживаю. Ты… — он протёр подбородок, замечая засохшую кровь на нём. — Ты очень, ну… Органичен, что ли. Прозвучит странно. — Немного, — чуть улыбнулся я, и даже не пытался разобраться, что он имел в виду, лишь наблюдал за движениями его кисти у лица. — У меня было много половых партнёров, но я всегда ощущал, где я, а где она. Она была средством достижения оргазма. Нет, не подумай, мне тоже нравится доставлять удовольствие, это меня и заводит, но… — Артур оторвал лопатки от стола, опираясь локтями о колени. — Но это был лишь секс. Как ритуал. Выплеск эмоций. Он взглянул на меня, не в глаза, а по телу — по расслабленным голым ногам. — С тобой как-то иначе. Может, потому что люблю тебя. Все процессы в моей голове и теле приостановились. Я дышать перестал, не сводя с него глаз, и наши взгляды встретились. — Казалось, что меня вообще не было. Был только ты, когда мы трахались. Весь мир сузился до тебя, а я слепо тянулся к тебе. Это прикольно, — улыбнулся он слегка до ямочек на щеках, — любить. — Только когда взаимно прикольно. Он качнул головой, соглашаясь, и увёл взгляд. — У нас взаимно, — добавил я. Артур поставил подбородок на сложенные перед собой предплечья и смотрел на меня умиротворённо. Я тоже не отрывался от него — будто всё нутро тянулось к нему сильнее, чем я сам мог признать.