Вытащи меня из омута

Когда так много позади

всего, в особенности – горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Второе утро подряд я просыпался с его привкусом во рту и ароматом его тела в носу. Взгляд сразу зацепился за голое плечо Мира. Мне нравилось слушать, как он размеренно дышит: спокойно, ровно, предсказуемо. Впервые чья-то предсказуемость меня не утомляла, а завораживала. Хотя, чем больше знал его, тем больше понимал, что ни хрена не могу предсказать его поведение. Но это было далеко не первое, о чём я подумал этим утром. Проснулся я не сразу — выныривал из густой, тяжёлой темноты. Первое, что почувствовал, — тупая боль между глаз, расползающаяся вглубь черепа. Нос пульсировал тёплым, злым ритмом, словно внутри спрятан камень, который всю ночь кто-то перекатывал пальцами. Попытался осторожно вдохнуть — и сразу поморщился. Воздух цеплялся за отёкшие стенки, дёргал изнутри, будто я дышал через сплошной отёк. Я потрогал нос кончиками пальцев — совсем легко — и пальцы сами отскочили. Больно. Та боль, что не орёт, но заставляет скрипеть зубами и тихо шипеть от раздражения. Голова гудела, словно всё это время была зажатой в тиски. Даже слабый утренний свет обрушивался на меня тяжестью. — Чёрт… — выдохнул я, закрывая глаза. Решил подняться на локоть, чтобы рассмотреть его отвёрнутое от окна лицо. Лежать было легче, чем подниматься, но тело само толкало вперёд. Попробовал — и боль мгновенно усилилась: тяжёлая, тупая, злая, отдающая в переносицу, виски, верхние зубы. Минуту сидел неподвижно, пока пульс хоть немного не стих. Только тогда, медленно, позволил себе повернуть голову набок — придерживая пальцами то, что казалось сломанным не только снаружи, но и глубже. Мир спал. И этим видом успокаивал. Я долго рассматривал лицо с ссадиной на щеке, разбитой губой, вспоминая вчерашнее. Как и думал, втянул его во что-то мерзкое, опасное, и утешало лишь то, что я смог защитить его — и всё закончилось только рассечением. Пока взгляд скользил по слегка изогнутой линии его носа, заметил, что волосы чуть отросли — тёмные корни пробивались наружу. Впервые задумался, как бы он выглядел с натуральным цветом. Не удержался: опустился к его шее, коснувшись тёплой кожи губами, игнорируя острую боль. Мир шумно выдохнул — кажется, просыпаясь, — а я не мог оторваться. Скользнул ниже, к ключице, когда его руки обняли меня за плечи. Его утренний голос был тихий, чуть хриплый, словно боялся нарушить хрупкий покой. Мой или свой — я не знал. Если бы не раздражающая боль при любом вдохе, не отёк носа и не тянущая ссадина на губе — уже бы покушался на его невинность. Но мне оставалось лишь любоваться им. Мы сидели бок о бок на краю кровати — он внимательно рассматривал гематомы на моём лице. — Жесть, Артур… — выдохнул он, едва касаясь пальцами ссадины. А я продолжал рассматривать подрагивающие ресницы. Я снова напомнил себе, что Мир — спокойный, умиротворённый работник рехаба — вчера ввязался со мной в драку. Из-за меня. Или ради меня? Я что, и правда могу зацепить такого, как он? Может, я не целиком сгнил, раз он видит во мне что-то? В темноте его глаз каждый день виделось больше света. Что же он такое? Комната у Мира была тёплая, светлая, без хаоса. Кровать, стол, стул, стопки книг, синтезатор у окна. Я сидел перед ним, склонившись над клавишами, и пытался не думать, как нелепо смотрюсь. Мир стоял позади, опершись ладонями о спинку моего стула. Я играл Бургмюллера — ту простую вещь, что выучил наизусть, — и пальцы сами находили путь. Мне казалось, что неплохо выходит, пока его спокойный голос не прозвучал почти в ухо: — Ты опять не смотришь в ноты. Я вздохнул. Он застал меня врасплох. — Я… ну… по памяти. Он обошёл сбоку, постучал по нотам: — Я вижу. Играть по памяти — не плохо. Но в училище никто не будет этим заниматься. Ты должен читать. Слово “должен” неприятно задело. — Я плохо читаю. — Значит, начнём медленно. — Он перелистнул страницу. — Пусть будет медленно, но честно. Без угадываний. Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Взял первую ноту. Вторую. Сразу сбился. Метроном тикал, как издёвка. Я ненавидел этот звук, свои пальцы, то, как у меня ничего не выходит — будто я снова в первом классе. «Я не музыкант», — подумал я. — «Кем я себя возомнил?» — Стоп. — Мир положил ладонь на мои руки, мягко, но уверенно. Я застыл. — Ты сейчас дерёшься с инструментом. Дай пространство и ему, и себе. Он слегка надавил на мои плечи, опуская их вниз. — Расслабь корпус. Сядь глубже. Музыка не любит насилия. Его руки были тёплыми, уверенными, и вдруг я ощутил, как внутри отступает привычное напряжение, будто кто-то вернул позвоночник на место. Попробовал ещё раз. Медленно. Неловко. Но честно. И заметил: если не спешить, рисунок мелодии становится ясным. Ноты впервые перестали казаться шифром. — Сделай эту фразу тише, — сказал Мир, наклоняясь ближе. — Не бойся пустоты. Она тоже часть музыки. Я сыграл. Тише. Осторожнее. — Хорошо. Теперь чуть громче здесь. Но не кричи. Я послушался — и звук вышел ровнее, чем ожидал. Он остановил меня снова, коснувшись пальцев — на костяшках были ссадины, но играть они не мешали. Какой нахрен я музыкант. Смешно. Это Мир терпит меня просто. Я тут случайно. У него был выбор, он бы не взял меня… — Не зажимайся. Ты пытаешься выжать из себя идеально. Не нужно идеально. Нужно живо. — Мир поправил мою руку, слегка повернул кисть. — Так. Видишь? Звук сразу другой. И правда — другой. Тёплый. Чистый. Такой, каким он у меня почти никогда не был. Мы перешли к гамме. Метроном снова щёлкал, но в этот раз тик не бил по нервам, а задавал пульс. Мой пульс. На какой-то момент я поймал это совпадение — тикал метроном, билось сердце, и пальцы двигались ровно в том же ритме. И мне показалось, что я буквально слышу, как внутри становится тише. Как будто какой-то бешеный двигатель остановили. Попробовал повторить. И получилось. Гамма прошла ровно. Мелодия не рассыпалась. Руки не дрожали. Я смотрел на клавиши и вдруг услышал внутри себя чужую мысль, словно не мою: «Стоп. Это я сделал? Неужели я могу что-то делать ровно?» А следом — ещё более непривычная мысль: «Неужели во мне есть порядок?» И третья, самая пугающая: «Мир верит в меня… значит, я не совсем пропащий?» От этой мысли прожгло изнутри. Стало тепло, но больно. Как если бы кто-то открыл окно в комнате, где я годами сидел без воздуха. Я боялся вдохнуть. Боялся спугнуть. Но музыка продолжала звучать — и я понял, что впервые за долгое время делаю что-то не наугад, не из привычного хаоса, а потому что могу. Хватит. Сейчас всё опять развалится. Всегда разваливается. Я остановился, не отводя взгляд от своих пальцев. Метроном всё ещё тикал на телефоне Мира. Он выключил его нажатием на экран, и внутри меня тоже всё стихло, хотя эхо мелодии всё ещё резонировало в голове. Я развернулся к нему, сидя на стуле. Мир стоял рядом, и моим первым движением — таким же инстинктивным, как дыхание — стали руки, потянувшиеся к его бёдрам в домашних штанах. Он будто задержал дыхание. Я коснулся кожи на его пояснице под майкой — горячей, гладкой — и у меня внутри снова всё дрогнуло, но теперь не от боли. — Меня удивило, что даже избитый ты решил позаниматься, — сказал он. Я поднял голову, глядя на него снизу. Любое резкое движение отзывалось в рёбрах, носе, черепе. Не издал и звука, лишь чуть морщась на пару секунд, пока неприятные ощущения стихали. — Болит? — Ага. Он коснулся моего затылка — это помогло выдохнуть. Я видел себя лишь мельком, когда пытался умываться с утра, и отёк за ночь расплылся сильнее: веки чуть припухли, под глазами натянулось. Казалось, коснись я носа, и он снова надломился бы. — Надеюсь, не додумаешься домой идти сегодня? — А куда же мне идти? — не сдержал усмешки я. — Останься тут. Позанимайся. Увидься с Иннокентием Павловичем. — Он ведь в центре сегодня. — Нет, у него отпуск начинается. Завтра он только ради тебя собрался приходить. Сказал, что хочет вести тебя до конца, и больше не доверит Лидии разговаривать с тобой. Моя бровь немного приподнялась от удивления. Ради меня? Почему он тратит силы на таких как мы? Он-то точно не обязан. — Не думаю, что Палыч захочет возиться со мной вне рабочего дня, зачем ему это? — отмахнулся я, решая отвлечься от мыслей видом чужого живота, и приподнял ткань майки на его торсе. Жутко хотелось прильнуть к нему губами, но уже ощущал, как заболит нос при соприкосновении с его телом. — Мне нужно связаться с ним по рабочему вопросу. Можно сказать, что ты спрашивал о нём? — Тебе всё можно, — сорвалось у меня, и рука прокатилась по его мышцам живота. От желания всё болело уже не только в рёбрах, но и где-то глубже под ними. Я бы вечно смотрел на него, кажется. Пальцы коснулись грудной клетки под одеждой, рёбер, опускаясь снова к изгибу бедра. Кажется, по мне было видно, как я хотел его, потому что Мир проверил время на телефоне и снова перевёл на меня взгляд, будто прикидывая, успеем ли мы ещё что-то сделать перед его сменой, а из-за Лизы ему и вовсе нужно было ехать на час раньше. Хотя что бы я сделал с болью во всём теле? Я даже целоваться толком не могу. Мир опустился на пол — словно сдаваясь передо мной. Я нахмурил брови, не понимая, что он делает, а тот развернул меня в кресле к себе и оказался прямо у моих колен. Тепло его тела пробивалось через ткань нашей одежды. Он молча смотрел мне в глаза, а я как камень проглотил, не выдав ни слова. Даже грязной шутки не отпустил. Он стоял на коленях, задирая на мне футболку. Я позволил снять её. Его дыхание ожигало кожу на груди. Он падал вниз ради меня — языком, движениями головы, всем собой. Я пальцами сжимал подлокотники офисного кресла и сползал всё ниже. Затылок упирался в спинку, глаза закрывались, дыхание перехватывало. Его рот до жути приятно принимал меня. Запястья дрожали, как у больного старика, когда он горячим языком проходил с нажимом по всей длине. Рёбра предательски ныли при каждой попытке двинуться, набрать больше воздуха, сделать хоть какое-то движение. Мне так нравилось рулить процессом, я настолько привык это делать, что просто сидеть оказалось дико сложно. Когда Мир поперхнулся мной, чуть отвёл лицо в сторону, чтобы отдышаться, я заметил, как на его шее блеснула слюна. Потянулся пальцами к его лицу, цепляя острый подбородок и чуть приподнимая его. От одного вида его уже хотелось кончить. Я провёл пальцем по напряжённой шее, собирая капли слюны, смешанные со смазкой, и облизал его. Чувствовал ли я его вкус на самом деле, или просто уговаривал себя, что чувствую — но челюсть от этого всё равно сводило. Он внимательно смотрел на меня — как-то завороженно, с приоткрытыми губами, — и я погрузил палец между ними, касаясь его зубов, гладкой кожи щеки, горячего языка. Рука сама подхватила эрекцию, и я поступательно доводил себя до оргазма одним только его присутствием. В те моменты он был только моим. Он. Это с ним что-то не так, или я о себе чего-то не знаю? Почему он делает это ради меня? Со мной? Я бы и представить себя не мог рядом с таким, как Мир. Его явно тоже заводило всё, что происходило между нами. Он трогал себя рукой, когда снова взял меня в рот. Я гладил его короткие волосы, касался щёк, ощущая, как член прокатывается в его рту — снова и снова — глубже, в глотку. Это вызывало во мне какое-то необъяснимое наслаждение, будто током билo под кожей, и колени дрожали, пока он держался за них, доводя меня до пика. Больше не мог держаться — излился прямо в его рот и словно чувствовал, как стекаю по его шее внутрь. Сквозь боль наклонился к нему, схватил за шею и впился в его рот поцелуем. Тут же замер — кожа на губе треснула, нос заныл, но я, назло себе, продолжал целовать. Рука дрожала, но не отпускала его. Во мне что-то взорвалось, и я пытался выпустить хоть часть наружу. Мир накрыл мой затылок, другой рукой держась за ручку кресла, чтобы не потерять равновесие. Во рту у нас обоих снова стоял металлический привкус моей крови, но касаться его языка было так приятно, что не мог остановиться. Похуй. Карты открыты. Он уже знает о моих чувствах — и всё остальное неважно. Пусть знает. Пусть видит, как меня тянет к нему. Терять мне нечего. У меня и так уже ничего нет — даже себя, наверное.

***

Не помню, когда в последний раз просто сидел в баре и попивал пиво — денег только и хватало что на бутылку из супермаркета, которую распивали с пацанами на районе. Паб, куда я пришёл на встречу с Палычем, оказался тёплым, полутёмным, с жёлтым светом под лампами — будто всё здесь было чуть запылённым, но в хорошем смысле: уютным. Деревянные столы, стёртые краями, блестели следами от стаканов. За окном густел вечер, тени становились плотнее. Мир скинул мне адрес, и я пришёл чуть раньше, чем ожидал — всё равно не мог сидеть у него дома, где мысли липли к вискам. Казалось, что пользуюсь его гостеприимством. Весь компромат на Олега я скинул Тимофею и предупредил, чтобы тот усмирил своего дружка и заставил заплатить по счетам, иначе снимки разлетятся по району. Я не поленился бы и распечатать некоторые. К счастью, никто не знал ни Мира, ни того, где он жил, поэтому хотя бы за него я был спокоен. Тимофей прочёл, но не ответил — и, наверное, к лучшему. Мне было мерзко даже думать о них вместе. Хотя… что тут думать — я видел их секс, снятый Олегом на телефон. Я трахался лучше, и это меня на секунду даже взбодрило. Тут же поймал себя на мысли, какой я бываю дурак. Иннокентий Павлович пришёл без халата — впервые я видел его просто человеком. Джинсы, куртка, шарф, небрежно накинутый на шею. Он сразу заметил меня и поднял руку. — Артур, ну здравствуй, — сказал он своим низким, тёплым голосом, который в центре звучал спокойно, а здесь — будто мягче. Мы сели за небольшой стол у стены, где музыка слышалась не так громко. Я заказал пиво. Первое за чёрт знает сколько времени. Просто пиво. Без “отправиться в ноль”, без “сорвать тормоза”, без “всё или ничего”. Хотел оставить себе хотя бы одну невинную привычку из той жизни, что меня почти сожрала. Раз уж отказался от бутылок, таблеток, порошков — пусть будет маленькое “можно”. Первый холодный глоток прошёл по горлу — я чуть прикрыл глаза. Никакого шторма. Никакого падения. Никакой тяги, от которой трясёт руки. Просто пиво. Горькое, бодрящее, обычное. Я даже удивился, насколько спокойно его почувствовал. Будто впервые это был напиток, а не оправдание. Иннокентий Павлович тоже взял бокал, но пил медленно, как человек, которому хватит половины, чтобы согреться. — Ты хорошо держишься, — сказал он, рассматривая меня чуть внимательнее, чем обычно. — Я вижу. Хотя, лицо у тебя недурно разукрашено. Что-то серьёзное? — Та-а-а… не, это ерунда, с другом поссорились, — протянул я, крутя стакан. — Держусь ли я… Иногда кажется, что держусь только потому, что боюсь упасть на глазах у вас. В центре. У Мира. Или у самого… чёрт. Себя. Иннокентий усмехнулся — грустно, но не едко. — Бояться — нормально. Я сам каждый день боюсь. Я поднял взгляд. — Вы? — А чего бы нет? — Он сделал аккуратный глоток, поставил бокал так, будто тот мог треснуть от резкого движения. — Я потерял сына, Артур. И страх — единственное, что держало меня на поверхности первое время. Страх забыть. Страх вспомнить. Страх проснуться, страх уснуть. Я… долго барахтался. Очень долго. Он говорил так тихо, что я слышал, как за стойкой кто-то ставит кружки в посудомойку, как улица скрипит дверью, как смеются люди в дальнем углу. Я смотрел на него — и не знал, что сказать. Его потеря лежала между нами, как что-то большое, но не пугающее. Скорее — настолько честное, что отворачиваться было бы неправильно. — Мне жаль, — выдохнул я. — Не надо. — Он улыбнулся спокойно, настолько спокойно, что стало тяжело дышать. — Это жизнь. Мы все что-то теряем. Но я не позволю, чтобы мои потери были напрасны. Если я могу помочь таким, как ты… значит, мой сын не зря жил. Я сглотнул. Пиво снова коснулось губ, но теперь горчило уже не напитком, а словами. — Почему вы… со мной возитесь? — спросил я, глядя в бокал. — Я же… вы понимаете. Я мог погибнуть. Мог загреметь. Мог… — Замолчал, не договорив, кем именно мог стать. — Это не возня. — Он переплёл пальцы, чуть наклонившись. — Я вижу в тебе то, что ты сам в себе не видишь. Волю. И то, что ты пытаешься жить, даже когда кажется, что жить уже нечем. Такие ребята, как ты… при желании становятся теми, кто поддерживает других. Я знаю. Видел. Он говорил просто. Не возвышенно, не пафосно. Как человек, который знает, где у тебя сердце. Я фыркнул, но не зло. — Я? Поддерживать? Да я еле сам держусь. Иннокентий улыбнулся едва заметно. — Иногда этого достаточно. Чтобы понять, что можешь больше. Мы ненадолго замолчали. Музыка, смех, шум — всё сливалось в фон. Я смотрел в бокал и вдруг понял, что расслабился. Просто сидел в пабе с человеком, которого уважал. И это странно пугало. Он заговорил первым: — И знаешь, Артур… если бы я в тебя не верил — я бы не пришёл сегодня. Мне стало тепло. Даже теплее, чем от пива. — Да ладно вам… — буркнул я, но улыбка всё равно вышла. Он рассмеялся. — Вот. Уже лучше. И впервые за долгое время я почувствовал себя не провалом, не грязью, не тенью, не пациентом — а человеком, который может сидеть вечером в пабе и не прятать себя. — Знаете… мы с вами похожи больше, чем вы думаете, — сказал я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Палыч молчал, слушал. — Я тоже живу с чувством вины из-за смерти лучшего друга. Его тоже убили наркотики. Он отодвинул бокал, кладя руки на стол, глядя прямо в меня. — Для меня достижение говорить, что его убило что-то, — продолжил я. — Раньше был уверен, что его убил именно я. Что не забил тревогу, не спросил, не помог. И сам употребил с ним в последний раз… перед тем как он себя… — голос дрогнул. В уставших глазах Палыча, в приспущенных уголках седых бровей было столько понимания, будто я разговаривал сам с собой — старшим, выжившим. — Я тоже считал себя убийцей, — тихо сказал он. — Проводил сутки на работе, спасая чужих, а своего сына спасти не смог. Ты был на кладбище у друга? — Последний раз — до срыва. Меня там сильно подкашивает… — Сходи ещё раз. Если что-то ломает — с этим нужно сталкиваться чаще, чтобы укреплять себя. Чтобы это не ударило в момент слабости. — Я… постараюсь, — выдавил я, делая глоток, чтобы запить слова, которые стали комом. — Можем сходить вместе. Ты должен попытаться найти в этой боли мир. Она не станет меньше, но привыкнуть к ней можно. Он тоже отпил. Я опёрся руками о стол, пытаясь отогнать ком мыслей. — Скажи… у тебя есть кто-то, кто удерживает тебя на поверхности? Кто не даёт упасть? Или ты совсем один? Я опустил глаза на пену в бокале и кивнул — едва. Будто этим согласием боялся сломать то, что было между мною и Миром. А он словно читал мои мысли, выдёргивая меня из вязкой тоски следующим вопросом: — Мирослав, да? Наши взгляды встретились. Я, наверное, выглядел так, как тот, кого за руку поймали, когда пытался украсть кусок хлеба из-под носа. — Он занимается со мной. Помогает. В целом он… поддерживает, и… Палыч улыбнулся — мягко, тепло, без тени насмешки. Я схватил бокал, как будто он мог меня спасти, унести отсюда, как кубок огня. Лишь бы не унесло на кладбище, как в фильме. — Любовь — это прекрасно, Артур. — Какая… Какая любовь? Вы… — я чуть не поперхнулся, кашлянул. — Вы думаете, что я гей, что ли?! — Это твоя личная жизнь, я туда не лезу, — рассмеялся он и отмахнулся от моего испуга. — Я просто рад за тебя. Чувства могут быть шансом. Они могут спасти… или сломать, если неправильно с ними обращаться. — Думаете, я глупостей наделаю? — Мирослав очень мудрый для своих лет. Лучше человека тебе не отыскать. Не теряй это. Я смотрел на него — боясь его, себя, своих чувств. Впервые внутри что-то не увядало, а распускалось. Любовь — это «дай нож, повернись спиной и жди». Где я это слышал? — В любом случае, — продолжил он, — я хочу, чтобы ты знал: я подставлю плечо, если попросишь помощи. Если тебе негде жить — можешь пожить в доме моего сына. Он на той же территории, что и мой, но как отдельная постройка. Никто тревожить тебя не будет. — И дать своему отцу победить? Он ведь нашу квартиру сожжёт скоро. Там настолько всё спиртом пропитано, что лишь спичку кинь — и всё вспыхнет. — Мой тебе совет — разменяйте квартиру на две однокомнатные. Тебе всё равно нельзя жить в том районе. Там слишком много воспоминаний, призраков прошлого. — Легко сказать, — выдохнул я, покачивая бокал с пивом в руке и наблюдая за пеной. — Он не согласится. — У тебя там доля есть? — Да. — У меня есть друг в Москве, он адвокат, — Палыч выставил ладонь передо мной, не давая мне перебить его, пока доставал кнопочный телефон из кармана. — Толковый мужик, но тревожить его лично из-за такого пустяка я бы не стал — дело ведь плёвое. Однако у него практиканты есть. Может, за бесплатно согласятся проконсультировать. — Да кому это нужно… В Москву ещё ехать придётся. — В любом случае, это требует времени. Пока можешь жить в доме Богдана. Сына моего, в смысле, — говорил он, выискивая в телефоне что-то; раздавался повторяющийся писк при нажатии на одну и ту же кнопку на его «Нокии». — Нет, я не могу, это… — Артур, — одёрнул он, — я делаю это не из жалости. Хочу спастись от одиночества. Считай это моей просьбой о помощи. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Лицо Палыча стало таким серьёзным, что сомнений не осталось. — Завтра после беседы в центре поедем, посмотрим дом. Там же можно будет найти тебе работу — рядом производство, мой приятель там работает. Им нужны люди. Не мечта, но… — Я за любую возьмусь, — перебил я, сжимая бокал. — И по счетам платить буду. Правда. — Не беспокойся об этом. Он прислонил телефон к уху и прикрыл второе пальцем, слушая гудки. Я замолк — пытаться остановить его уже было поздно. — Алё, Владик? Вечер добрый, ты как там?.. Я? В порядке. Мой телефон зажужжал. Я достал подаренный Палычем айфон из кармана, подпирая подбородок кулаком и читая входящее от Тимофея: «Встретиться нужно». Последнее, что мне нужно было, — встреча с ним. Встреча с прошлым. Я и так на ходу рассыпался, а тут ещё провокации в виде него. И дело не в том, что я боялся поддаться на его попытки соблазнить — он не интересовал меня от слова «совсем» — а в том, что остерегался: он мог предложить мне употребить. Я был уверен, что откажусь, но всё равно боялся. — …так что всё как обычно. Я почему тебя набрал… Человеку помощь нужна, совет специалиста. На твою помощь денег у него нет, но, может, есть у тебя студентики какие-то, кто мог бы проконсультировать?… Конечно. А сколько?… Правда? Я слушал его краем уха, а сам набирал сообщение Тимофею, иногда отвлекаясь то на музыку, то на смех в стороне, то на взгляд Палыча. «Зачем нам встречаться? Я всё сказал». — Владлен, конечно, мировой мужик, — внезапно заговорил уже со мной Палыч, и я убрал мобильный обратно в куртку. — Мы с ним встретились на конференции лет десять назад. У него тётка жила в Питере, помогал ей с госпитализацией. Не суть, — сам одёрнул он себя, — сказал, что не берёт он уже практикантов давно, но один недавно лицензию получил и помог бы советом. — Вы зря вообще просили за меня… Чем я платить буду? — Бесплатно выслушает. Ты мне свой номер дай, я ему скажу, и когда тот будет в Питере по делам — встретитесь. Я хотел обнять его — как отца, которого у меня никогда не было. Но протянул руку через стол — пожал крепко, просто. Иногда кажется, что не заслуживаю такого отношения. Я ведь просто наркоман. Отброс. Хотя… возможно, я имею право попытаться. Даже если сорвусь — я не ноль. Но и не десятка. Единица. С кучей минусов. Когда мы расплатились и вышли из паба, воздух показался резче, чем должен быть. Будто вечер специально выдул из меня то мимолётное спокойствие, что я почувствовал рядом с Палычем. Он пошёл к остановке, я — в свою сторону, и, когда его фигура растворилась в жёлтом уличном свете, внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Назад в центр я не мог пойти. К Миру — тоже. Да и не хотелось тащить своё напряжение в его пространство. Хотелось… не знаю. Просто доехать до дома. До своего района, от которого тошнило, но который всё равно был частью меня. Выйдя из метро, я пошёл быстрее, чем хотел, словно пытался обогнать себя. Ноги сами несли туда, куда голова кричала не идти. На каждом перекрёстке, в каждом силуэте видел тень вчерашней ночи — тех, кто вышел из темноты. Руки сами сжимались, плечи поднимались. Встречные тянулись ко мне взглядами длиннее, чем должны были, или это только казалось. В голосах прохожих слышалась насмешка, шорохи за спиной — шаги, которых на самом деле не было. Страх делает из людей чудовищ. Или из чудовищ — людей. Я уже не разбирал. Под фонарями лица искажались — кто-то просто шёл мимо, а мне чудилось: вот этот может ударить первым. А тот — схватить за куртку. А вон там, у магазина, двое шепчутся слишком настойчиво… Хотя они просто смеялись. Но я — нет. Мне казалось, что весь район знает, что со мной сделали вчера. Что я плохо защитился. Что сейчас я один. Что я — лёгкая цель. Каждый шаг звенел в ушах. Чем ближе подходил к своему дому, тем сильнее в животе стягивалось холодное что-то, будто внутри скручивается металлическая пружина. Здание вырастало из темноты медленно, как огромная, тяжёлая грудная клетка, готовая меня проглотить. Подъезд казался издали темнее обычного, как если бы кто-то лампу наверху специально выкрутил, чтобы я вернулся в тот же день, только позже — и всё по новой. — Артур! — внезапный крик сбоку, и я тут же напрягся, почти стойку принимая перед дракой — не хотел снова получить по носу. Ведь теперь вправлять его было некому. — Блядь, — выдохнул я, опуская кулаки и расслабляя их. — Ты нахуй так пугаешь? Ваня ничего не ответил. Он подошёл ко мне в упор и обнял обеими руками за плечи, стуча по лопаткам ладонями и повторяя «спасибо, брат» не один раз. — Ты просто не представляешь, что ты сделал для меня, — говорил друг негромко, и мы стояли в темноте двора, где вчера в подобном переулке я из-за его глупости получил не раз по лицу. — Всё окей, Вано, просто умоляю, найди работу. И кончай бухать. — Спасибо, Арт, правда, — он посмотрел мне в глаза, держа за плечи крепко, а я смог рассмотреть даже в сумерках то, каким уставшим было его лицо. Тело, наверняка, тоже было вымотано из-за алкоголя, никотина и веществ. — Пиздец у тебя личико. Кому награды и медали, кому-то пиздюлей раздали. Я лишь вздохнул, потирая переносицу, в который раз убеждаясь, что та не сползла в сторону снова. — Прости, чувак… Это мне должны были по ебалу дать, а не тебе… — Да тебя бы трижды хоронили после такой взбучки. Просто, Вань, — опустил я руку и обратился к нему со всей серьёзностью. — Ты можешь покончить с этим образом жизни? — А чё я? Наоборот, хотел подзаработать ведь. — Ну а можно как-то иначе, не влезая в очередную хуйню? Легально. — Брат, я тогда буду работать сутками, чтоб просто за траву расплатиться, и купить колбасы, — махнул он рукой, отходя от меня и покашливая, словно подавился правдой. Или у него уже проблемы с лёгкими от курения? Рановато. — Так может обойтись колбасой? Ты видел себя со стороны? Скоро прозрачным будешь. — Брось, — усмехнулся тот, потирая покрасневший нос на холоде. — Сегодня Олежа набрал. Сказал, что ему нужна гарантия, что все файлы ты стёр, и все дела. — Никаких гарантий. Пусть будет ниже травы и тише воды, иначе выставлю всё. Если загасит меня — мой друг выложит. В общем, правда его настигнет. — Ты зверь, — покачал он головой с широкой улыбкой на лице. — С меня бухло. Погнали на курилку, там Дельфин и какие-то парни с соседнего района. — Не, Вань, прости. Не хочу, — отказался я сразу, даже не усомнившись, хочу ли накидаться. Мне бы просто поспать. — Почему нет? Ну, хочешь, чисто вдвоём, как в старые добрые? Ваня задорно улыбался, как когда-то, и я узнавал в нём том же паренька шестнадцати лет, который постоянно отшучивался, пританцовывал и хохотал. Теперь его бритая голова и пожелтевшие зубы накидывали ему несколько лет, придавая неопрятный вид. — Я пива попил, мне хватит. — Без меня? Я бы обиделся, но ты слишком много для меня сделал вчера, — хлопнул он меня по плечу, доставая сигарету из-за уха и подкуривая. — Передумаешь — приходи к нам. Договорились? Мы пожали друг другу руки, прощаясь и расходясь по сторонам. Почему-то мне вообще не хотелось видеть их тухлые рожи и примыкать к их рядам. Сейчас бы поиграть на пианино, просто расслабиться и погрузиться в себя. Я остановился у подъезда, пытаясь собраться. Вдохнул. Ещё раз. Сейчас увижу пьяную рожу отца, вдохну вонь квартиры, снова стану собой. И только подняв глаза, увидел его. Тимофей. Стоял, прислонившись к перилам у ступенек, словно ждал меня всю жизнь. С сигаретой, которую держал так же, как когда-то держал хуй Олега. С тем же наглым наклоном головы, что и всегда. И с тем взглядом, который у меня внутри всегда запускал чувство, что что-то вот-вот сорвётся. — Ты долго, — сказал он, будто мы договорились. И я понял, что никакие советы, никакие разговоры, ни Палыч, ни гаммы не спасут меня от того, что всегда приходит следом — от встречи с прошлым, которое я так старательно пытался обойти. Но вот оно. Во дворе. Под моим домом. На моём воздухе. И мне пришлось смотреть ему в глаза. — Что ты тут забыл? — Хотел сказать, что ты выглядишь хреново, но Олег выглядит ещё хуже, — скривился тот в улыбке, затягиваясь сигаретой. А я только смотрел на него и думал, как же он не вписывался в этот антураж. Как золотой канделябр в затхлом сарае. Как «Ролекс» на моём запястье. — Не путай хуй с трамвайной ручкой. Может, мне ещё прощения у него попросить? — ответил я без интереса, доставая из кармана звенящие ключи. — Нет. Извиниться хотел я. За то, что спровоцировал проблемы. Если б не полез, он бы, может, не… — Ты помог мне, Тим, — похлопал я его по плечу, проходя мимо и собираясь прислонить магнит и открыть тяжёлую дверь домофона. — Иначе не было бы чем шантажировать придурка, который подставил моего друга, как крыса. Я открыл дверь, толкая её и подпирая рукой, и перед тем, как зайти, повернулся к нему, взглянув через плечо: — Не противно тебе под него ложиться? Тимофей не проронил ни слова, просто глядя мне в глаза, сжимая зубы и будто собираясь ответить, но не мог раскрыть рта. Впервые я видел на его лице что-то помимо высокомерия и непосредственности — обиду. — Ты считаешь меня шлюхой, должно быть? Богатеньким придурком, который ищет только ебли. Да? Я не знал, стоило ли соврать или сказать правду. Дёрнул плечом, не давая однозначного ответа, — кто я такой, чтоб судить его. Сам из болота выбраться не мог годами, а туда же — кого-то грязью поливать. — Чужие пороки меня не касаются. Я сам ими полон, — сказал напоследок, толкая дверь и проходя на лестничную клетку. Она не хлопнула привычно, и позади послышались шаги — он вошёл следом. — Я настолько тебе противен, что ты даже поговорить со мной не можешь? Тимофей остановил меня, хватая за руку. Он стоял на ступеньку ниже и от этого казался ещё ниже обычного. В полутьме подъезда я видел только блеск его глаз, отражающих слабый свет лампочки за моей спиной. — Дело не в тебе, а в том, частью чего ты являешься, — моего прошлого. Мне не хочется снова совершать те же ошибки. Я бегу от проблем. — Я — проблема? — Ты вообще задавался вопросом, где я провёл эти пару лет — и что со мной было? — Олег сказал сегодня, что ты снаркоманился и загремел в психушку. Но я ведь не знал… Я лишь усмехнулся, не сомневаясь, что именно так обо мне и говорили за глаза. Вытащил руку из его хватки, сделал шаг назад и поднялся на ступеньку выше. — Ты и не обязан был знать. Я это к тому, что не хочу снова употреблять, а ты… напоминаешь о наркотиках. Понимаешь? Он выдохнул. Посмотрел на свои руки, будто ожидал увидеть на них что-то ужасное. — Артур… — он сглотнул, и это было страннее всего. Он никогда не сглатывал свои слова. — Послушай… я… я не о нас сейчас. И не по поводу вчера. Мне… — он закрыл на секунду глаза, — мне хреново. Я ничего не сказал. Только ждал. — У меня тряска третий день, — он провёл рукой по лицу. — Не могу… не могу остановиться. Олег опять принёс это дерьмо. Я думал, справлюсь. Просто чуть-чуть. Ты же знаешь… — он криво усмехнулся, хотел привычно спрятаться за бравадой, но не вышло. — А оно кажется сильнее в этот раз. Я вспомнил Палыча: «Такие, как ты, могут поддерживать других. Если захотят». Глотнул воздух — горький, холодный, как пиво в пабе, только теперь без тепла. — И что я должен сделать? — спросил я тихо. Тимофей поднял взгляд, и я впервые за много лет увидел в его глазах не тошнотворную уверенность, а… страх. Настоящий. Такой, какой бывает у людей один раз — перед точкой невозврата. — Я не хочу к Олегу, — сказал он почти шёпотом. — Я… боюсь. Если пойду туда — всё. Он смял пачку сигарет в руках. — Ты… ты же был в центре. Ты знаешь. Скажи, что делать. Сердце у меня бухнуло так громко, что я почувствовал вибрацию в зубах. Кто я такой, чтобы помогать? Сам держался на соплях. Я ещё утром думал, что я — ноль. Но слова Палыча стояли где-то за плечом: «Ты пытаешься жить — этого уже достаточно, чтобы помочь другому». И ещё: «При желании ты можешь быть тем, кто держит других». Я подошёл к Тимофею ближе. Он не отпрянул. Только дышал тяжело, будто воздух стал водой. — Зачем тебе эта дрянь, когда твоя жизнь может быть такой интересной? — сказал я. — С твоими-то возможностями. Он моргнул. — Какими возможностями? Я как был одиноким, так и остался. Моим родителям плевать на меня, я метаюсь из Москвы в Питер, словно они мои мама и папа, пытаясь отыскать какой-то смысл, а его нет. Я вдохнул глубже. — Хочешь, я позвоню в центр? Кому-то, кто разбирается лучше. Тимофей криво, почти болезненно усмехнулся: — Ты мне предлагаешь в центр сдаться добровольно? — Я тебе предлагаю не умереть, — сказал я. Он замолчал. И впервые за всё время выглядел так, будто услышал меня. Я понял: страх никуда не ушёл. Ни мой, ни его. Но что-то внутри… поменялось. Я не чувствовал себя нулём. Я чувствовал, что могу сделать шаг — не только для себя. — Артур… — тихо сказал он, — не оставляй меня. — Тим, я… — Ты теперь видишь, что мы не такие уж и разные, — перебил он, не отводя взгляда и поднимаясь на ступеньку. Оказался слишком близко. — Тогда ты сказал, что мы слишком разные. Но в чём разница? — Я не знаю, как тебе помочь. Могу лишь отвести к врачу из центра, он поговорит с тобой, найдём тебе платный рехаб в Москве, бесплатный ведь не твой уровень. — Но проблема в причинах, по которым я скатываюсь, а не в наркоте. — Это первая ошибка. Проблема — в зависимости. У всех людей проблемы, но не все прибегают к веществам. — Поцелуй меня. Как гром среди ясного неба — его просьба. Я нахмурил брови, отвёл взгляд, не зная, что ответить. — У меня чувства к другому человеку. Я не буду целовать тебя, — выпалил я, решив не врать ни себе, ни ему. — Если ты пришёл только за этим, то прости, но это не ко мне. — У тебя девушка есть? — Считай, что да. А теперь скажи: стоит ли мне организовывать тебе завтра встречу со врачом или нет? Тебя насильно никто не будет заставлять. Он молча присел на ступеньки, оказываясь спиной ко мне, и опустил голову. Я видел его пальцы в тёмных волосах, как он нервно сжимал их, и слышал его тяжёлое дыхание. — В пизду, я просто закинусь чем-то снова. — Чтобы что? Снова вернуться к этой теме завтра, ещё больше укрепив зависимость? На чём ты сидишь? — Меф. Мне в момент показалось, что если спасу его, то вина перед Жекой хоть немного поутихнет во мне. Я спустился к нему, уселся на ступеньку рядом, приобнял рукой и прижал его виском к своему плечу. Тимофей молча дышал, безвольно сгорбившись, напоминая ребёнка. — Хочешь, поехали сейчас? Поговоришь кое с кем… — Не знаю… — Только бабок на такси у меня нет… — потёр я нос рукавом куртки — его волосы щекотали. — Ты со мной поедешь? — поднял он голову, и я слабо кивнул Как я мог оставить его в таком состоянии? Что если он и правда один? Все его подружки безмозглые — наверняка сами сидят на солях. Типичный современный наркотик — на них только ленивый не сидел. Мне казалось, добраться домой в тот день — просто не судьба. Да и что меня там ждало? Бухой отец? Мы ждали такси под подъездом, сидя на лавочке под фонарём. Тим трясся, словно от холода, хотя на нём была куртка с капюшоном. Я понимал: это отходняк. Глаза у него были красными, движения — дёргаными, нервными. Он чуть шатался, а я придерживал его за край куртки, будто боялся, что тот убежит. В машине он сидел тихо, просто смотрел в окно. Я подумал, что он мог уснуть, но в отражении стекла заметил его лицо — мелькающее в светах проносящихся машин. Его глаза были открытыми. Я что, и вправду везу его к Миру? А что, если это подстава от Олега? Что если он втирается в доверие? Хотя… зачем? Меня самого поедали параноидальные мысли всю дорогу до центра, и чем ближе мы подъезжали, тем страшнее становилось. Я написал Миру, что заеду к нему, и тот не на шутку удивился. Даже испугался. Он что, подумал, что я сам решил сорваться и поэтому мчусь туда? Его ждало нечто куда более странное. Таксист остановился у кованных ворот. Мы с Тимом вышли из автомобиля, я сунул руки в карманы и посмотрел в его карие глаза. Он остановился у закрытой двери, а я нажал на звонок. Ответила Виктория, медсестра. Я представился, и та не на шутку удивилась, сразу же пообещав выйти. Вскоре мы увидели женщину в пальто, выбегающую во двор. Дверь в центр отворилась, и её со спины подсвечивал яркий свет холла — она бежала к нам, проворачивая щеколду и впуская внутрь на территорию. — Что ты тут забыл, Лавриенко? И кого ты с собой приволок? — Мы к Миру… Мирославу. — А он в курсе? — с насмешкой бросила она, закутываясь в пальто, которое раньше просто накинула на плечи. — Знает, — голос раздался из ниоткуда. Мир стоял в белом халате прямо на ступеньках у входа, и нам видна была лишь его тёмная фигура на фоне света. — Ну, под вашу ответственность, — пожала плечами Виктория, недовольно закрывая за нами калитку. — Но ни шага в сторону женского или мужского крыла: если пациенты увидят, будут трезвонить неделю, что тут проходной двор. — Проходите, ну же, — сказал Мир, и мы с Тимом переглянулись. О чём он подумал? Что я привёл его по приколу? Он же сразу понял, кто это. Узнал его с тех самых фотографий у Олега. Знал, что это с ним я тогда целовался. А я ведь так и не объяснил ничего толком в переписке. Мы шагали по до боли знакомым коридорам, а внутри меня что-то приятно сжалось. Не ожидал, что буду рад снова оказаться в этих стенах. Они значили для меня безопасность и трезвость. Здесь я мог позволить себе быть слабым. Я видел его светлую макушку, плечи в белом, и как над его головой мелькали лампы, пока мы поднимались к кабинету Палыча. Хотелось подойти ближе, коснуться, но я лишь шёл следом, довольствуясь тем, что он просто рядом. Мы зашли в кабинет. Мир прикрыл дверь и сначала посмотрел на меня, затем на Тима, и снова на меня — ожидая объяснений. — Это… это приятель мой старый, — начал я, показывая на Тима, который осматривал комнату нервно, впервые даже не изображая пренебрежения. — Я… мы можем выйти на минуту? Я вывел его в коридор. Мы отошли на пару шагов от двери, в полутень под тусклой лампой. — Что случилось? — почти шёпотом спросил он, внимательно глядя мне в глаза. — Зачем ты привёл его? Мои мысли куда-то улетучивались, расплывались, растворялись, пока я заглядывал в глубину его зрачков. Внезапно даже для себя приблизился и коротко поцеловал его в суховатые тёплые губы. Мир дёрнулся чуть машинально, оглянулся вокруг, а потом снова посмотрел на меня. И через секунду — возобновил поцелуй. Нос заныл от боли, и я чуть наклонил голову набок, аккуратно обхватывая его подбитую губу своими. Это напоминало мне, насколько я уверен в своём выборе. Я бы отдал себя без остатка, лишь бы целовать его вот так. Запах сразу затекал в мозг, выравнивая последние извилины, замедляя все процессы. И хотя из-за перебитой переносицы дышать через нос было сложно — одна ноздря почти не работала — я всё равно хрипло хватал его аромат. При резких вдохах простреливала боль, но разве я мог остановиться? Мир уткнулся носом мне в щёку, шумно выдохнул и коснулся пальцами моего подбородка. Он был настолько близко, что я ощущал тепло его тела через одежду. — Думал, ты привёл его сюда, чтоб сказать мне что-то вроде «вот, мы теперь с ним», — пробормотал он. — Что? — нахмурил я брови, окидывая взглядом его лицо. — Что за чушь? — А что мне думать? Это ведь тот самый парень, с которым ты попался Олегу вчера? — Вовсе не поэтому я его сюда привёл. Мы… пришли скорее как к врачу. — Ты всех врачей целуешь при встрече? — Закрой рот, — расплылся я в улыбке, прислоняясь лопатками к стене и рассматривая его стройное тело в халате. — Я серьёзно ведь. — Что с ним? — Ломка. Пытаюсь убедить его начать лечение. Он не знает, что мы с тобой… ну… — Я понял, — кивнул Мир, вытирая губы после поцелуя и явно собираясь с мыслями, чтобы вернуться в кабинет. — Он при бабках, может лечь в платную клинику в столице. Просто его бы поддержать… Не уверен, что у меня получится убедить его. Ему соль даёт тот самый Олежа. — Ясно, — задумчиво ответил он, глядя в сторону на закрытую дверь. — Я с ним наедине поговорю тогда. — Без проблем. Он взглянул на меня так, что внутри что-то странно дёрнулось, и, провожая его взглядом, когда он исчезал в кабинете, я думал: как у него получается так цеплять меня? Я сполз по стене вниз, присаживаясь на пол и выдыхая напряжение из груди. Я сумасшедший. Я и правда думаю, что смогу быть с ним? Что выдержу? Что не сорвусь? Хотя… пока держусь. Даже не забухал с Ваней, а ведь мог бы. И сейчас я не только выживший, я — человек, который может сам держать других. Или хотя бы попытаться.