Вытащи меня из омута

Когда-нибудь, когда не станет нас, точнее – после нас, на нашем месте возникнет тоже что-нибудь такое, чему любой, кто знал нас, ужаснется.

Я вошёл в палату Сани первым, Палыч задержался в коридоре, переговариваясь с какой-то молодой медсестрой, и дверь мягко закрылась за моей спиной, оставив меня в тишине. В комнате горела только старая прикроватная лампа, с пожелтевшим абажуром, который давал тёплый, но мутный свет. Он падал криво, высвечивая лишь край кровати и тумбочку. Остальное тонуло в полутени. Саша лежал на спине. Руки поверх одеяла, голова чуть запрокинута к стене. Мне показалось, что он спит слишком ровно, слишком неподвижно, как статуя. Я сделал пару шагов внутрь, придерживая бумажный пакет из супермаркета обеими руками. — Эй, Сано, — позвал я негромко, чтобы не спугнуть тишину. — Я тут… Эм… Принёс тебе кое-чего. Он не ответил. Не дёрнулся. Даже дыхание не сбилось. Я подошёл ближе, уже чувствуя, как в животе поднимается неприятная тяжесть. Только когда склонился над ним, заметил его глаза — приоткрытые, стеклянные, будто смотрели сквозь меня куда-то в потолок. Но он был не в отключке. Он видел. Просто… не реагировал. — Эй… — я осторожно коснулся его плеча. — Ты меня слышишь? Саша моргнул. Один раз. Медленно. Почти механически. — Ты чё? Спал? — повторил я, чувствуя, как в собственном голосе проскакивает нервная нота. — Вставай давай, сейчас инфаркт получишь — я тебе колы принёс и чипсы рифлёные. Он повернул голову на миллиметр — будто это движение давалось через силу. Губы дрогнули едва заметно. — Круто, — произнёс он без эмоций, как будто слово вылетело не из него, а из глубокой пустоты внутри. Ни благодарности, ни раздражения, ни даже усталости — просто звук. У меня по спине прошёл холод. Такой же, как тогда… когда с человеком что-то происходит, а он ещё не понимает, насколько всё хреново. — Саня? — я присел рядом, пытаясь поймать его взгляд. — Тебе нормально? Ты странный какой-то. Тебе хуёво? Он не повернул головы. Только моргнул снова — медленно, будто через вязкую воду. — Саш, — повторил я чуть громче, — ты меня слышишь? Пустота в его глазах была хуже любого ответа. Он дышал. Но будто наполовину. Будто организм работал без участия его самого. Я резко выдохнул и поднялся. — Иннокентий Павлович! — голос сорвался громче, чем нужно. — Зайдите! Через секунду дверь распахнулась. Главврач вошёл быстрым шагом, и остатки улыбки после разговора с медсестрой стёрлись, когда тот увидел меня обеспокоенного. Он моментально принялся оценивать обстановку. Лицо его стало жёстким, профессионально-рабочим, тем, которое не оставляло ни сомнения, ни паники. — Что у него? — спросил он, подходя к кровати и отодвигая меня чуть в сторону. — Он… никакой. Не реагирует. Говорит односложно. Глаза… — я замолчал, чувствуя, как горло пересохло. Палыч наклонился над Сашей, проверил пульс, затем поднял ему веко. Свет лампы отразился в зрачке, который сужался медленно, будто лениво. — Дыхание… поверхностное, — пробормотал он, уже перестав обращать внимание на меня, полностью уходя в работу. Он коснулся груди пациента, прислушиваясь к ритму. — Это седация. Глубокая. Слишком глубокая. Я видел по его лицу — он тоже складывает пазл. И кусочки идеально подходят друг к другу. Палыч щёлкнул пальцами, выпрямился, глядя на дверь: — Принеси мне тонометр, пульсоксиметр и наш набор для экстренной коррекции дозировок. Живо. Я замер лишь на секунду. Потом рванул. А в голове звучало только одно: Он был прав. Мир был прав. И кому-то здесь сейчас станет очень, очень плохо. — Здрасьте, — выцедил я, видя удивлённое лицо медсестры при виде меня. Я будто в задницу ужаленный пытался повторить, что сказал только что врач, но всё вылетело из головы: — Это, пульсо…метр и тонометр. Там… — показал пальцем на кабинет, закатывая глаза то ли от самого себя, то ли от того, как девушка хлопала ресницами, глядя на меня. — Ну спросите у него ещё раз! Она кивнула, наконец поднялась и ринулась к палате, а я судорожно хлопал ладонями по джинсам в поисках своего телефона. Набрал Мира, и услышал звук рингтона отголоском эха. Опустил телефон к шее и пошёл на музыку, как заколдованный. Увидеть его мне было важнее, чем услышать. Я ускорился. Почти бегом пронёсся мимо охуевшей Леночки — она, кажется, спросила, что я там забыл, но я уже уцепился взглядом за светлую макушку. — Мир! — слишком громко для позднего часа сказал я, и коридор будто повторял мой голос эхом, помогая мне докричаться до него. Я шагал к нему с лёгкой отдышкой, и его глаза виднелись всё отчётливее, и я читал в них вопрос и лёгкую панику. — Пойдём. Я коснулся его локтя — мне это было необходимо, будто чтоб приземлиться. Мир лишь слегка кивнул и не задал ни одного вопроса, следуя за мной. Мы шли в ногу, хоть я и не видел его за своим плечом, но отголоски наших шагов слились в один ритм. В моих висках стучал пульс громче обычного, и кроме себя и своих мыслей я ничего не слышал. Мне стало страшно. За себя не было страшно, но за Саню — пиздец как. Он снова выкрал таблетки и передознулся? Нахуя он это делает снова, если знает, что это никуда не приведёт? Или он и правда безнадёжен… Я ведь и сам был таким совсем недавно. Я остановился у стены в палате Сани, почти в самой тени, стараясь не мешать. Свет теперь сменился — Палыч включил потолочную лампу, и тусклое желтоватое свечение превратилось в холодный, больнично-белый свет. Комната стала плоской, безжизненной, будто из неё выкачали всё тепло сразу. Мир стоял у изголовья кровати, Палыч сбоку, оба в белых халатах, и сквозь дрожащий воздух мне казалось, что они — единственное живое в этом помещении. Их силуэты чуть наклонялись над Сашей, руки работали быстро, уверенно: шея, пульс, реакция, дыхание. Мир поднял веко Саши, Палыч что-то коротко сказал ему, и тот кивнул, но слов я не слышал, будто кто-то выключил звук. Саша лежал неподвижно. Глаза полуприкрыты, тусклые, абсолютно пустые. В них не было ничего — ни боли, ни раздражения, ни желания пошутить, как он делал раньше. Будто это был не человек, а оболочка, оставленная кем-то в спешке. И от этого зрелища меня тихо мутило. Я поймал себя на том, что сжимаю бумажный пакет в руках так, что хрустит картон. Колу и чипсы я поставил куда-то на тумбу, но даже не помнил момента, когда это сделал. Стоял и смотрел, как Мир ладонью аккуратно удерживает Сашину челюсть, чтобы Палыч мог проверить дыхательные пути. Как Палыч бросает взгляд на монитор, ругается себе под нос. Как Мир подбирает питание кислорода и движения его рук слишком точные — такие бывают только у тех, кто много раз видел подобное и знал наверняка, как действовать. Я не слышал ни одного слова. Только смотрел. Видел, как Мир, обычно спокойный, чуть напряг плечи. Как Палыч нахмурился, выпрямляясь и перекладывая стетоскоп с одной руки в другую. Видел, как оба они переглянулись, быстро, коротко, как будто решали что-то без слов. И чем дольше я смотрел, тем сильнее во мне нарастало чувство, что я был здесь лишним. Что Мир и Палыч сейчас сражаются с чем-то, что мне вообще не под силу понять, как бы я ни старался. Стою в углу, беспомощный, а внутри всё звенит — злость, страх, вина, непонимание. Я перевёл взгляд на Сашу. Он будто не дышал. Или дышал так слабо, что свет лампы казался ярче самой жизни в нём. И в висках снова забил пульс глухим звоном. Я понял, что впервые в жизни боюсь не за себя, а за него, и если Мир был прав… То тогда тем, кто сделал это, лучше бы уже самим копать себе яму. Во мне росла агрессия. Если бы я сейчас увидел старое лицо мерзкой Лидочки, я бы швырнул ей в морду лампу — пиздить женщин же нельзя. Коридор встретил нас тишиной, которую прерывали только шаги, ровные у Мира и глухие у Палыча. Мы остановились почти одновременно: Мир возле батареи, врач перед ним, широко расставив ноги, будто готовясь к бою. Я же сел на широкий подоконник чуть в стороне. Холод стекла приятно остудил спину. Пустая сумка из супермаркета мягко хрустнула под рукой. Мир заговорил хрипло, но уверенно, словно то, что он собирался сказать, наконец нашло выход. — Несостыковки в картах… — Он передал Палычу тот самый журнал. — Дозы не совпадают с тем, что я вижу клинически. Три пациента подряд. Один — Вова. Другой — Павел. Третий — Саша. Слишком глубокая седация. Дыхание снижено. Реакции нет. И каждый подобный раз — та же дежурная смена. Палыч пролистывал журнал так, будто хотел прожечь бумагу взглядом. Лицо его, обычно спокойное и усталое, стало резко другим — тяжёлым, собранным, опасным. — Ты уверен? — спросил он тихо, но голос словно дал трещину. — Да, — Мир едва заметно кивнул. — Может кто-то из её сменщиц… Может, их спросим? Имя медсестры прозвучало будто выстрел. — ЛЕНА! — рявкнул Палыч так, что я дёрнулся, хотя сидел в метре от него. Дверь в сестринскую распахнулась почти сразу — Лена, видимо, и так стояла там, выжидая. Девушка вышла мелкими шагами, с глазами, уже блестящими от страха. На секунду мне даже стало неловко смотреть. Палыч указал ей на место перед собой, как капитан на линейке. — Подойди. Она подошла. Халат вздрагивал вместе с её дыханием. — Скажи, — его голос был слишком ровным, чтобы быть спокойным, — что происходит с дозировками. Всё. До последней детали. Ты видела что-то? Лена заморгала, с дрожью поправляя очки — этот жест стал для неё защитным. — Я… я не знаю… Я… — голос сорвался, превратился в сип. — Не знаешь? — Палыч шагнул ближе. — Значит, не знаешь, почему три пациента лежат в состоянии, которое НИКАК не соответствует их назначению? Она всхлипнула — будто её ударило током. — Я… Лидия Михайловна… она… она говорила, что так лучше… что это помогает… что… — она захлебнулась, по её щекам потекли слёзы. — Что я ничего не понимаю… что она сама впишет в журнал… Я только… я ничего не делала, я только… я… Палыч сорвался впервые за всё время, которое я его видел. — ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА СКАЗАТЬ! — грохнуло по коридору так, что стены вздрогнули. Лена закрыла лицо руками, всхлипывая так искренне, что даже я почувствовал, как что-то тянет под рёбрами от жалости — и одновременно злости. Мир стоял рядом, почти не шевелясь, но в его глазах читалось другое: он собирал факты. Он уже всё понял. Он был хладнокровным в момент, когда я едва держался. Палыч развернулся к нему резким рывком: — Мы идём к директору. Утром. — Его голос ещё дрожал от гнева. — Это не просто нарушение. Это преступление. Мир кивнул без сомнений. А я сидел на подоконнике и смотрел на них двоих — врача и того, с кем ещё пару часов назад пил чай на кухне. Они стояли плечом к плечу, будто всегда так работали. Будто были двумя лезвиями одного ножа. И мне впервые стало по-настоящему страшно не за Саню, и даже не за себя, а за того, кому предстояло услышать правду, которую эти двое сейчас понесут наверх. Лидочке пиздец. Я стрельнул сигарету у спящего охранника, фактически украл из пачки, и вышел на крыльцо центра, присаживаясь на бетонные ступеньки с капюшоном на голове. Щелчок зажигалки и приятная горечь заполнила глотку, прокатилась внутрь, и легче не стало. Я немного разочарованно выдохнул, наблюдая, как дым поднимается в свете фонаря над головой медленно, как клубится и медленно растворяется в воздухе. Дождь уже перестал лить, и остатки его стекали по шиферу, капая с козырька в лужу неподалёку от моих вытянутых вперёд ног. Вибрация телефона в кармане заставила меня отвлечься, я достал айфон и на экране увидел входящий с неизвестного номера. Хотя, мне все номера были неизвестны. В контактах был лишь Мир, Палыч, Ваня, и Алан под именем «тот самый адвокат». — Алло, — хриплым голосом ответил я, засунув трубку под капюшон и прижав к уху. — Привет, — мужской голос в трубке показался неизвестным, и я спросил: — Кто это? — Забыл уже даже голос мой? — по характерной еле уловимой манерности я узнал Тимофея. — Охуеть, Тим? — мои брови приподнялись, — Не ожидал просто тебя услышать. Откуда у тебя мой номер телефона? — Доктор твой смазливый дал. Я попросил его, и он дал. — Мир? — Да мы вроде и не ссорились. — Чё? — переспросил я и засмеялся, — Мир — это имя доктора. — Какое странное имя… — Пиздатое имя, — хмыкнул я, затягиваясь сигаретой и рассматривая очертание шатающихся веток деревьев над головой. — Чем обязан? — Мне захотелось услышать тебя. — Столько лет не слышал, а тут потребность появилась? Загадочно. — Мне показалось, что у тебя должен быть мой номер. Может, ты захочешь набрать… Я вздохнул, опуская голову и обдумывая, что б ответить ему, чтоб не задеть сильно. — Как ты? — послышалось от него вдогонку. — Хуёво. Друг из центра передоз словил. С ним всё окей будет, но меня трясёт всё ещё. — Ты с наркоманами дружишь? Не страшно, что сам сорвёшься? Или ты уже… — Нет и нет, — на выдохе сказал я, и выпустил струю дыма из губ. — В центре напортачили с дозировкой. — Рили? — послышался смешок. — Может, мне и правда нужно было там задержаться. Бесплатно бы накачивали. — Ты не смог слезть с дозы? — Ну… — начал он, и я уже понял, что не смог. — Постепенно уменьшаю… — Ясно. Ты в Москве? — Да, а что? — Просто спросил. Мне так-то пора, — пробубнил я, поднимаясь со ступеньки и кидая окурок в урну рядом с главным входом в здание. — Что-то ещё хотел? — Может, встретимся? — сказал он чуть тише, а я приостановился у самой двери, будто в ступоре. — Зачем? — Без причины и следствий. Просто встречи. Я в курсе, что у тебя есть кто-то, но нам ведь это когда-то не мешало трахаться. — Найди кого-то другого, ладно? — Я не хочу никого другого. Тим прозвучал настолько решительно, что мне стало даже больно за него. Он что, и правда ко мне что-то чувствовал? — Ты с доктором мутишь, да? — добавил тот, а я лишь улыбнулся и потёр переносицу, после скинув капюшон с головы. — Это имеет какое-то значение? — Я сразу почувствовал, что он пидор, как и я. С ним тебя не смущает то, насколько вы разные? Со мной тебя это смутило. — Эй, — приостановил я его, — на этой ноте нам стоит прекратить общение. Мне больше нечего тебе сказать. — А мне есть что тебе сказать. Это касается медсестричек. Я слышал их разговоры, и мне теперь кажется, передоз твоего дружка не был случайным. — Говори. — Встретимся — скажу. — Что за цирк, Тимофей? — Завтра вечером приходи ко мне в ту же квартиру. Я буду в Питере. — Никуда я не… — Тебе будет интересно это послушать. Обещаю. Я шумно выдохнул, убирая телефон от уха и сбрасывая вызов, а после потянул дверь на себя и зашёл обратно в тепло знакомых, но не родных стен. Он просто манипулировал мною, или и правда что-то интересное слышал? Проверить стоило, но я не мог себе признаться в том, что боялся его. Мне было страшно, что захочу снова окунуться в то чувство беззаботного кайфа с ним, хоть не ощущал тяги ни к нему, ни к веществам. Но какая-то часть меня, тёмная, могла лишь впасть в спячку. Что, если тот Артур проснётся и сломает всё? Я отметал от себя эти мысли. Вернулся в кабинет главврача, где Мир с Палычем всё ещё увлечённо обсуждали рабочие моменты, дозировки и мотивацию Лидии. Они начали спрашивать меня, видел ли я что-то на своём опыте, а я лишь пожимал плечами. Мне было стыдно признаться, что я не обращал внимания на эти махинации Лидочки. Она иногда раздражалась и, чтобы успокоить Саню, давала ему чуть больше таблеток, но тот никогда не был в таком состоянии. Максимум — слегка заторможенным, сонным, но не более. Мне казалось, что я ничего не понимаю и что так, наверное, и должно быть. Она пичкала лишь тех, кого ненавидела и терпеть не могла. Ко мне она относилась с пренебрежением, но я был спокойным и не донимал её лишний раз. Саша же мог резко ответить, иногда много жаловался на самочувствие, на бессонницу, и это её явно бесило. Иннокентий то и дело винил себя, что настолько доверился коллеге, что сам обход не делал, и не проверял состояние пациентов ночью — всегда находил более важные дела. Да и как правило работал он днём, лишь иногда принимая ночные смены. Мир судорожно листал журналы, выискивая что-то в еле разборчивых почерках сотрудников, и вскоре Палыч на выдохе велел нам покинуть центр. Похлопал Мира по плечу и, кажется, впервые даже обнял из чувства благодарности за то, что тот раскрыл ему глаза на Лидию. Мы не раз повторили, что могли бы остаться с ним, но я слабо верил, что мог быть чем-то полезным, я засыпал на ходу. Когда мы с Миром шли по коридорам, то оба молчали, всё ещё пребывая в какой-то фрустрации. Он натянул на плечи кожаную куртку, которая поблёскивала на плечах в свете фонаря, когда мы вышли на улицу через запасной выход, и спрятал руки в карманы. Лужи под ногами вперемешку с грязью оставляли на кроссовках пятна, но я лишь безразлично смотрел под ноги, не желая перешагивать их. Мне не привыкать быть грязным. Во всех смыслах. Он остановился у заднего бампера покрытой многочисленными каплями прошедшего дождя машины, и повернулся ко мне лицом. Я остановился. В синем свете одной лишь луны смог рассмотреть очертания его лица, острые скулы, чуть пухлые губы, и ощущал его взгляд, даже не видя глаз в тени. Замок на спортивной кожанке был расстёгнут, и я решил быть смелее, вытягивая руку и накрывая его тёплые рёбра поверх свитера ладонью. Я чувствовал, что ему было нужно. Сделал шаг ближе, выдохнул на его щёку, обнимая обеими руками поперёк широкой талии и наши тела прижались друг к другу. От него веяло запахом его одеколона, чем-то больничным и теплотой. Его руки обняли меня за шею. В такие моменты, наедине со мной, он оказывался таким слабым. Я опустил голову и носом прижался к его шее, проходясь ладонями под курткой к лопаткам, и опускаясь обратно к пояснице. Этот ритуал помогал мне успокоиться. Он был словно родная планета, на которую я приземлялся снова и снова после беспорядочных путешествий по вселенной хаоса. Его пальцы касались моего затылка до жути приятно, пока я целовал его в губы мягко и медленно. На фоне шумел ветер и лопасти самолёта, который проносился над нами в поисках посадочной полосы аэропорта неподалёку, а я пытался прислушаться лишь к его дыханию. Всё остальное стало не важным. — Знаешь, тобой пахнут мои рукава, — сказал он тихо в перерыве между поцелуями. Я обратился взглядом к его глазам, позволив себе лёгкую улыбку, пока наблюдал за тем, как Мир поднёс к своему носу запястье, натягивая рукава свитера и вдыхая глубоко воздух, отчего его грудная клетка чуть вздымалась. Не знаю, что он такое, но ни что меня так не успокаивало и не тревожило одновременно, как его присутствие. Стоило ему отвернуться, как я начинал думать нервно про то, как выстроить свою сломанную не раз жизнь вокруг него. Как мне стать нормальным? Как перестать бояться того, что хрупкая опора под ногами легко может рухнуть, и я упаду снова? Мне не было страшно падать, но не хотел, чтоб Мир видел меня жалким. Не хочу лежать пьяным в его ногах и просить прощения. Не хочу, чтоб он видел меня под кайфом. Я ведь прошу его дать мне быть сильнее, а сам не верю до конца, что смогу стать опорой. Ненавижу свою слабость. Может, стоило тогда взять себя в руки и отпустить его? Он будто чувствовал тяжесть моих мыслей, взял за лицо ладонями и сказал негромко: — Я во время секса расслабиться не могу, а ты — всё остальное время напрягаешься по ненадобности. Эти слова заставили усмехнуться, и я слабо пожал плечами, соглашаясь с ним. Мы забрались в его машину и под негромкий ритмичный бит знакомой мне песни я предательски быстро погружался в сон. Мир зевал, но потирал глаза и держался, упорно глядя на дорогу и держа обе руки на руле. Мы не говорили о произошедшем в больнице, словно снова поднимать эту тему не хватало сил. Я даже не знал, куда мы летели по ночной трассе — к нему или ко мне. Было важно лишь то, что отдаляемся от центра, хоть мысли остались в его стенах. Я думал о Сане. Почему ему было так нелегко? Кажется, даже тяжелее, чем мне. Он не мог отыскать смысл, а теперь его ещё и под дых бьют тем же метадоном. Да ещё и кто? Те, кто должен был помогать. Как и привык делать с детства, заботясь о пацанах с района чего бы мне это ни стоило, я хотел стеною стоять за то, что мне было дорого. По-другому жить я не умею. Мне было необходимо растоптать Лидочку. Доказать себе, что я ещё на что-то способен.

***

Поздним вечером я вышел из подземного перехода станции метро, той самой, на которой бывал от силы пару раз. Последний раз приезжал сюда с той же целью, только с другим намерением, к Тимофею. Чёрная бейсболка под капюшоном напоминала мне, кто я такой. Здесь всё напоминало — дорога к его дому, те же фонари, те же трещины на асфальте, знакомая дверь подъезда, который выглядел элитнее, чем весь я, даже если бы попытался. Но я не пытался. Пришёл в спортивных штанах, грязных кроссовках и чёрной ветровке. Дверь передо мной открыл мужчина в дорогом пальто, выходящий на улицу, и вскоре, стоя в лифте, внутри меня что-то неприятно ёкнуло: тот ли этаж? та ли квартира? Может, память подводит? Дверь распахнулась. Тимофей выглядел так, будто только что вернулся откуда-то. Качнул головой, приглашая войти, и его длинные пальцы тут же нырнули в его тёмные волосы, поправляя свисающую на лоб чёлку. Я переступил порог с тревогой. Меня трясло изнутри от страха и от того, чего мне может захотеться, шагнув в стены прошлой жизни. От страха того, кто я вообще такой на самом деле. Сдамся? Расслаблюсь? Упаду и накурюсь с ним? Или наберусь сил, просто узнаю то, что нужно, и уйду? Почему я всё ещё ощущал, что сам себе не принадлежу? Почему я не выбираю, кого любить, чего хотеть? На хрена мне тогда сознание — чтобы осознавать масштабы собственного пиздеца? Хотя, я бы всё равно выбрал Мира, даже если бы пришлось выбирать. — Будешь кофе? — спросил Тим, не оглядываясь, проходя по коридору, в конце которого горел тусклый свет. Мы зашли на кухню. Она казалась меньше, чем раньше. Тогда, пару лет назад, он только въезжал и всё было пустым, необжитым. Теперь стояли вещи, какие-то коробки, банки, чашки. Свидетельства чужой жизни. Я опустился на диван у стола, скрестив руки на груди, и приподнял козырёк кепки. Тим стал у окна, поправил тюль, приоткрыл створку и взял с подоконника пачку сигарет. Прикурил, бросил взгляд на меня. Под глазами легли тени, пальцы подрагивали — употреблял совсем недавно. Я это заметил сразу. — Думал, не придёшь, — сказал он тихо. — Если у тебя действительно есть что-то на работников центра… если что-то видел или слышал… то я не зря пришёл. Он усмехнулся уголком губ. — Я тебе даже адрес не напомнил — сам нашёл. Помнишь, значит. — У меня всё нормально с памятью, — буркнул я, пробегаясь взглядом по стеклянным дверцам навесных шкафов. Внутри стояли коробки с хлопьями, банки с кофе, чай, разная мелочь. — Давай ближе к делу? — Я всю ночь не мог уснуть на той ёбаной кушетке. Потом неделю копчик болел. Моё тело привыкло к комфорту, ты же знаешь? Я закатил глаза, едва улыбнувшись. — Старуха и ещё какая-то баба помладше, лет сорока… тёмные вьющиеся волосы, очки… — Виктория? — Да я в таком состоянии был, что своё имя забывал. Меня трясло, и когда ты ушёл, накрыла какая-то паника. Кажется, я даже набросился на ту старуху, — он вдруг рассмеялся, вспоминая. — Назвал её «дряхлой трясогуской». Почему я вообще это помню? Мои брови взлетели, и я тоже не удержал смех. Представить лицо Лидии в тот момент, её ярость на него и на меня, что притащил его в центр, добавив им работы. Но стыда я не чувствовал. Учитывая последние события, они всегда пытались избежать лишних забот, просто накачав буйных пациентов и недодав таблетки тем, кому они были действительно нужны. — Ты в своём репертуаре, Тим, — покачал я головой, потирая переносицу. — Ну и как они отреагировали на твои вопли? — Знаешь… — он подошёл к столу, поставил пепельницу, стряхнул пепел. Затянулся глубоко, выпустил дым, продолжил: — Она мне так врезала пощёчину, что у меня всё перед глазами побелело. Я вчерашний день искал по стенке, башка и так кружилась. Они что-то кричали, но я не помню, что именно… — Чего? Кто тебя по щеке ударил? Ты ведь даже не пациент, какого чёрта они вообще имели право тебя трогать? — возмутился я, наклоняясь чуть вперёд и не сводя с него взгляда. — Та, что помоложе. Да она за ночь мне подзатыльников отвесила раз пять. А кляча с опухшей мордой только орала, — пожал он плечами так, будто привык к подобным вещам, а я всё сильнее хмурил брови. — Почему ты не сказал мне утром? Я там долго торчал, но меня ни разу не били. Кричали, унижали — да. Но чтобы руками лезть… — Да это разве «били»? Фигня, — отмахнулся он, усаживаясь на край стола, за которым я сидел. Он вставил сигарету в губы и приподнял край своей обтягивающей длиннорукавки. На рёбрах, рядом с татуировками, я увидел ссадины. Поднял взгляд на него вопросительно. — Это ещё что? — Это — «били». Ну, не они… я сам. Просто, — он улыбнулся, но эта улыбка была скорее защитной реакцией. — Но суть не в этом. Они в коридоре пиздели, дверь была приоткрыта. Я слышал, как обсуждали какую-то пациентку… называли её то ли «шалавой», то ли что-то подобное. — Лиза? — сразу мелькнуло в голове это имя. Кого ещё они могли так называть? В центре только она вызывала такую реакцию. — Да хрен его знает, имени не слышал. Но они, короче, её таблетки нарочно другим отдавали, чтобы наказать. Извини, названия я не запомнил — у меня по биологии была двойка. — По химии… — поправил я машинально, потирая подбородок. — Чёртовы суки. Не верю просто… И у меня всё начало сходиться. За что они «наказывали» Лизу. Почему она в последнее время была невменяемой. Отчего Саша становился то чересчур спокойным, то, наоборот, взвинченным до бессонницы. Я ведь жил там, видел это каждый день. Иногда и мне давали то меньше, то больше медикаментов, но я всегда думал, что они знают лучше. Что я тупой неуч, а они медработники. Как я мог сомневаться? Саша и при мне бывало немного «плыл», а иногда наоборот — дёргался весь, жаловался на боли. Я считал это нормой. Теперь всё перемешалось в голове. Я уже не понимал, где симптомы лишнего бупренорфина, а где просто сам Саня. Тим рассказывал долго, вспоминая детали и докуривая уже вторую сигарету. Он всё так же сидел на краю стола боком ко мне, покачивал ногой, почти касаясь пола. Напоминал мне ребёнка, каким бы взрослым он ни пытался казаться. Наверное, ему правда зверски не хватало родительского внимания. Моя защитная реакция — отрешиться от семьи, от отца и спасать других, лишь бы не лезть в собственные раны. А у него всё наоборот. — Кто тебя бил? — наконец спросил я, не сводя взгляда с его профиля. Его нос теперь стал меньше, чуть вздёрнут после ринопластики. — Какая разница? — Раз я спрашиваю — значит, есть разница. В порыве страсти пизданули, надеюсь? Он посмотрел на меня искоса, сдерживая улыбку, которая всё равно тянула уголки губ вверх. — В порыве страсти только ты оставлял на мне синяки. А это — плоды моих истерик. Я ведь правда бываю невыносимым, — будто оправдывал он побои на своих рёбрах, вжимая окурок в пепельницу. Дым заполнил кухню, лениво тянулся вверх, скапливаясь между нами, как туман. — Нахрена тебе такие отношения? — мои локти упёрлись в край стола. Я смотрел прямо на него, не отводя глаз. — Мне не везёт с людьми. Или, может, это то, чего я стою. Наши глаза встретились. И хоть мне хотелось отвернуться, я замер. В его светло-карих радужках теперь было что-то другое, не только похоть — как раньше. Усталость. И ещё… какая-то почти взрослая честность. — Ты сам решаешь, чего ты стоишь. Не разменивайся на уродов, понял? — сказал я тише, чем планировал. Он усмехнулся, отвернув лицо. На впалой щеке обозначилось напряжение мышц. — Если я попрошу тебя приехать и дать показания — ты согласишься? Эти суки должны ответить за всё. За то, что делали с пациентами. И с тобой. Ты слышишь, Тим? — я коснулся его локтя. Он только кивнул. И тишина легла между нами тяжёлая, как бетонная плита. Мне стало больно за него, за его одиночество, за его сбившееся нутро. Но что я мог сделать, если сам едва держался? Я накрыл его разукрашенные пальцы своей ладонью. Он взглянул на меня тяжело. В этом взгляде было море печали и океан странного, непривычного спокойствия. Будто он сдавался. — Ты как? — зачем-то спросил я. — Зачем только ты снова появился? Я только перестал тебя сравнивать со всеми новопришедшими уёбками, а ты снова напомнил о себе, оттолкнул опять и окончательно втоптал мою самооценку в землю, — выговорился он тихо, с хрипотой в голосе, вытаскивая руку из-под моей ладони и соскальзывая с края стола. Тим прошёл по кухне, остановился у столешницы, и я заметил, как напряглись его плечи и спина. — Мне жаль, что я не могу ответить тебе взаимностью, но это ведь не моя вина. — Моя, да? — повернулся он ко мне, и по лицу скользнула злость. — Ну, расскажи мне тогда, что делать с этим? У меня при виде тебя внутри что-то живое поднимается. Ты считаешь меня пустышкой, я знаю, но это чувство сидит во мне годами. Значит, не такой уж я и пустой. — Я не… — Да брось! — перебил он, прикрывая обиду нервной усмешкой. — Ты даже шанса мне не дал тогда. Просто послал на хуй. А может, ты ошибся? Не задумывался? Я молча смотрел на его сжатые кулаки, на то, как он тяжело дышит через нос, не сводя с меня обиженного взгляда. — Конечно, не думал. Знаешь, ты тогда перевернул моё представление о жизни. Я ведь раньше был уверен, что деньги рулят миром. Держался за понты крепче, чем ты за перекладины в метро. А когда меня, человека, у которого было внимание в Инстаграме и чужие дикпики в личке, отшил обычный парниша из Петербурга… — он нервно засмеялся, и я вдруг понял, как давно не слышал его смеха. — Меня это разъебало. Я начал видеть фальшивые улыбки, ложь тех, кто набивался в друзья ради тусовок. И самое ужасное, начал чувствовать пустоту в себе отчётливее, чем когда-либо. Голос его стал тише. Он выдохнул, прислоняясь поясницей к столешнице и поворачивая лицо к окну, откуда в комнату тянул прохладный ветер, но не остужал его пыл. — Все хотели только оболочку. Больше — никому не нужно было. И меня перестало это устраивать. Но ничего другого я пока так и не нашёл, кроме пинков и плевков в свою сторону. Да и перестал искать. Уперев ладони в стол, я поднялся и подошёл ближе, ожидая момента, когда он поднимет глаза. — Ты можешь не искать. Но и терпеть хуёвое отношение к себе тоже не обязан. Лучше быть одному, чем позволять обращаться с собой как с тряпкой. Разве нет? — Я не могу быть один. Не умею, — признался он, сглатывая ком в горле. Я сделал ещё шаг и обнял его за шею, ставя его острый подбородок себе на плечо. Тим замер. Пах дорогим одеколоном, сигаретами и, кажется, лёгкой травой. Он казался взрослее, но всё ещё напоминал ребёнка: вцепился руками в мою спину, сжал свитшот под ветровкой, дышал часто, сбивчиво. Его мягкие волосы касались моей щеки. Если бы не чувства к Миру, я бы, возможно, и правда поцеловал его сейчас. Может, попытался бы снова что-то почувствовать. Но сомнений не возникло, сердце тянулось к другому. — Прости, — выдохнул я, отпуская его и отступая назад. — Нам лучше не видеться, если я непроизвольно причиняю тебе столько боли. — Но… — И спасибо за информацию. Помощь твоя может понадобиться, но звонить тебе буду не я, ладно? — Артур, я… — Не надо, Тим, — я убрал его руку со своего плеча, отступил и нащупал пальцами край стола позади себя. — Мне правда жаль, что так вышло, но у меня нет к тебе чувств. Я не могу это исправить. Я только давлю тебе на рану. Он смотрел на меня так, что внутри всё сжималось, болело, но я нихуя не мог сделать с его любовью, если это была она. Прежде чем его глаза наполнились бы слезами, я развернулся и направился к выходу. На ходу подхватил кроссовки, даже не надел толком, просто всунул ноги внутрь, и резина хлябала под пятками. Коридор вытянулся передо мной длинным, узким тоннелем со старым ковролином, пропахшим пылью и чужими жизнями. Дверь хлопнула за спиной громче, чем я рассчитывал, будто сама выгнала меня наружу. Я шёл быстро. Слишком быстро. А на повороте к лестнице уже фактически бежал. Ступеньки встретили меня гулкими ударами. Каждый шаг отдавался в висках. Каждый пролёт словно отрыв от чего-то липкого, от чего я так долго боялся отлепиться. Воздух в подъезде был спертый, тяжёлый. Лампочка под потолком мигала раз, другой, стены казались то жёлтыми, то серыми, как в дешёвом фильме про побеги. На третьем пролёте я почти споткнулся и рука вцепилась в холодный металлический поручень, а пальцы дрожали так, будто это был штурвал тонущего корабля. «Не надо, Тим», — отозвалось эхом в голове. Так, словно он всё ещё стоял за спиной. Словно тянул меня обратно. Я ускорился. Хотелось выдохнуть всё разом — боль, жалость, усталость, его взгляд, цеплявшийся до последнего. Но вместо этого дыхание стало рваным, коротким, будто лёгкие уменьшились вдвое. Грудь стягивало. Не от любви, от вины. Вина всегда преследовала меня, как проклятый хвост. Я чертыхнулся под нос и снова сорвался вниз, почти прыжками, будто если замедлюсь хоть на секунду, то развернусь и поднимусь обратно. А этого делать нельзя. Нельзя больше возвращаться туда, где меня ждут с надеждой, на которую я ответить не могу. На первом этаже я вылетел из подъезда, толкнув дверь плечом, она поддалась со скрежетом. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Я зажмурился, позволив ветру вытащить из меня остатки разговора. Я был снаружи. Я выбрался. Но легче почему-то не стало. Металлическая дверь хлопнула за спиной так громко, будто поставила жирную точку. В груди всё снова сжалось. Хотелось воздуха. Тишины. Исчезнуть хотя бы на пару минут. В голове звучало его «Артур…», которое я сам же обрубил. Повторялось снова. И снова. С каждым разом тише — но больнее. Остановился лишь тогда, когда оказался на углу дома. Прислонился спиной к стене, задрал голову — небо, потёкшее дождём, казалось чужим. Грудь ходила ходуном. В глазах щипало. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя собственный пульс под пальцами. Хотелось позвонить Миру. Просто услышать его голос. Чтобы вернуть себе хоть какой-то контур, хоть какую-то форму. Я достал телефон… и рука дрогнула, подвисла меж прошлым и тем единственным, кому сейчас мог сказать правду. Дорога «домой» на автобусе далась мне тяжело. Я не мог перестать думать о Тимофее, не мог позвонить Миру, не мог переключиться ни на что. И когда меня, к моему неподдельному удивлению, набрал Алан, я схватился за этот звонок как за последнее, что могло вернуть меня в нормальность. — Алло, — сунул я наушник поглубже в ухо, и музыка сменилась низким голосом. — Привет, Лавриенко Артур. Я сейчас твои бумажки разбираю. — Привет, — даже криво улыбнулся я. — Как там всё? Хуёво? — Почему же? Всё пиздато. Я вот смотрю на Соглашение о разделе имущества по взаимному согласию, подписанное и заверенное нотариусом. Он специально произнёс официальное название медленно — будто дразнил меня тем, что наконец всё подходит к концу. — И что там? — спросил я, переводя взгляд на окно и дорогу, наблюдая за тем, как шины попутных машин шуршат по мокрому асфальту. — Пункт первый: доли определяются сторонами самостоятельно, — проговорил он, будто читая лекцию. — Ты берёшь две третьих, отец — одну треть. Я замер, и брови сами полезли вверх. — Серьёзно? Он согласился? — Угу, — хмыкнул Алан. — И знаешь почему? — Просвети. — Потому что я ему объяснил, что иначе придётся через суд, а суд бы ни в жизнь не разделил эту квартиру пополам. — Он усмехнулся. — Учитывая, что ты там прописан, фактически проживаешь, а он — не платит коммуналку, пока тебя нет, и устраивает вакханалию. Я почти услышал, как Алан пожимает плечами на том конце провода. — Короче, я ему мягко намекнул, что суд может определить тебе пять шестых, а ему — остатки, если всплывёт его… скажем так… образ жизни. Он быстро согласился на две третьих. — Пиздец, — выдохнул я. — А это ещё не всё, — продолжил он. — Пункт второй: каждая сторона несёт ответственность за свою долю расходов, включая будущий капремонт. Твой батя, похоже, даже не понял, что подписывает, но… — снова шелест бумаги, — теперь он не сможет предъявить тебе претензии или требовать выплаты, если внезапно решит «вспомнить о сыне». — А он может? — Теперь — нет. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает. — И последний штрих, — сказал Алан уже почти довольным тоном. — Отказ от взаимных имущественных претензий в будущем. Значит, никто не будет тащить никого в суд по поводу этой квартиры вообще никогда. — Красиво ты его обвёл, — сказал я, прислоняясь виском к холодному запотевшему стеклу. — Артур, — Алан фыркнул, — он обвёл себя сам, когда пришёл на встречу трезвый, но с глазами, будто он вчера землю жрал. Такой клиент либо подпишет, либо уснёт. Он выбрал первое. — И что теперь? — Теперь нотариус вносит изменения в Росреестр. Через пару дней у тебя будет выписка: ты — владелец большей части квартиры, без права тебя выселять, ограничивать твои действия и прочую залупу. — Спасибо, Алан. — Да ладно, — усмехнулся он, — это было довольно просто. — Можно последний вопрос? Я могу продать свою долю? — Да, Артур, — выдохнул он, будто ждал этого. — Ты можешь распоряжаться своей долей как угодно: продать, подарить, заложить — неважно. Формально твой отец согласился, что не будет препятствовать продаже и не станет требовать преимущественного выкупа. Тут прямо написано: «Стороны не возражают против последующей свободной отчуждаемости доли каждым из участников соглашения». Очень качественная фраза. — То есть я реально могу продать свою долю хоть завтра? — Теоретически — да. Практически тебе нужно два шага: найти того, кто её купит, или выкупить часть отца. Или же продать квартиру целиком. Отец даст добро — квартира уходит одним лотом, не по долям. Это самая ликвидная схема. — У меня сейчас башка разорвётся… — выдохнул я, радуясь и одновременно испытывая страх перед грядущими проблемами с продажей. Но после этого я бы смог купить себе что-то, иметь реально свои стены. — Самое сложное — позади. Теперь ты юридически свободен от того цирка, который у вас там творился, — сказал Алан, кажется, раскуривая сигарету — это было слышно даже через телефон. — Отметь эту победу, прежде чем продолжать борьбу. — Слушай, ты вообще дорогой? Я имею в виду… — Я — бесценный, — перебил он меня, и мы оба засмеялись, прекрасно понимая, о чём я говорю. — Да я про прайс за твою работу. Просто там канитель на работе у Мира набирает обороты, и ему, кажется, понадобится чья-то помощь… Я абсолютный идиот в этих вопросах, а ты единственный адвокат, которого я знаю. — Дай ему мой номер, пусть наберёт — переговорим. Я сделаю скидку. — Геям — пятьдесят процентов от полной стоимости? — Еблан, — засмеялся он, и я улыбнулся тоже, наклонившись вперёд и уперевшись лбом в спинку сиденья полупустого автобуса. — Как молодой семье. — Какой, к чёрту, семье? — Неординарной, признаем честно. Тревога немного отступила после разговора с ним. Его уверенность и собранность успокаивали меня, и даже после того, как я сбросил вызов, в голове всё ещё вибрировал его бас. Алан мог бы быть мне охуенным другом, — промелькнуло у меня в голове. И не потому, что он полезный, а потому что, несмотря на разницу между нами, пропасть в характерах и образах жизни, было в нём что-то, что откликалось во мне. Его чувство юмора было слишком уж похожим на моё. Может, я просто хотел так думать. Но я бы не был против выпить с ним снова.