Вытащи меня из омута

Мы боимся смерти, посмертной казни.

Нам знаком при жизни предмет боязни:

пустота вероятней и хуже ада.

Мы не знаем, кому нам сказать: «не надо».

Вечер стекал по стеклу длинными полосами розового света. Закат тлел за верхушками деревьев, и через приоткрытое окно тянуло прохладой, запахом влажной земли и пронзительным пением дроздов. Артур обживал свой новый небольшой дом медленно: по-своему, осторожно, будто прикасаясь к новому будущему кончиками пальцев, проверяя, выдержит ли оно. Мы сидели в гостиной, той самой комнате, куда он притащил свой синтезатор и где, по его словам, «лучше всего дышится». Я стоял рядом, прислонившись к подоконнику, а Артур щёлкал кнопки, настраивая звук, и чуть прищурился, когда аппарат жалобно пискнул. — Ты дома занимался всю эту неделю? — спросил я мягко. Он неопределённо пожал плечами, но в уголке рта мелькнула улыбка — не смог скрыть её. — Немного. И лист этот твой перечитал. Про интервалы. Кажется, понял… почти. Я подошёл ближе, положил перед ним тетрадь с упражнениями по сольфеджио, там были наши криво начерченные ступени, стрелки, двойные линейки, его пометки карандашом: «не забывать дыхание», «до — вторая октава», «помнить опору». Наши почерки отличались так же сильно, как и мы сами: у него буквы стояли прямо, с торчащими хвостиками, печатные, чуть округлые, а у меня аккуратные, прописные, хотя порой и неразборчивые. — Давай так. Читаешь вслух, не играя. Спокойно, как рассказываешь историю. Артур провёл пальцами по нотам и чуть тронул губами воздух — привычка, появившаяся у него недавно, когда он пытался что-то проговорить про себя. — Ля… до… си… — он сбился, фыркнул. — Чёрт, подожди. Вот здесь… — Терция, — подсказал я. — Вспомни: шаг — прыжок — шаг. — Да знаю я, знаю, — но в голосе не было раздражения. Скорее — азарт. Он попробовал ещё раз. На этот раз ровнее, увереннее. Потом положил руки на клавиши. Первые ноты прозвучали чуть робко, но уже не как раньше, не вслепую. Теперь он видел их. Читал. А главное не связывал с движениями своего тела. Я смотрел на его пальцы: неторопливые, сдержанно точные, но в них уже не было той зажатости, что присутствовала в начале. Он действительно прогрессировал. И это было видно не только мне, а и ему самому тоже. — Слушай, — сказал он вдруг, остановившись на середине фразы. — Когда я один… дома… ну, в этой комнате… реально легче. Как будто… тише внутри становится. Он замолчал, подыскивая слово. — Как будто тут можно ошибаться, — подсказал я. Он коротко выдохнул. — Да. Примерно так. За окном птицы перекликались, звонко, почти радостно, словно весна была не в мире, а в нас. Артур поднял голову, вслушался. — Они как метроном, — заметил он. — Только живой. — Значит, под них и поработаем. Я подвинул лист ближе к нему. — Смотри: теперь попробуем то же самое, только с удержанием ноты. Сначала читаешь, потом поёшь, потом играешь. Не спеши. Он покорно кивнул. Бросил короткий взгляд на меня, внимательный, почти благодарный, и снова уткнулся в тетрадь. Его голос прозвучал негромко, хрипловато, но уровень точности был совершенно другим. Я чувствовал, как в нём что-то собирается, выстраивается, ищет форму. — Артур, — сказал я тихо, когда он сыграл последнее ля и позволил ему долго звенеть, растворяясь в воздухе. — Ты теперь читаешь ноты. Не просто угадываешь на слух, а именно читаешь. Это очень большая разница. Он откинулся назад на стуле и усмехнулся, будто сам себе не верил. — Мир… — он чуть покачал головой. — Никогда б не подумал, что смогу. Вообще. — А я думал, что сможешь. С самого начала. — Ну, ты веришь в меня почему-то, — проворчал он, но глаза у него блеснули. Его радовала моя вера в него? Я взял карандаш и отметил галочкой упражнения. — Завтра усложним. Сегодня — отлично. Артур снова коснулся клавиш. Несмело, почти нежно. Музыка родилась тихой, но уверенной, как новое весеннее пение, что просыпается не сразу, а через медленное, терпеливое обучение самого себя. И в этот момент я понял, как сильно меня тронуло то, что он наконец перестал бояться звука. Я присел на горячий подоконник от чугунной батареи неподалёку, виском подпирал угол стены и наблюдал за его пальцами, с умиротворением слушая ту музыку, которую они рождали, и лишь изредка поправлял или давал советы, а он сразу подхватывал и исправлялся. Мне показалось, что Артур и впрямь старался, что он немного сильнее прежнего поверил в себя. — Слушай, я кое-что выучил… Только не смейся. Я просто очень песню полюбил и… — Артур потёр затылок, и плечо его невольно чуть дёрнулось, выдавая неуверенность. — С чего бы мне с тебя смеяться? — с серьёзностью переспросил я и, когда наши взгляды столкнулись, кивнул ему на клавиши, без слов прося приступить к композиции. Он начал играть, не глядя на меня. Даже не поднял взгляда больше, словно важно было сначала остаться с этим наедине, проверить, можно ли вообще вытащить звук наружу. Синтезатор зазвучал высоко и тонко. Первые ноты повисли в воздухе неуверенно, будто случайные, как если бы пальцы нащупывали клавиши вслепую, не понимая до конца, что именно хотят сказать. Звук был мягкий, приглушённый, без всякой агрессии и без яркого верха, скорее пэд или сильно притушенное электропиано, чем инструмент, который требует внимания. Аккорды тянулись долго, расплывались, и поначалу казалось, что в них нет ни формы, ни направления, что он просто держится за звук, чтобы не сорваться в тишину. Я слушал и не вмешивался. В этом начале было что-то нарочито рассеянное, словно он позволял себе ошибаться заранее, не ожидая, что получится что-то цельное. Высокие ноты дрожали, иногда зависали чуть дольше, чем нужно, и от этого возникало странное ощущение, словно музыка ещё не решила, хочет ли она существовать. А потом он запел неожиданно для меня, и я перевёл взгляд с его пальцев на губы. Синтезатор на мгновение затих. — Стрелка… как будто назад, обратно тикала… Вспышку устроит гроза… Голос вошёл почти незаметно — с дыхания, а не с удара по ноте. Тёплый, слегка приглушённый, с мягкой хрипотцой на концах фраз. Он не пытался быть ровным или чистым. И пальцы снова нашли клавиши. Интонации были очень человеческими: микро-неточности, лёгкие провисы между нотами, едва заметные опоздания голоса за гармонией. Иногда он будто не успевал за синтезатором или, наоборот, сознательно позволял себе отстать, задержаться на слове, на ощущении. Но именно в этом запаздывании появлялся смысл. Не технический, а живой. — И утро… я к голому дереву хотел прикоснуться… своей пятернёй. Хотел задеть тебя. Гангстер. Фарфоровый лоб куколки беленькой… Так целовал её рот — на что надеялся… Звук выходил из него плавно, словно выдыхался, а не рождался с усилием. И в этот момент всё, что до этого казалось разрозненным, вдруг начало складываться. Я поймал себя на том, что начинаю слышать песню. Монотонное повторение незатейливой мелодии наполнялось новыми оттенками, будто дополнялось с каждой секундой, и внезапно слова исчезли, оставив лишь этот звук — не крик и не ноту, а протяжный стон, сорвавшийся с границы дыхания. Он начинал с умеренно высокой подачи, почти внутри горла, и медленно поднимался так, что этот «вой» терял чёткие очертания. В нём не было точной высоты, голос скользил между нотами, не выбирая ни одну окончательно. Этот стон не был агрессивным, не был животным, скорее сдержанным, приглушённым, как если бы человек позволил себе выдохнуть боль, не облекая её в слова. Тембр становился шероховатым, на мгновение ломким. Слышно было, как связки не держат форму, как звук чуть распадается, но именно это делало его настоящим. В этом вое не было демонстрации. Он звучал так, словно Артур не поёт для кого-то, а просто не успевает остановить себя. Это было подобно вырывающемуся изнутри звуку, который слишком долго копился и вышел наружу, минуя контроль, технику и стыд. И именно поэтому он цеплял: он не был красивым, но в нём была правда, которую было трудно не слышать. Синтезатор оставался фоном, не спорил с голосом, лишь удерживал пространство длинными аккордами, давая ему дышать. И я понял, что это не неуверенность и не незнание, а его способ быть честным со звуком. Он не вёл музыку, он шёл за ней, позволяя ей происходить. Я не сказал ни слова. Просто стоял и слушал, как между высокими, почти бесплотными нотами и этим тёплым, неровным голосом постепенно вырастает что-то настоящее. Не форма, не номер, не выступление, а песня, которую можно услышать только если не торопиться и не ждать от неё совершенства. Смысл композиции раскрывался не сразу. Его нельзя было просто услышать, его нужно было позволить себе почувствовать. Вслушаться не только ушами, но и памятью. Песня была о детстве, я это понял почти сразу. О первой влюблённости, о беззаботности, о мечтах, которые ещё не знали ни разочарований, ни сроков. Этот протяжный стон вместо припева, поддержанный пианино, не давил, он будто мягко уносил назад, в те невозвратные мгновения, когда тебе десять, и ты прыгаешь на кровати после школы, пока родителей нет дома. В комнате тепло, впереди целый вечер, и кажется, что всё самое важное ещё обязательно случится. Медленная мелодия не настораживала, она просто бережно напоминала о прошлом. Напоминала о том, что такие моменты нельзя вернуть, но можно хранить. Ты уже не болтаешь ногами на скамье и не радуешься дню без причины, но воспоминание об этом никуда не исчезает. Теперь всё новое воспринимается иначе, с осторожностью, с опытом, с пониманием, но в этом тоже есть своя тишина и своя красота. Даже гроза больше не пугает, как раньше: она просто проходит, оставляя после себя свежий воздух и ощущение, что мир всё ещё живёт и дышит вместе с тобой. Когда голос Артура стихал, его пальцы проходились по клавишам к низким нотам. Он увёл мелодию в низкий регистр и звук стал глубже, тяжелее, как если бы опустился на дно, и после финала в комнате ещё долго держалась тишина, не пустая, а наполненная, будто звук просто ушёл внутрь нас обоих. Я смотрел в пол, не решаясь поднять глаза, и ловил себя на том, что дышу медленнее, чем обычно, словно боялся спугнуть то, что только что возникло между нами. — Я на слух учил, не нашёл ноты в интернете… — негромко нарушил тишину его голос, который теперь казался мне ещё более красивым, чем прежде. Пальцами он нервно тёр верёвку от худи, свисающую с шеи. — Песня недавно вышла, но я не мог перестать её слушать. — Это… — начал я и тут же замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Это охуенно, Артур. Да, в твоём голосе нет академичности, но ты красиво варьируешь громкость и интенсивность в зависимости от эмоции строки. Я просто… не ожидал. — Тебе понравилась песня? — немного воодушевлённо спросил он, не сводя с меня взгляда. — Безусловно. Но ты мне понравился даже больше песни, — признался я, поднимаясь и обходя синтезатор на пути к нему. — Ты умеешь петь. Чувствуешь главное — эмоцию, а остальное наживное. Он чуть кивнул, не совсем уверенно, будто проверяя, можно ли этому верить. Я наклонился, почти касаясь его лба своим, и добавил уже едва слышно: — Спой мне ещё когда-нибудь. Не так, как нужно, а так, как сегодня. Мне дико нравится. Мои пальцы задержались у его виска всего на секунду, этого было достаточно. И всё равно складывалось ощущение, что, несмотря на то что музыка уже стихла, я всё ещё слышу его протяжное пение, будто звук не исчез, а просто засел внутри моей грудной клетки. Он поцеловал мою нижнюю губу мягко, снова заглядывая в меня так, словно искал в моих глазах что-то затерянное им. Я вдруг понял, что не хочу разрушать этот момент похотью. Он, кажется, тоже не хотел. Я выровнялся, и Артур просто обнял меня поперёк бёдер, прижавшись щекой к животу, прямо под рёбрами — так близко, как было возможно, не требуя большего. Мои пальцы медленно скользили по его плечам, зарывались в чуть отросшие русые волосы на макушке. Я слушал его дыхание, и между выдохами мне всё ещё чудились тихие отголоски синтезатора и та самая мелодия, но уже без слов. Мне даже не хотелось слушать оригинал. Хотелось помнить эту песню только в таком его исполнении. Чтобы его голос ещё долго не выходил у меня из головы. Кофе мы пили молча, не потому, что сказать было нечего, а потому что тишина всё ещё держала. Чашки остывали быстрее обычного, а за окном уже темнело по-весеннему, мягко, без резкого холода. Когда мы наконец оделись и вышли на улицу, апрель встретил нас тёплым воздухом. После заката небо стало пыльно-розовым, и эта краска ложилась на свежую листву на кронах набухших деревьев. Ветер больше не щипал лицо, как раньше, и куртку можно было не застёгивать, она просто висела на плечах, как напоминание, что зима закончилась. Мы остановились у машины. Артур сунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок, знакомый жест, из тех, что появляются, когда он волнуется, но старается этого не показывать. Ему нужно было на Кудрово, наконец встретиться с Антоном, тем самым старым приятелем с района, которого он всегда называл «свой пацан», даже когда вокруг уже почти не осталось никого своего. Мне же предстояла другая встреча. С Аланом, уже не как с приятелем, а как с адвокатом. Поговорить о деле на медсестёр и о том, как не дать полиции и руководству центра спустить всё на тормозах. Дверь дома тихо скрипнула, и на крыльце появился Иннокентий Павлович. Он оглядел нас внимательным, спокойным взглядом — таким, каким смотрят на тех, кого считают частью своего пространства, даже если не говорят об этом вслух. Вечерний свет ложился ему на плечи, и на секунду всё выглядело удивительно просто: дом за спиной, тёплый воздух, и приглушённый лай соседских собак. Мы все ещё стояли так же рядом, не спеша расходиться, будто дорога могла подождать ещё пару секунд. — Здравствуй, Мирослав, — мягко улыбаясь, негромко проговорил доктор. Он остановился за низким забором, машинально поправляя на себе старый, потёртый пиджак, и этот жест больше походил на попытку собраться, чем привести себя в порядок. Я знал, о чём он хотел поговорить, и сразу напрягся. — Добрый день, — кивнул я, присаживаясь на задний бампер своего автомобиля и мельком переглядываясь с Артуром. Тот тоже чувствовал себя заметно некомфортно. — Я хотел ещё раз поговорить с тобой по поводу этого расследования… — мужчина пригладил редкие седые волосы на макушке, избегая моего взгляда. — Я понимаю, у вас свои счёты с Лидией Михайловной, — добавил он не сразу, подбирая слова. — Но они с Викторией и так были уволены. А ведь они отдали этому всю свою жизнь… — Иннокентий Павло… — Дослушай, Мир, — перебил он и наконец посмотрел мне в глаза. По приподнятым густым бровям легко читалась просьба. — Я понимаю, что ты правдоруб. И то, как вели себя Лидия Михайловна и Виктория, и махинации с медикаментами — это ничем не оправдать. Но они уже заплатили за это крахом своей карьеры. Артур переминался с ноги на ногу, скрестив руки на груди и не поднимая взгляда с земли, будто обдумывал что-то, но не собирался это озвучивать. А я в который раз выслушивал знакомую браваду Иннокентия Павловича и, вопреки уважению к нему, отступать не собирался. — Послушайте, — сказал я, стараясь сразу поставить точку, — я хочу лишь одного: чтобы они ответили по закону. Я понимаю вашу позицию — вам не нужен скандал. — Дело не в этом. Я говорю с тобой не как главврач, а как человек. Лидия ведь уставшая женщина, — произнёс он тише и на мгновение отвёл взгляд, будто эта фраза касалась не только её. — Уставшая женщина? — я не сдержал саркастического тона. — Вы уж простите, а вы не устали? — Устал, но… — И что? — перебил я, повысив голос не от злости, а из желания быть услышанным. — Вы тоже «усыпляли» буйных пациентов из-за усталости и нежелания работать как положено? Если она устала, то вместе с прелюбезной Викторией могла сменить род деятельности, уйти куда угодно. Но какое право они имели решать, кому давать больше бупренорфина, а кому меньше — да ещё и в наказание? Вы помните, что рассказал Вова? — Я всё прекрасно помню, — ответил он быстро, слишком быстро. — Обе были отстранены с позором. Неужели этого недостаточно? Зачем ты настаиваешь на тяжёлой статье? Подключаешь адвоката — неужели это необходимо? — Да, чёрт возьми, — сорвался я, поднимаясь с бампера и доставая ключи из кармана куртки. — Закон для этого и создан. Иначе каждый сможет подделывать записи в журнале и нарушать правила оборота наркотических препаратов. — Артур, ты такого же мнения? — внезапно обратился к нему Иннокентий Павлович. Артур растерянно поднял глаза. За прошедшую неделю мы виделись нечасто и почти не говорили об этом — я был погружён в учёбу и разговоры с Аланом по видеосвязи, в которых он объяснял мне, как фиксировать доказательства: как фотографировать страницы, составлять акт несостыковок, добиваться официальных копий документов. — Ну… Лидочка и мне подпортила жизнь в центре, — пожал плечами Артур, виновато глядя на доктора. — Она и правда гнида. Он перевёл взгляд на меня. — Но… она же уволена. Больше не сможет работать в медицине… — За обычную подделку медицинской документации, если я не буду продавливать следствие, им максимум запретят работать по профессии на несколько лет и выпишут минимальный штраф. Это, по-вашему, наказание? — я развёл руками, ощущая себя так, будто говорю в пустоту. — Где они возьмут деньги на выплату штрафа, Мирослав? — сказал врач устало, почти примирительно, словно заранее соглашаясь с тем, что жизнь редко бывает справедлива. — Поверить не могу в то, что слышу от вас обоих, — сказал я глухо. — От вас, Иннокентий Павлович, как от квалифицированного специалиста, я такого точно не ожидал. Я рывком открыл дверь машины и кинул снятую с себя куртку на пассажирское сиденье. — О последствиях нужно было думать до того, как они начали так работать. Я снова повернулся, теперь глядя на Артура. — Если бы Саша продолжил получать те же дозы сильного полусинтетического опиоида, он бы просто перестал нормально просыпаться, — сказал я тихо. — Бупренорфин безопасен только при правильной дозировке. Если регулярно превышать, то человек начинает «плыть»: дыхание замедляется, сознание притупляется, он становится вялым, словно выключенным. Толерантность растёт, зависимость усиливается, и каждое повышение дозы бьёт по организму сильнее предыдущего. Иннокентий Павлович молчал дольше обычного. Его губы дрогнули, но он так и не произнёс ни слова, будто знал ответ, но не решался дать ему форму. — Ещё немного — и он мог бы не вдохнуть в нужный момент. Это и называется передозировкой. Пациенты были под смертельной угрозой их «здравого смысла». И кто знает, к чему бы всё привело, если бы не Артур, который указал мне на эти махинации с дозами. Мужчина стоял неподвижно, ссутулившись чуть сильнее, чем раньше, и в этот момент казался не главврачом и не опорой, а просто человеком, который слишком долго выбирал компромиссы и однажды перестал замечать, где именно переступил черту. Когда я сел в автомобиль, вставил ключ в зажигание и натянул ремень безопасности, Артур подошёл к ещё распахнутой двери. Я поднял на него глаза, ожидая, что он снова вступится за доктора — и не смог бы его за это винить. — Я не думаю, что их халатность дошла бы до такого уровня, но… — Это не халатность. Это предумышленное… — Мир, — перебил он, присев у ещё открытой двери и заглянув мне в глаза из-под бровей. Его рука легла мне на колено и от его касания я замер. — Делай так, как считаешь нужным. Не сомневайся. Следствие решит, насколько они виноваты, увидев все доказательства. И это будет честно. Его взгляд удерживал меня от лишних слов, и вопреки всем моим ожиданиям он был на моей стороне, даже если сам поступил бы иначе. Я кивнул. Он едва заметно улыбнулся, поднимаясь, а я перехватил его запястье, чтобы ещё раз пробежаться взглядом по его лицу, но так ничего и не сказал. Кажется, нам обоим было понятно, что слова здесь не нужны. Артур стал рядом с Иннокентием Павловичем. Уже не напротив меня, а рядом с ним. Между ними оставалось немного пространства, но достаточно, чтобы было ясно: это больше не мой разговор. Артур смотрел мне вслед, и в его взгляде не было сомнений, только тихая поддержка. Я тронулся с места, и под колёсами зашуршал асфальт. Дом медленно поплыл назад, растворяясь в зеркале. Калитка, фигура Иннокентия Павловича, плечи Артура — всё это с каждым метром становилось менее отчётливым, словно сцена закрывалась не занавесом, а расстоянием. Когда я выехал на дорогу, ведущую к центру города, в зеркале отражались лишь пустота и тёмно-синее небо.

***

Я выбрал стол на самом краю палубы, там, где тёмная вода казалась ближе, чем люди. Белая скатерть, ещё не тронутая ничьими руками, чуть шевелилась от ветра, пахнущего сыростью и вечерней Невой. Я подпёр подбородок ладонью, локтем упершись в столик, и смотрел, как река темнеет под последним светом, не золотым, а холодным, стальным, будто вечер стирает остатки дня. Волна поблёскивала сдержанно, короткими серебристыми вспышками, и казалось, что вода дышит медленнее, чем обычно, размеренно, глубоко, так, как Петербург дышит вечерами. Город на другом берегу выглядел нарисованным, но уже в другой палитре: Ростральные колонны выныривали из полумрака влажными силуэтами, стены Биржи отсвечивали тусклым серо-голубым, а купол храма вдали горел не ярко, а приглушённо, как спичка, догорающая под дождём. Воздух тянул лёгкой прохладой, в которой смешались вода, камень и ранняя ночь. Но я замечал только своё собственное напряжение — то самое, которое приходит, когда понимаешь: разговор впереди тяжёлый, избежать его нельзя, и город откуда-то знает это заранее. Я поправил ворот свитера, посмотрел на пустой бокал перед собой, затем на дрожащие в воде отблески фонарей. Нева в такие вечера была похожа на лекарство: прозрачная, холодная, резкая, будто способная смыть с человека всё лишнее. Иногда мне казалось, что реки — единственное, что в Петербурге никогда не лжёт. Пальцем я провёл по краю пустого стакана, словно хотел сосредоточиться на звуке. Но мысли всё равно возвращались к центру: к журналу, к именам пациентов, к медленной, тревожной частоте дыхания Саши. Шаги я услышал раньше, чем увидел Алана. Поднял взгляд и заметил, как тот идёт по палубе между редкими столиками. Чёрная куртка, строгий взгляд, походка человека, который знает, зачем пришёл и чего этим разговором добьётся. Контраст между Аланом и мягким освещением был почти резким. Словно рядом с ним воздух становился холоднее, чётче. Даже свет, кажется, ложился на него иначе — аккуратно, уважительно. Алан остановился у стола, чуть наклонив голову в знак приветствия и спустив с глаз солнцезащитные очки, которые явно носил больше по привычке, чем по необходимости. — Привет, — прозвучал его голос, такой низкий, что иногда было едва понятно, что он говорил. — Прости, что опоздал. В отеле проблемы были с номерами. Алан сел напротив. Положил телефон экраном вниз — жест, означающий полную включённость в разговор. — Мне понравилось здесь сидеть, не бери в голову, — махнул я рукой, и откинулся на спинку стула лопатками. — Как ты, как Артур? — озвучил он вопрос из вежливости, пока доставал папку с бумагами из кейса для документов. Будто пока его мысли ещё витали где-то, руки уже сами включались в работу. — С ним всё хорошо, со мной, следовательно, тоже нормально, — пожал я плечами, наблюдая за тем, как тот ловко справлялся с бумагами в файлах. Его пальцы с поблёскивающими кольцами мелькали так быстро, что я немного засмотрелся. Сколько раз в день тот повторял этот же жест? Он положил передо мной файл с каким-то документом внутри, и я наклонился над ним, задавая нелепый вопрос перед тем, как удалось прочитать что-то: — Что это? — Распечатка электронного уведомления. Постановление о проведении проверки. Я медленно поднял голову, а брови сами ползли вверх от удивления тому, насколько быстро полиция отреагировала на запрос адвоката на инициацию проверки остатков препарата в сейфе. Я ещё не успел сложить в голове вес этой бумаги, а Алан уже спокойно продолжал, как будто мы обсуждали ремонт квартиры, а не уголовную проверку. — Они обязаны были отреагировать быстро. Наркотические препараты — это не та сфера, которую можно «положить в очередь», — сказал он, поправляя листы. — Теперь о том, что будет дальше. Я выпрямился, чувствуя, как напряжение в позвоночнике встаёт плотной дугой. Алан говорил ровно, методично, пункт за пунктом. Так, словно проговаривал это уже тысячный раз: — Первое. Сегодня или завтра они уведомят руководство центра официально. Пока без подробностей, только факт: назначена проверка по обращению с сильнодействующими веществами. Я кивнул, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжались в кулак под столом. Алан продолжил: — Второе. Проверка будет внезапной. Не через неделю. Не в удобное для них время. Проверяющие придут либо сегодня вечером, либо завтра утром. С понятыми. И потребуют открыть сейф. Я сглотнул. Сейф. То самое место, в которое Лидия лезла так, словно это её личная собственность. — Третье. — Алан аккуратно повернул документ ко мне, как если бы затерянному туристу показывал карту. — Они сверят журнал поступлений, журнал выдачи и реальные остатки препарата по ампулам и блистерам. Если в документах всё идеально, а в сейфе меньше, чем должно быть. Это прямое доказательство подлога и нарушения оборота наркотических веществ. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Для полиции это будет не просто нарушение дисциплины. Это состав преступления. Моё сердце неприятно кольнуло. Я знал это, но в его интерпретации это звучало иначе. Серьёзнее. Алан откинулся на спинку стула, глядя на меня с лёгкой, почти поддерживающей серьёзностью: — Четвёртое. Как заявитель, ты будешь приглашён для дачи пояснений. Я пойду с тобой. Ты не должен говорить лишнего, не должен вдаваться в эмоциональную часть. Только факты. То, что видел. То, что зафиксировал. Я невольно усмехнулся краем рта: — Ты говоришь так, будто я способен говорить эмоционально. — Ты — очень даже способен, — ответил Алан сухо, но уголок его губ тоже едва заметно шевельнулся. — Особенно когда речь идёт о пациентах. Он снова опустил взгляд на бумаги. — Пятое. Медсестёр не арестуют. Пока что. Остальное зависит от того, что они найдут в сейфе. Если будет недостача… — он приподнял бровь. — Дальше всё пойдёт автоматически. Уголовное дело без вариантов. Я выдохнул медленно, чувствуя, как волной накатывает понимание масштаба. Алан перевёл взгляд на реку — отражение огней дрожало на её тёмной поверхности, будто сам город ждал, чем закончится этот разговор. — И шестое, — сказал он тише. — После проверки руководству центра будет нужно объяснение. Либо они сотрудничают со следствием, либо пытаются это скрыть. Но скрыть не получится — заявление уже зарегистрировано. Он чуть наклонился ко мне, голос стал ниже: — Мир, ты сделал правильный шаг. Теперь просто нужно довести всё до конца. Слова легли тяжело, но не давяще, а как груз ответственности, который я сам выбрал. Ветер с Невы снова шевельнул скатерть. Я посмотрел на документ, потом на Алана. — Спасибо, — сказал я тихо. Он едва заметно кивнул. — За это меня не нужно благодарить. Это просто работа. А вот то, что делаешь ты… — Алан сделал паузу. — Так делают далеко не все. И от этих слов почему-то стало теплее и немного легче на душе. Алан закурил, и жёлтый свет зажигалки лёг на ворот белой рубашки, что виднелась из-под куртки. Я листал бумаги, задавал вопросы о том, как может развиваться расследование и к чему оно приведёт, и на мгновение сам начал сомневаться — не слишком ли это жёстко. А потом вспомнил пустой взгляд Саши, и уверенность во мне лишь крепла. Они должны ответить за содеянное ровно настолько, насколько это предусматривает закон. Когда деловая часть встречи подошла к концу, мы заказали еды и безалкогольного пива, ведь оба были за рулём. Алан с лёгкой улыбкой рассказывал, как продвигается дело с квартирой Артура, смеясь над тем, как тот постоянно напоминает о денежном долге за его адвокатскую деятельность. Работать Артур пока только планировал, деньги у него появятся не скоро, да и Алан его не торопил. Дискомфорт Артура я понимал хорошо, хотя мою помощь он принимать не хотел, а я перестал настаивать. Я начал учиться давать ему пространство, позволять самому решать свои проблемы, становиться на ноги, крепнуть. Мне казалось, что моя молчаливая вера в него воодушевляет сильнее, чем любое навязчивое содействие. Когда официантка принесла блюда, аккуратно, но немного неуверенно выставляя тарелки перед нами, Алан опёрся локтями о стол, подался чуть вперёд и не сводил с неё взгляда. Не укоризненного, а скорее непроизвольно кокетливого. Они пересеклись глазами, и девушка выронила приборы: вилки и ложки со звоном рассыпались по полу, заставив редких посетителей обернуться. Я едва сдержал улыбку, не из насмешки, а скорее из сочувствия. Алан и правда умел флиртовать без слов. Я несколько раз замечал, как он делал это с барменшами, рецепшионистками, официантками. У него это выходило как будто само собой. Девушка тут же присела, судорожно собирая приборы, а Алан наклонился и помог ей, достав пару из-под своего стула и передав ей в руки. Она еле слышно извинялась, и прежде чем успела развернуться и убежать, он окликнул её, прочитав имя на бейджике: — Извините, Анастасия? — Да? — тихо отозвалась она, заправляя выбившийся светлый локон за ухо. — Можно у вас попросить пепельницу? — он приподнял подбородок и посмотрел на совсем молодую девушку из-под тёмных очков. Та несколько раз судорожно кивнула и пообещала скоро вернуться. Мы с Аланом переглянулись, хотя я и не был уверен, куда именно он смотрит из-за чёрных стёкол очков. Оба усмехнулись. — Слышишь, Дон Жуан, угомони свои таланты, я вообще-то поесть собирался, — сказал я с усмешкой, разглядывая многообещающее блюдо перед собой. От горячей пасты с соусом поднимался пар, и желудок отозвался глухим урчанием. — Ну уж прости, мою харизму пластырем не залепить, — отшутился он, подпирая скулу кулаком, а свободной рукой уже раскрывая пачку сигарет, лежащую у телефона. — Если пепельница стеклянная, то ей пизда, — хмыкнул я. — Идёт, — констатировал он, заметив возвращающуюся Анастасию. — Отвернись от неё, прошу, — рассмеялся я и пнул его ногой под столом. Алан сжал зубы, явно сдерживая улыбку, и отвернулся. Официантка разложила приборы, бережно поставила пепельницу, и только после этого он негромко выцедил «спасибо». Она улыбнулась и быстро ушла. — Я сам официантом работал раньше, — сказал он, беря вилку и нож и принимаясь разрезать стейк. — Теперь всегда излишне вежлив и оставляю кучу чаевых. Это адский труд, особенно если не любишь улыбаться кому попало. — Ты только женскому полу улыбаешься? — съязвил я, наконец накручивая спагетти на вилку и пробуя пасту. — В основном — да. А зачем мне парням улыбаться? Хочешь, напомню, где мы живём? Я лишь усмехнулся с набитым ртом, пожимая плечами и загребая новую порцию. Паста оказалась отличной — вкус расплавленного сыра и тёртого трюфеля не давал остановиться. — Хотя, был один смешной случай, — продолжил он, накалывая на вилку кусок говядины. — Мы с родителями летали в Испанию, я им поездку на годовщину подарил. Мать не вылезала из воды, отец охранял её шезлонг от немцев, а я зависал в баре. Жару я не люблю, купаться тоже. Он наконец откусил мясо, а я запил пасту водой. — Там работал совсем молодой парень, и по нему сразу было видно, что девушки его не интересуют. По тебе вот не скажешь, — вдруг добавил он, — а по нему — сразу. Мне было скучно, я сел за бар, начал болтать с ним на ломаном английском — я тогда только учить его начал. И вот… — он вставил сигарету в губы и затянулся, подвинул пепельницу и откинулся на спинку стула. — Я без всякой задней мысли начал ему улыбаться. — Без задней? — поднял я бровь. — Блядь, — выдохнул он, слегка закашлявшись. — Я с парнями вообще не сплю. Не флиртую. Не ожидал продолжения. А он всё воспринял всерьёз и на следующий день, при родителях, дал мне свой номер. Я чуть со стыда не сгорел. Они ведь даже не знают, что я… ну… — По задним мыслям. — Типа того, — улыбнулся он, опустив взгляд и стряхнув пепел. — Ты настолько зависишь от общественного мнения, что даже не пытался с парнями? Даже когда выезжал куда-то? Алан внезапно стал серьёзнее, и я на секунду пожалел о вопросе. — Дело не в общественном мнении. С парнями покончено, — сказал он коротко. Я лишь кивнул и замолчал, возвращаясь к пасте. Трудно было представить, насколько сильно по нему ударило прошлое расставание. С виду он казался стойким, но внутри был уязвимым, почти хрупким. Я бы не хотел когда-нибудь настолько потерять желание любить. Тишину между нами заполняли приглушённая музыка заведения и негромкий шум воды. Мы неспешно доели, запили всё безалкогольным светлым пивом, и когда нам принесли счёт, Алан расплатился по карте, отметая любые мои попытки заплатить за нас обоих. А ведь он сюда из-за меня и моих проблем пришёл. Я достал наличные из кармана, и оставил приличные чаевые Анастасии, на что она искренне удивилась и не раз поблагодарила меня, а Алан одобрительно покачал головой. Я помнил, что тот сказал о своём прошлом и попытках поддержать бедных трудяг с подносами. Мы попрощались на опустошённой парковке. Алан ушёл к своей тёмной иномарке, а я неспешно побрёл к своей, доставая телефон из кармана джинсов и набирая Артура. Он просил связаться, как только я освобожусь. Вместо гудков — тишина. Я сбросил вызов уже в салоне, вставляя ключ в зажигание. Завёл мотор и, пока давал оборотам упасть и маслу разойтись, написал ему короткое сообщение. Наверняка он в метро по пути к приятелю. Или просто не слышит. Я положил телефон экраном вниз на панель, и уже собирался тронуться, когда поймал себя на том, что всё ещё держу его в руке — сжатым слишком крепко, как если бы боялся уронить. Разжал пальцы только после того, как экран погас. Тревоги во мне не было ни капли. Только спокойствие, которым я заразился от Алана. Я включил музыку, откинул затылок на подголовник и смотрел на фары машин, тянущиеся навстречу по освещённой дороге. Всё будто было на своих местах. Дома меня ждала Маша, Она заехала после работы, чтобы наконец поговорить нормально. Я уже вылезал из машины в колодце двора, когда она подошла ближе: в короткой дутой куртке, с взъерошенными от ветра прядями чёрных волос. Она обняла меня, чуть подпрыгнув, чтобы дотянуться до шеи, и я обнял её в ответ, ничего не говоря. Маша заплакала сразу — вытирала нос и щёки рукавом куртки, сбивчиво повторяя, что ей жаль. Мне тогда показалось, что все наши ссоры остались в прошлом. Что сейчас важно только то, что мы наконец хотим понять друг друга и прекратить этот нелепый, затянувшийся конфликт. Я гладил её по мягким волосам на затылке, слегка наклонившись вперёд, и спустя пару минут всё же сказал: — Всё в порядке, Миш. Она посмотрела на меня снизу вверх, в тусклом жёлтом свете двора, сглатывая ком в горле, и вдруг напомнила ту маленькую девочку, которой я её видел будто совсем недавно. Я не помню, когда мы в последний раз так долго разговаривали, как в тот вечер на моей кухне. Машка делала бутерброды, половину съедая на ходу, смеялась звонко и рассказывала, как Андрей сделал ей предложение несколько дней назад. Говорила, как счастлива, что смогла сказать мне это лично — она сказала ему "да". Рассказывала и о том, что папа, встретившись с Артуром лично, тоже осудил её за тот поступок, за попытку контролировать мою жизнь без моего ведома. Я делал вид, что всё это уже не важно. Но об Артуре говорить не стал. Не хотел ни жалостливых взглядов, ни лишнего любопытства, ни вообще какого-то внимания к тому, что между нами происходило. Мы напились чаю, пока обсуждали родителей, старшую сестру, покидали корм Серому — он смешно подпрыгивал и ловил гранулы на лету, словно собачка. Потом посмотрели какой-то фильм нулевых, и Машка уснула на диване. Я накрыл её одеялом, которое достал из шкафа почти на ощупь, и ушёл к себе. Набрал Артура и снова услышал холодные гудки. Он ведь всегда отвечал на сообщения. Всегда. Но не этим вечером. В онлайне его не было уже пару часов. Может, и правда уснул? Я сел на кровать в темноте спальни и заблокировал телефон. Экран погас и я остался на краю холодной постели. Стянул свитер, кинул его к джинсам на стул и упал спиной на покрывало, бездумно уставившись в потолок. Тень оконной рамы стояла неподвижно, разрезая приглушённый лунный свет. Медленный вдох. Выдох. Сердце билось чуть быстрее, чем должно, будто не успевало за дыханием. В голову сами собой полезли старые воспоминания: бессонные ночи, ожидание звонка от бывшего, который исчезал после ссор, а потом выяснялось, что он просто ночевал у случайной девушки и утром врал про «напился с друзьями». Я не сомневался в Артуре, но память не спрашивала разрешения. Если бы не конфликт с Иннокентием Павловичем, я бы давно набрал его. Но вместо этого просто смотрел на номер и не решался нажать на кнопку вызова. А если Артур и правда уснул, а я, как идиот, начну всех дёргать среди ночи? Нет. Я буду выглядеть глупо. Я убрал телефон под подушку, уткнулся в неё лицом и резким движением накрылся одеялом, словно приказывая себе спать. Через десять секунд глаза сами открылись. Потолок был тем же. Ответы на нём не появлялись. Удалось уснуть на час, и я просыпался и снова тянулся к телефону. Открывал ВКонтакте и видел снова оффлайн: «был в сети шесть... семь... восемь часов назад». Как человек, который никогда не спит по ночам, может вырубиться ранним вечером? Как тот, кто всегда пишет «я спать», сегодня не написал ничего? Может, я дурак, что не забил тревогу раньше? Я сел на кровати, отбрасывая одеяло, упёрся локтями в голые колени и закрыл лицо ладонями. Нужно было собраться. Я просто накручиваю себя. Наверняка. Это глупо, Мир. Я повторял это снова и снова, прижимая ладонь к груди и ощущая, как бешено колотится сердце. Почему меня так трясёт? Я начинал злиться на себя за этот страх за человека, который просто не отписал мне в течении каких-то… восьми часов. Что вообще может случиться за восемь часов? Он мог запросто уже выспаться. Уже почти четыре утра. Артур сам говорил, что редко спит дольше семи часов. Я резко выдохнул, снова накрыл лицо одеялом и замер, дыша тяжело под его плотным слоем. Через минуту вынырнул, воздуха не хватало. Удалось поспать пару часов подряд. Уже достижение. Я всю ночь уговаривал себя, что утром он напишет, как ни в чём не бывало, и я буду чувствовать себя ничтожным и глупым. Но когда в семь утра я первым делом схватил телефон, на его странице было: «был в сети одиннадцать часов назад». — Нет, блядь. В пизду, — вырвалось у меня вслух. Кот на краю кровати дёрнулся. Я оделся почти автоматически, те же джинсы, тот же свитер, и только выходя из комнаты вспомнил, что Машка спит на диване. Придержал дверь, чтобы не хлопнула, аккуратно прикрыл её, взял ключи, куртку, кроссовки и вышел в подъезд, обуваясь уже на лестнице. Мне не хотелось объяснять, куда я собрался в такую рань и почему не спал всю ночь из-за человека, которого она считала безнадёжным. Я сел в машину и поехал к Иннокентию Павловичу. Небо было таким же хмурым, как и я. Безжизненным. И казалось, что оно вот-вот сорвётся на дождь, а я на детский плач от усталости и неизвестности. Я хотел только одного: понять, куда он пропал. Меня воротило от самого себя. Формальных причин для такой тревоги почти не было, но что-то внутри настойчиво толкало к худшим вариантам произошедшего. В висках стучало одно: где он?!. Музыку я даже не включал. В голове и без неё было слишком шумно. На часах — 7:35. Я плёлся по ЗСД против потока, будто рыба против косяка: все ехали в центр, а я — в обратную сторону. Чем ближе был нужный поворот, тем сильнее колотилось сердце. Запястья подрагивали. Я ловил себя на том, что сжимаю руль слишком сильно, и заставлял себя хотя бы смотреть под колёса, чтобы не влететь в очередную лужу, которая могла оказаться ямой. Дом показался из утреннего тумана медленно, а я выскочил из машины быстро, будто пытался рассечь эту дымку плечами на бегу. Ни в одном окне не горел свет, даже в основном доме, где жил врач. Я перепрыгнул через низкий забор, утонув кроссовками в сырой земле, втоптал какие-то только проклюнувшиеся ростки и толкнул калитку заднего двора. Она со звоном ударилась о металлическую бочку, как всегда. После звона осталась тишина. Я подошёл к двери дома Артура и постучал. Сначала спокойно. Потом сильнее. Потом — три раза кулаком, уже не сдерживаясь. Ничего. Меня накрыла злость, почти истерическая. Хотелось сесть прямо на землю и схватиться за голову. Мир вокруг будто вымер, остался только я и эта пустота. Другого выхода не было и пришлось набрать Иннокентия Павловича. Я заранее решил: если Артур у него и просто игнорировал меня всю ночь, я сделаю вид, что не переживал. Сяду ровно, буду говорить спокойно. — Слушаю, — ответил он резко. — Доброе утро, Иннокентий Павлович… — Добрым я бы его не назвал, — холодно перебил он. На фоне слышался шорох бумаги и женские голоса. — Что-то случилось? — Случилось, Мирослав. Проверка. Ты сам это устроил. Ты звонишь, чтобы позлорадствовать? Я замер. Точно, проверка. Я выдохнул и закрыл лицо ладонью. — Нет. Я просто не могу дозвониться до Артура. — У меня нет времени. Ты понимаешь, что теперь и я под подозрением? — Но вы же… — И хотя уличить меня не в чем, я сейчас выгляжу как идиот, у которого из-под носа тащили наркотики, — сказал он слишком быстро. Я промолчал. — Ты добавил мне проблем. А сейчас прости — мне пора. Связь оборвалась. Я снова обновил страницу Артура, а там счётчик часов продолжал расти: «Был в сети двенадцать часов назад». Куда теперь? Может, он у того друга, к которому собирался? Или у отца? Я поднялся и ринулся обратно к машине, толкая ту же калитку заднего двора и перепрыгивая через тот же забор. Уселся за руль, вбивая адрес его района в навигатор, и тронулся с места. Снова те же ямки, те же лужи, тот же медленный темп, будто проверяющий меня на выносливость. На терпение. На способность совладать с собой. Вырвался на ровную дорогу и тут же ускорился. Машина после ремонта всё ещё ощущалась чужой — не из-за замены модуля насоса, а из-за нового запаха в салоне, который не выветривался даже спустя неделю. Сиденья всё ещё были выставлены не так, как раньше, и это мелкое неудобство почему-то усиливало тревогу, и теперь даже привычные вещи больше не держали на плаву. По пути на Купчино я заставил себя включить радио просто чтобы услышать чужие голоса, подумать о чём-то постороннем. Но на каждом светофоре всё равно набирал Артура. Теперь его телефон был выключен. Последняя надежда на то, что он просто напился с приятелем, медленно и окончательно угасала. Внутри оставалось одно опустошение. Я больше не слышал ни утреннего ток-шоу, ни шума дороги, ни собственного дыхания. Кровь циркулировала так громко, что я слышал только себя, словно как когда в детстве прикладывал ухо к ракушке, думая, что слушаю море. Во мне даже голоса внутреннего больше не осталось. Я перестал повторять себе обвинения в глупости, перестал задавать вопросы и искать ответы. Просто смотрел вперёд, на дорогу, и механически преодолевал километры — предположительно к нему. Сбоку мелькнула станция метро, затем люди, мерцание фар, и вскоре показалась уже знакомая «Пятёрочка». То самое место, где я парковался в прошлый раз, когда мы столкнулись с какими-то придурками, и та же дорога по району. Я сунул руки в карманы, ускоряя шаг, желая уже поскорее узнать хоть что-нибудь. Если его и здесь нет — я не знал, куда идти дальше. В груди всё горело, в животе неприятно крутило, будто я выпил кофе натощак. Не было ни голода, ни жажды. Только страх. Я остановился у домофона, начиная набирать наугад: ни номера квартиры, ни этажа я не помнил. Какая-то женщина любезно открыла. Я прошёл по тёмному коридору к лифту и по пути заметил на стене имя Артура. Во мне что-то дрогнуло. Я задержал взгляд на надписях маркером, баллончиком, выцарапанных гвоздём. Нашёл одну с характерным, до боли знакомым почерком и даже не заметил, как передо мной со скрипом раскрылись двери лифта. Его имя словно было везде. На стенках лифта — буквами. На кнопках — расплавленным пластиком. На потолке — чёрными, зловещими разводами от огня. Казалось, весь этот дом и был им. Даже запах, если он вообще существовал, был его. Я тогда чётко ощутил, что с ним и правда что-то случилось. Я был бы рад ошибиться. Был бы рад, если бы он открыл мне дверь этой затхлой квартиры и сказал, что просто забыл телефон у Палыча. Что зачем-то заехал к отцу и остался. Что угодно. Я поверил бы во что угодно. Он мог бы соврать. Мог бы послать. Мог бы встретить равнодушием. Но он должен был быть. По царапинам на стенах я нашёл нужный этаж, проводя пальцами по рваным шрамам штукатурки и облупившейся краске. Они будто вели меня нитями к нему. Дверь в конце коридора показалась знакомой. Рука предательски дрогнула, когда я неуверенно приподнял кулак, сжимая его до побеления костяшек и собираясь с силами просто чтобы постучать. Пару ударов гулко разошлись по этажу, будто отозвались не только в этом подъезде, а где-то дальше, шире — словно весь мир на секунду прислушался к тому, как я отчаянно бегу за неизвестностью. За старой дверью раздались тяжёлые шаги. Кашель. Какой-то приглушённый бубнёж. Снова шаги. Щеколда щёлкнула. Раз. Пауза. Второй. Дверь отворилась, и передо мной стояла ужасная копия Артура. Его отец был до боли на него похож тем же разрезом лица, теми же чертами, но глаза казались выцветшими, серыми, будто за годы из них ушёл весь цвет. Кожа на лице была сухой, морщинистой, натянутой, как и весь он. Пьяный взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, потом он машинально потёр покрасневший нос рукой, и я вдруг отчётливо увидел все кости и вены на его запястье, так ясно, будто поднёс их к яркому свету. Казалось, он был настолько истощён и опустошён, что мог бы просвечиваться насквозь. — Ты ещё кто такой? — прохрипел он, щурясь, пытаясь разглядеть меня получше. Мой взгляд цеплялся за серые стены за его опущенными плечами, за тусклый свет, падающий из гостиной в коридор, и за дверь комнаты Артура. Я видел её в прошлый раз лишь мельком, когда стоял здесь с Аланом, притворяясь представителем медицинской комиссии. — Ваш сын дома? — Кто? — он наклонился вперёд, сутулясь, и резко повысил голос, так что я невольно отпрянул. — У меня больше нет сына! Я отвернул голову. Запах перегара будто ударил по щеке. Рука сама потянулась к носу. Я потёр его, стараясь не показать, насколько невыносимым для меня было нахождение рядом с этим человеком. — Артур. Он здесь? — Не говори мне больше про этого ублюдка! — заорал он, и крик мгновенно разнёсся по лестничной клетке. Нас услышал бы даже самый сонный сосед. Он толкнул дверь, выплёскивая на неё злость, но пошатнулся и едва не рухнул, цепляясь за косяк и заваливаясь внутрь квартиры. Я воспользовался этим и переступил порог. Под ногой тут же зазвенело что-то. Одна пустая бутылка упала на другую, и их ряд рассыпался, как карточный домик. — Сын, блядь! Какой он мне сын?! Иуда проклятый! — заорал он снова, вынужденно опускаясь на старое трюмо, чтобы окончательно не потерять равновесие. Вокруг валялись пустые пачки сигарет, бутылки пива, водки, чего угодно — всего, что когда-то содержало алкоголь. — Я его холил и лелеял, — продолжал он, икая. — Артурчик в университет захотел? Поможем. Бокс? Пожалуйста! А чем он мне отплатил? Выставляет меня из моей же квартиры! Вынуждает продавать гнёздышко, где мать его родная померла! Он вдруг начал плакать — вернее, издавать звук, похожий на плач. Слёз не было. Его тело было настолько высушено, что даже если бы он и хотел заплакать, вряд ли смог бы. Он лишь хныкал, как ребёнок, бормоча что-то себе под нос. Я прошёл по коридору, переступая пакеты с мусором, и заглянул в комнату Артура. Там не было ничего живого. Перевёрнутая постель, бутылки водки на подоконнике, какие-то тряпки на столе. Я опустил взгляд, чувствуя, как уходит последняя надежда. Сколько мне ещё бегать по его следу и упираться в пустоту? — И правильно, что наркота его сгубила… — бормотал он, прислонившись лопатками к запятнанному зеркалу, словно засыпая. — Может, само всё решится, если сдохнет в больнице… Дом свой я не продам. Всё, что осталось… — Что ты сказал? — я резко повернулся к нему, сделал несколько шагов и схватил за ворот старой кофты, которая когда-то, должно быть, была светло-серой, а теперь напоминала половую тряпку. — Какая больница?! — Ты чё, убери руки! — выдавил он, с трудом разлепляя веки. — О какой больнице ты говорил?! — я дёрнул его сильнее, и он звонко ударился затылком о зеркало, завывая. Я тут же отпустил его, отступив на шаг, и впервые испугался самого себя. Испугался того, что теряю контроль. — Позвонили мне… — пробормотал он. — Когда… да хуй знает, сегодня вроде… — он задумался, а во мне всё закипало, как вода под крышкой. — Сказали, передоз какой-то. А я сказал… Он расхохотался хрипло, прокуренно, словно кашляя. — Я им сказал: да пошли вы нахуй со своим Артуром! Пусть сдохнет там хоть, мне вообще… Я ударил. Кулак врезался в его нос. Послышался влажный, тупой хлопок. Я почувствовал хруст, не громкий, не резкий, а короткий, глухой, и следом удар его головы о зеркало. Оно, кажется, треснуло. А ведь я никогда не бил первым, никогда не срывался так, но сейчас остановиться не смог. Холод сковал тело, запястья свело от напряжения. Он простонал, прижимая одну руку к лицу, а другой будто прикрываясь от меня, словно я был чем-то опасным, кем сам себя никогда не считал. Мой взгляд метался по гостиной: по захламлённому столику, по рваной обивке дивана, по креслам. — Где телефон? — строго спросил я. — Куда звонили? Он не ответил. Только мычал, держась за лицо. Я подошёл ближе, обшарил карманы его спортивных штанов с дыркой на колене и жёстко приказал достать и отдать его мне. С дрожью в руках он вытащил старый сенсорный Samsung с трещиной через весь экран и протянул мне, не сводя взгляда с моего лица. Я сфотографировал входящие — номер, с которого звонили утром. Больше вызовов за день не было. Я швырнул телефон ему обратно. — Рожа у тебя знакомая… — пробормотал он, щурясь. — Ты ж тот доктор! Я хоть и бухой был, но тебя, всего в белом, и того урода с гор с блокнотом не забуду. Он произнёс это так, что в комнате сразу стало грязно. Не из-за слов, из-за интонации. — Хачи меня ещё жизни не учили. Я резко выдохнул и снова ударил. В этот раз в скулу. Кулак будто врезался в обитый тканью деревянный косяк. Звук был глухой, пустой. Мне хотелось плюнуть в него, окунуть лицом в унитаз, втоптать в грязь — так, как сделал бы Артур. Но это был бы уже не я. — Какая же ты мразь, — сказал я и вышел, хлопнув дверью. Я пошёл вниз по лестничной клетке неспешно, даже слишком размеренно, ведь колени уже начинали подкашиваться. На четвёртом этаже остановился, прислонился к стене у щитков и достал телефон из кармана куртки. Дрожащими пальцами открыл фотографию, пытаясь запомнить номер, цифру за цифрой. Но, как в кошмаре, не мог сфокусироваться: я снова и снова возвращался к номеру на снимке, который не удавалось запомнить, а дыхание сбивалось, как когда воздух заканчивается. Я выругался под нос пару раз и наконец нажал на зелёную кнопку вызова, прижимая динамик к уху. Гудок. Второй. Третий. Трубку подняли, и холодный женский голос ровно проговорил номер отделения. — Здравствуйте. С этого номера утром звонили моему дяде… по поводу моего двоюродного брата, — начал я, запинаясь, но тут же заставил себя говорить ровнее. — Лавриенко Артур. Хотел уточнить… он поступал к вам? — Секунду. Короткий щелчок. Тишина. Потом — стук пальцев по клавиатуре. Я уткнулся взглядом в мутное окно между этажами. Серый свет давил, становился всё плотнее и тяжелее. Я медленно сполз по стене, приседая, не отрывая телефон от уха, словно заранее готовился услышать что-то, к чему невозможно подготовиться. Она уточнила дату рождения, и я пугающе быстро вспомнил её — столько раз видел в журнале в центре. — Да, такой пациент поступал сегодня утром, — сказала она наконец. Голос остался тем же — ровным, без интонаций. — Бригадой скорой помощи. Внутри что-то обрушилось, но я заставил себя дышать. — Он… он жив? — спросил я тише, чем собирался. — Состояние на момент поступления было тяжёлое, — ответила она после короткой паузы. — Сейчас стабилизирован. Находится под наблюдением. Я закрыл глаза. — Это… — голос сорвался, я сглотнул. — Это передозировка? Секунда молчания. — Предварительный диагноз — острое отравление опиоидными веществами, — произнесла она аккуратно, зачитывая строку из формы. — Другую информацию я могу сообщать только ближайшим родственникам. — Я понимаю, — быстро сказал я. — Я двоюродный брат, просто… родители сейчас недоступны. Он в сознании? — На данный момент — нет. Он был доставлен в угнетённом состоянии, — ответила она и добавила уже суше: — Вы можете подъехать в приёмное отделение, уточнить информацию у лечащего врача. Возьмите документы. Я кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Спасибо, — выдавил я. — Пожалуйста. Щелчок. Связь оборвалась.