Вытащи меня из омута

Потому что север далек от юга, наши мысли цепляются друг за друга, когда меркнет солнце, мы свет включаем, завершая вечер грузинским чаем.

С той же лёгкой улыбкой на лице, в тех же безобидных очках, с седыми бровями и крупным носом, Иннокентий Павлович заговорил со мной: — Добрый день. Пришёл на смену, а коридоры пустые, что за дела? Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, молча глядя ему в глаза и не понимая, как такое возможно. Всё происходящее казалось каким-то страшным сном. Так не бывает. Не может человек так искусно притворяться хорошим и при этом творить такие ужасные вещи. Он ведь заботился об Артуре. Зачем ему накачивать его до потери пульса? — Мирослав, — обратился он ко мне, и слова его будто доносились сквозь толщу воды. Он протянул мне руку, и я машинально пожал её. — Что стряслось? Почему все здесь? — Мне нужно с вами поговорить, — вырвалось у меня. Я точно не знал, что ему скажу. Не мог же я просто озвучить свои обвинения, глядя прямо в его лицо. И всё же мне почти физически хотелось это сделать. Он бы непременно всё объяснил. Он бы доказал, что это абсурд. Что он не накачивал Артура, не давал бупренорфин Лизе, что это кто-то другой, но точно не он. Я был в нём уверен, как в себе. Мы шли по коридору, казалось, часами. Он плёлся за мной, слегка прихрамывая, а я почти бежал впереди. Сердце колотилось так сильно, что я не мог сфокусировать взгляд ни на чём, лишь по инерции искал его кабинет. Доктор открыл дверь своим ключом, и только тогда в голове всплыли слова Саши: «И этот чёртов ключ от чердака…» Ключ ведь тогда пропал именно у Иннокентия Павловича. И сейчас он висел в его связке — самый большой, поржавевший. — Проходи, рассказывай, — послышался его мягкий, низкий голос. Я вошёл первым, заставил себя сесть на стул перед его столом и попытался хоть немного успокоиться. Доктор прошёл к своему креслу, и оно противно скрипнуло, когда он опустился на него. — Лизе стало плохо. Её увезли на скорой полчаса назад, буквально, — начал я. Иннокентий Павлович поднял густые брови, глядя на меня с неподдельным удивлением. — Что с ней?! — У неё было угнетение дыхания. Сниженная частота вдохов, эпизоды гиповентиляции. Зрачки точечные, почти не реагировали на свет. Сознание угнетено: контакт минимальный, на боль слабая реакция. Давление снижено, пульс нитевидный. Я сделал паузу, подчёркивая клинику, а не причины: — Картина соответствовала острой седации смешанного генеза. Возможно, взаимодействие препаратов или накопительный эффект. Но конкретная причина сейчас не так важна, как то, что дыхательный центр был на грани выключения. Ещё несколько минут и она бы перестала дышать. Мне было важно начать с этого, прежде чем переходить к своим подозрениям. — Сейчас главное — стабилизировать её состояние и пересмотреть медикаментозную схему. Я пока фиксирую только симптомы. Когда я замолчал, в кабинете повисла тишина — не рабочая, не медицинская, а какая-то… натянутая. Палыч встал у окна, спиной ко мне, и я увидел, как на мгновение его плечи опустились. Словно он уже знал то, что я не произнёс вслух. Он медленно обернулся. — Мирослав… — его голос был удивительно мягким, почти тихим. — Ты всё правильно сделал. Абсолютно всё. Слишком спокойный тон. Слишком ровный взгляд. Не тот человек, который обычно бушевал при виде малейшего нарушения в работе персонала. — Хорошо, что ты оказался рядом, — продолжил он, делая шаг ко мне. — Если бы не ты… не знаю, что было бы с девочкой. Я кивнул, но внутри кольнуло. Это «девочкой», слово, которым он никогда её не называл. Всегда «Лиза», иногда «пациентка». Теперь же почти отеческая мягкость. — Такое состояние могло развиться из-за многих факторов, — сказал он, глядя на меня почти изучающе. — Усталость… стресс… организм мог дать реакцию… Важно, что ты всё увидел. И что теперь мы можем пересмотреть её схему. Без лишних обвинений. Без поспешных выводов. Он говорил слишком аккуратно. Слишком осторожно подбирал слова. Как будто шёл по краю и боялся сделать шаг не туда. — Да, — выдохнул я, чувствуя, как ладони холодеют. — Причины — потом. — Разумеется. — Он улыбнулся едва заметно. — Сейчас главное — жизнь пациента. А виноватых мы искать не будем, пока нет точных данных. Ты же понимаешь… как это бывает. Да. Понимал. И именно поэтому эта фраза прозвучала как предупреждение, или как просьба, или как прикрытие. Я всмотрелся в него внимательнее, а он и не избегал моего взгляда. Наоборот — держал его уверенно и доброжелательно, будто хотел убедить меня, что видит во мне коллегу, равного. Но в его глазах… что-то двигалось под поверхностью. Слишком тихое. Слишком знакомое. Не страх. Не вина. Ожидание. Секунда и оно исчезло. Он снова стал тем самым доктором, которого я знал: спокойным, собранным, сдержанным. — Отдохни пока, — сказал он. — Я разберусь. И только когда он отвернулся, я понял, что всё моё тело напряглось. Даже дыхание сбилось, будто я инстинктивно ждал удара, который так и не последовал. Слишком правильная реакция. Слишком мягкая. Слишком сочувственная. И это пугало куда сильнее, чем если бы он накричал. Потому что впервые за всё время я понял: он знает ровно столько же, сколько знаю и я. А может и больше. Он лишь делает вид, что слышит всё впервые. — Вы были у Артура? — спросил я, уже не в силах смотреть на него при затрагивании этой темы. Палыч слегка нахмурился, но не сердито, а так, будто моё внезапное переключение действительно его задело. — Да, был, — ответил он после короткой паузы. — Сразу оттуда на работу поехал пораньше. Он подошёл ближе к столу, упёрся ладонями в край, жест тяжёлый, будто собирался говорить что-то неприятное, но «неизбежно необходимое». — Мир… Артур чувствует себя хуже, чем ты думаешь. Я замер, но он продолжил тем же мягким, аккуратным голосом, в котором не было ни капли агрессии. Только тревога или то, что выглядело как тревога. — Начнётся ломка. Она уже начинается. Это естественно. Его организм получил чистый опиоид, сильный… чужой… — он поджал губы. — Он не справится с этим так, как тебе кажется. Он чувствует себя как обычный сорвавшийся наркоман, Мирослав. Как человек, который не удержался. Мне захотелось перебить. Сказать, что он не «сорвался». Что это не его выбор. Но Палыч говорил дальше, не давая мне вдохнуть: — И знаешь, что самое тяжёлое? — голос его стал ниже. — Не физика, а психика. Стыд. Вина. Он буквально раздавлен этим. Это состояние… оно ломает сильнее, чем интоксикация. — Он не виноват, — выдохнул я. Палыч поднял глаза — спокойные, почти жалостливые. — Конечно, — произнёс он так уверенно, что я почти поверил. — Но организм не знает, кто виноват. Он будет рвать ему нервную систему на части. Химически. Он не готов жить «на свободе» после такого удара. Это слишком преждевременно. Он медленно выпрямился, перекладывая вес с ноги на ногу. — Его нужно вернуть в рехаб, — сказал он так же спокойно, будто говорил: «ему нужен воздух». — После больницы, после стабилизации. Тут ему поможем пережить все последствия. А главное — убережём от нового срыва. Он говорил так, словно желал Артуру добра. Словно был единственным, кто понимает ситуацию. — Я бы… — он чуть помолчал, подбирая формулировку, — я бы не советовал тебе видеть его сейчас. Он в таком состоянии, которое лучше переживать под наблюдением, а не под чьими-то чувствами. Чьими-то чувствами. Он явно постарался не смотреть мне в глаза в этот момент. — Ты же хочешь, чтобы ему стало лучше? — продолжил он. — А сейчас любое эмоциональное потрясение только ухудшит его состояние. Он не выдержит. Его пальцы сжались на краю столешницы — едва заметно, но я увидел. — Поверь мне, — тихо сказал он. — Я всё контролирую. Я знаю, что делаю. И я хочу только одного — чтобы этот Артур остался жив. Он умолк. Тишина разлилась по кабинету, как густой сироп. Слишком правильные слова. Слишком ровный тон. Слишком понятные медицинские аргументы. И всё же под ними что-то шевелилось — тёмное, скрытое. Мне тогда показалось, что он не отговаривает меня видеть Артура ради его же блага, а пытается держать нас по разные стороны двери. — Думаете, мне лучше сменить место работы? — подыграл я, не сводя взгляда с него. Будто этот вопрос мог точно показать, кто передо мной стоит: манипулятор или заботливый врач, который принял Артура как сына. Палыч чуть приподнял брови — не удивлённо, а будто с лёгкой обидой. — Нет, Мирослав, — произнёс он слишком мягко. — Я вовсе не это имел в виду. Ты хороший специалист. Ты нужен центру. И… — он задержал взгляд на моём лице чуть дольше обычного, — Артуру тоже. Он сделал шаг ближе, будто хотел расположить слова аккуратнее. — Просто иногда близость приносит больше вреда, чем расстояние. Особенно когда речь о зависимости. Люди в таком состоянии цепляются не за тех, кто им помогает, а за тех, кто вызывает самые сильные эмоции. Это… опасно. Для обоих. Он выдохнул, слегка покачав головой, будто ему самому было тяжело озвучивать эту «истину». — Я не хочу, чтобы ты сгорел рядом с ним. И не хочу, чтобы он держался за тебя как за лекарство. Это может разрушить и его, и тебя. Поэтому… — он развёл руками, предлагая компромисс: — иногда дистанция — благо. Последняя фраза прозвучала почти исповедально: — Я не против тебя, Мир. Я пытаюсь вас обоих уберечь.

***

Мне казалось, что страшнее, чем вчера, когда ранним утром я узнал, что Артур был в реанимации после смертельной опасности, уже не будет. Но теперь меня трясло в разы сильнее. Не только от ужаса из-за подозрений, которые закрались по поводу самого честного, как я считал, человека из моего окружения, но и от понимания того, какую угрозу он несёт остальным. Меня буквально распирало от злости. Хотелось кричать, бить во все колокола, ворваться в полицейский участок и высказать свою теорию. Но это была лишь теория. Пока. Что если я не прав? Может, это только паранойя? Я откинулся на спинку сиденья в машине, глядя бездумно вверх и пытаясь успокоить себя дыханием. Старался вдохнуть спокойнее, глубже, задержать воздух и выдохнуть, но грудная клетка всё равно дрожала. Хотелось одновременно сбежать оттуда, уехать на максимальной скорости, не оглядываясь, и при этом мысль об оставленных здесь пациентах вызывала тревогу. Сколько уже людей пострадало от этой самодеятельности? И сколько ещё пострадает, если мои догадки верны? Десятки. Я сложил предплечья на руль и замер, задавая себе один и тот же вопрос: что дальше? Мне нужно было задать Саше последний вопрос и предупредить его об опасности. Я не прощу себе, если просто уеду. Дверь машины хлопнула за моей спиной. Я расстегнул ветровку по пути к главному входу. Меня там уже, наверняка, никто не ждал. Прошёл мимо медсестёр и санитаров, теперь уже ничего им не говоря, и целеустремлённо двинулся по коридорам к палате Саши. Меня встретил взгляд Лены. Она резко поднялась со стула. Папки, лежавшие у неё на коленях, с глухим стуком упали на пол. Я остановился напротив её стола и кивнул в сторону палаты Саши. — Открой, пожалуйста. Я там наушники свои выронил. Лена теперь явно побаивалась меня. Она кивнула, и электрозамок щёлкнул на двери семнадцатой палаты, податливо впуская меня внутрь. Это место действительно напоминало тюремную камеру — решётка на окне, ужасный пружинный матрас, скрипящий от каждого движения, и голые стены. Когда дверь за мной захлопнулась, Сашу будто выдернуло из дрёмы — он испуганно подскочил, сразу хватаясь за одеяло и закрывая им половину лица. Я остановился, не понимая, чего он так до жути испугался. — Ты… ты чего? — тихо проговорил я, лишь бы дать ему понять, что опасности нет, пока я здесь. — Мир? Блядь… — выдохнул он с облегчением, убирая простыню от лица и приподнимаясь на лопатках. Он свесил ноги в спортивных штанах с кровати, уселся на край и прищурился от яркого солнечного света, льющегося в маленькую палату. Даже эти лучи не могли скрасить место, которое всё равно выглядело одиноким и холодным. — Чего ты так испугался? — спросил я, не скрывая недоумения. Саша молчал. Он лишь отвёл взгляд и будто замкнулся. Я подошёл к нему, присел на тот же стул у кровати, который поставил туда ранее, и заглянул прямо в его глаза. — Послушай меня, — начал я тихо, чтобы слышал только он. — Лизу увезли на скорой. Кто-то снова нарушил дозировки. В центре остался кто-то третий, помимо Виктории и Лидии. Ты догадываешься, кто это может быть? Он не сводил с меня взгляда, и глаза его будто наполнялись страхом. Я ловил его без слов, без жестов, а просто по тому, как нижнее веко слегка подтягивалось вверх, как напрягались круговые мышцы. Но он продолжал молчать. — Ты не можешь сказать? — мягко подсказал я, заранее ожидая тишины в ответ. Саша медленно, едва заметно, качнул головой утвердительно. — Я понимаю, — сказал я так же спокойно, хотя внутри поднималась буря. — Просто пообещай мне вести себя как можно тише. Не привлекай внимания. Я сделаю всё, чтобы вывести их на чистую воду. Его колени дрогнули, пальцы ещё сильнее вцепились в ткань спортивных штанов. Он уставился в пол. — Саш… ответь мне на последнее. Где ты взял ключ от чердака? Он поднял глаза почти мгновенно. Губы слегка приоткрылись, и только потом прозвучало: — Мне подбросили его под подушку. Я нахмурился, поначалу даже решив, что он шутит, но выражение его лица было слишком серьёзным, слишком неподдельным, чтобы сомневаться. Я мягко кивнул, накрыл его плечо ладонью и наклонился ближе, чтобы сказать негромко: — Потерпи совсем немного. Я обещаю сделать всё, чтобы тебя перевели к ребятам отсюда как можно быстрее. И я найду того, кто портит вам жизнь. Веришь? — Верю, Мир. Я чувствовал его преданный взгляд на своём затылке, когда выходил из палаты. И впервые мне стало по-настоящему страшно за него. Здесь он был изолирован ото всех, и если даже Лизу каким-то образом умудрялись пичкать препаратами, хотя она всегда на виду, то Саша… Саша был в тройной опасности. По пути в город не мог ни радио слушать, ни музыку, ни на звонок мамы ответить. Кажется, уснуть ночью мне тоже не удастся. Как вообще успокоиться, когда по центру ходит человек, способный желать смерти Артуру? И, что хуже, не только ему, а каждому пациенту. Мне кусок в горло не лез с самого утра. Я сидел за столом на кухне, глядя в сторону окна и наблюдая за тем, как медленно двигается тень по полу. Каждые десять минут замечал, как она незаметно подбирается по плинтусу всё ближе и ближе ко мне, а когда коснулась носка моей обуви, то небо за окном уже посинело, и я понял, что уже темнеет. Время тянулось, словно пластилин. Я снова и снова возвращался к началу. К тому, как Иннокентий Павлович пытался помочь Артуру, как переживал его отказы, как я уговаривал его принять помощь… Что же я наделал? Я думал, он искренний. Видел в нём убитого горем человека, который после смерти сына ищет хоть какой-то смысл. А оказалось, что… что? Зачем ему накачивать Артура? Чем дольше я размышлял над мотивами, тем больше понимал, как много пазлов мне не хватало, чтоб собрать картинку полностью. На свои вопросы я бы в голове не нашёл ответов, поэтому решил попросить о помощи и набрал друга. — Алло, — послышался голос Егора, и на фоне громко завизжал ребёнок. Затем хлопнула дверь, и динамик облегчённо затих — плач больше не было слышно. — Привет, беспокою? — Не, забей, — устало выдохнул он, и даже через расстояние я почувствовал, как быт давит ему на плечи. — Ты как? — Максимально хуёво, — признался я честно, опуская голову и подпирая лоб кулаком. — В центре, где работаю, творится ужасное. — Ты про следствие? Что-то новое выяснилось? — Как сказать… — я запнулся, не зная, с чего начать. — Да так и скажи. — Егор, ты помочь мне можешь кое с чем? Пробить кое-что по своим каналам. У тебя ведь знакомых море в Питере… Он помолчал секунду, будто мгновенно прикинул объём и риски. — Ты попроси, а я тебе скажу, смогу подсобить или нет. Я вдохнул глубже. — Мне нужно понять, был ли один человек в рехабе. Когда-то. Неофициально. — Фамилия, имя? — Я скину сообщением всё, что знаю о нём. Это важно, Егор. И… — я запнулся. — Без лишних вопросов. Он усмехнулся коротко, без веселья. — Мир, ты же знаешь: вопросы я всё равно задам, просто не тебе. Давай так. Я начну с простого. Я услышал, как он прошёлся по комнате, вышел на балкон и щёлкнул зажигалкой. — Сначала подниму старые списки по частным центрам. У меня есть один знакомый врач со времён универа. Он не директор, но давно в теме. Через него можно глянуть архивы приёма, если имя где-то всплывало. — Это законно? — Ничего «в лоб» делать не буду, — спокойно ответил он. — Без запросов, без бумажек. Просто разговоры. Он продолжал — уже деловым, собранным тоном: — Потом свяжусь с соцработниками. У них память как у слонов: кто, когда, с чем приходил. Иногда фамилии не помнят, но возраст, год, тип центра всплывает. — А если это был не госцентр? — Тогда сложнее, — признал Егор. — Но и тут варианты есть. Частники любят обмениваться пациентами, особенно если срыв или перевод. Кто-то где-то обязательно проговорился. Я молчал, слушая, как его фразы собираются в точную схему — он всегда так говорил, когда действительно брался помогать. — Мне нужно время, — добавил он. — Не сегодня и не завтра. И если я скажу, что ничего нет, значит: либо того человека там не было, либо он прошёл так, что следов не осталось. — Понимаю. — Я нащупал на столе стакан воды, хотел сделать глоток, но вместо этого спросил: — Известно, что он лежал в отделении одной скорой помощи. Это поможет? Может, удастся его анализы увидеть? — Ничего не могу обещать. Сбрасывай всё, что знаешь о нём. И… ещё одно, Мир, — он понизил голос. — Если это связано с кем-то влиятельным, лучше скажи сразу. — Нет. Раскапываю прошлое главврача из реабилитационного центра, где собираюсь работать с осени. — Тогда жди. Я наберу, когда появится хоть что-то. Даже намёк. — Спасибо, Егор. — Не за что. И… — он запнулся. — Береги себя. По твоему голосу слышно, что ты на краю. Если захочешь поговорить — звони. После того, как связь оборвалась, я ещё пару секунд смотрел на погасший экран, чувствуя, как внутри поднимается тревожное ожидание, но не надежда, а скорее предчувствие, что ответы, если и придут, будут тяжёлыми. Серый запрыгнул мне на колени, заглядывая в глаза своими синими, и стало чуть легче дышать. Я накрыл его спину ладонью, пару раз провёл по ней, наблюдая, как он аккуратно укладывается у меня на ногах. Почему я не могу быть котом? Беззаботным, счастливым, спокойным. Я бы не был против просто есть, спать и ждать кого-то сутками. Единственный минус в том, что ты не выбираешь, кого ждёшь. Это они выбирают тебя. Меня выбирают лишь проблемы. Я лёг на заправленную кровать в грязных джинсах, расстегнул молнию, но не нашёл в себе сил стянуть их с бёдер. Расслабил кисти рук и уставился в потолок, думая о том, как там Артур. Надеюсь, Иннокентий Павлович действительно привёз ему наушники. Хотя… телефон-то у него наверняка отобрали. Может, просто сим-карту вытянули? Я вздохнул, прикрывая глаза, пытаясь перестать думать обо всём сразу. Представлял его голос. Его длинные, худые пальцы, перебирающие клавиши и так же скользящие иногда по моим рёбрам. Как он смотрел исподлобья. Мне было мучительно мало его. Неожиданно легко оказалось просто провалиться в сон. Я падал в него, словно в зияющую дыру — медленно, но стремительно. Ко мне приходили какие-то бредовые образы… Я будто не мог провалиться целиком. Наверняка гипербдительность. Кортизол, сбивающий архитектуру сна: формально засыпаю, но не ныряю в глубокие стадии, только плаваю по поверхности, не выключаясь полностью. Это не бессонница, а состояние хронического гипервозбуждения. Я застревал в поверхностных NREM-стадиях и почти не доходил до глубоких. Утром я чувствовал себя так, будто и не спал вовсе. Встал с трудом, прислушиваясь к стуку дождя по подоконнику, и с удивлением заметил, что ночью всё-таки избавил себя от джинсов — они висели на краю кровати. Кинул их в стиральную машину, включил горячую воду в душе и, не имея сил, прижался голой спиной к кафелю. Кипяток стекал по груди, почти обжигая кожу, но хотелось почувствовать хотя бы что-то. Я потёр лицо ладонями, откинул голову назад и внезапно снова ощутил сонливость. Да что со мной не так? Оторвал спину от холодного кафеля и попытался набраться сил, чтобы начать этот день. Кофе был слишком горьким, но разбавлять молоком не люблю. Я присел на подоконник, наблюдая, как Серый с аппетитом хрустит сухим кормом, и заставлял себя делать глоток за глотком. Даже противный дверной звонок не заставил меня полностью проснуться. У меня даже мышцы на лице не дрогнули, кажется. Я просто оторвался от подоконника, за которым виднелись соседний дом и серое небо, и пошёл неспешно на звук. Отворил дверь перед мамой, ничуть не удивляясь её визиту — она ведь вчера весь день пыталась мне дозвониться и дописаться. — Привет, ма. — Мир! — её строгий голос разлился по лестничной клетке эхом. — Ты почему трубки не берёшь?! Я едва с ума не сошла! — Подумаешь, день не отвечал. Я ведь Маше писал, что всё в порядке, — проговорил я контрастно тихо, разворачиваясь к ней спиной и шагая обратно в кухню. За мной послышался хлопок двери, шуршание обуви и куртки, и голос мамы был раздражённый, взволнованный, но такой знакомый на подсознательном уровне. Я сел за пустой стол, упал на стул небрежно и поднял на неё глаза, держа в руках чашку остывшего кофе. — Сын, что случилось? — она скинула с плеч лёгкий шарф, подвинула стул за спинку и присела напротив меня, словно была врачом. Я сам так делал с пациентами, и от этой мысли даже слегка улыбнулся. — Всё нормально, мам. — «Нормально»? Я тебя таким видела в последний раз, когда твой Олег измывался над твоими чувствами. Рассказывай. Я выдохнул, поставил чашку на стол и рассматривал принт «Рик и Морти», который поблёк и без кипятка не проявлялся целиком. Мама положила руку на моё колено, заглядывая мне в глаза глубоко, ожидая хотя бы каких-то слов. А я лишь думал о том, как ей это рассказать. Она назовёт меня наивным, Артура — наркоманом. Не поверит ни в него, ни в меня, и мы снова поссоримся. — Просто устал. — Не хочешь, значит, делиться, — с долей грусти улыбнулась она едва заметно, отводя глаза. И мне внезапно стало стыдно за то, что я не мог быть «хорошим сыном». Я часто вспоминал времена, когда был беззаботным ребёнком, когда мог прийти домой со школы и пожаловаться, что едва не подрался с кем-то в столовой, что у меня отобрали велик и я гонялся за дворовыми, пытаясь его вернуть, или что младшей сестре купили новый Samsung с картой памяти, а мне отдали старый потрёпанный телефон Юли. — Как Юля? — внезапно перевёл я тему, зная, что маме есть что сказать о старшей сестре. Может, я невольно хотел перевести внимание на неё, чтобы не быть единственным отрешённым ребёнком. — Кажется, разводится с мужем, — пожала мама плечами, складывая руки на коленях. Её взгляд был уставшим, и мне захотелось хоть немного разрядить обстановку. — Слушай, а давай приготовим что-то? — чуть улыбнулся я, почти насильно. — Суп мой любимый. У меня там, кажется, грибы были. Я помогу нарезать овощи. — Ты правда хочешь? — Я со вчерашнего вечера не ел, — соврал я, только сейчас вспоминая, что не ел вовсе, а перебивался бутербродами уже который день. Мама любила готовить, и я знал точный путь к её хорошему настроению. Ей нравилось заботиться о нас даже на бытовом уровне и я, кажется, был единственным, кто это по-настоящему ценил, ведь сёстры, наоборот, стремились отделиться от родителей. Мы разговаривали о смешных ситуациях на работе у отца, о его студентах, о быте, и неспешно нарезали овощи под тихую музыку из колонок телевизора в гостиной. Когда мама смеялась, так же громко и искренне, как в детстве, то я даже забывал, что вырос давно. Хотя невозможно было не видеть, как родители стареют, и от этого становилось по-настоящему страшно. Я научился жить один, быть самостоятельным, но они всё ещё были моим домом. Только разговоры с отцом о жизни и такие посиделки с мамой напоминали мне, кто я на самом деле. Только они не давали мне окончательно очерстветь, потерять прежнюю лёгкость и беззаботность. Однажды их не станет и тогда я действительно стану взрослым. Я до сих пор благодарен им за то, как они нас воспитали. Когда я осознал, что влюбился в парня в школе, то без колебаний пришёл к маме и рассказал. Помню её немного испуганный взгляд, шёпот с отцом на кухне, но они сразу приняли меня таким, какой я есть. Они лишь предупреждали, что люди могут не понять, что важно выбирать, кому и когда говорить о личном. Но не потому, что со мной что-то не так. А потому, что они по-другому не умеют. Я всё ещё помню её слова: «Отдели человека и мир вокруг». И я точно знал: к ним можно было прийти всегда и получить поддержку. Мы открыли окно: стекло запотело от влажности, и даже вытяжка почти не справлялась. Под звук ливня мы сидели за столом и наблюдали, как пар лениво поднимается от тарелок со свежим грибным супом. Мама любила есть с хлебом, а я — без. Она рассказывала о бабушке и воспоминаниях своего детства, а я ковырялся ложкой в тарелке, слушая эту историю в который раз, но всё равно кивая, будто впервые. А мысли снова уходили к Артуру. Он сейчас лежит один, в тишине, смотрит в окно на такой же ливень и пытается понять, что же произошло с ним тем вечером. Его должны были кормить почти водой. Типичные щадящие диеты после операций, интоксикаций, острых состояний: Стол 0а — почти вода и прозрачные жидкости. Стол 0б — слизистые супы, жидкие каши. Стол 0в — чуть плотнее, ближе к «Столу 1». Сегодня, если состояние позволило, у него был бы Стол 1: пюре, овсянка, омлет — всё то, что он терпеть не мог. Вскоре я соврал маме, что мне пора по учёбе, завёз её в торговый центр, где она хотела навестить подругу, работавшую в магазине одежды, а сам преданно поехал к нему. Дворники на лобовом стекле безустанно разгребали воду, и их ритм напоминал мне самого себя — разгребающего тонны проблем и лжи вокруг. Но я бы продолжал это делать столько, сколько понадобится, чтобы обезопасить Артура. И даже если дворники не устают, я уставал. Но сдаваться не собирался. Оказалось, что жить без его присутствия, без хотя бы коротких сообщений, без уверенности, что с ним всё в порядке, я уже не умею. Я припарковался у приёмного отделения скорой помощи и несколько секунд просто сидел, глядя на отражение света в стёклах окон. Внутри коридоры были полупусты. Смена ещё не началась, а ургентные пациенты уже были распределены по палатам. Я прошёл в нужное отделение быстро: запах антисептика и гул вентиляции здесь был особенным, до боли знакомым. Дежурная фельдшер любезно сообщила мне, что результаты анализов должны быть готовы, и указала рукой в сторону малой ординаторской: — Его лечащий сейчас там, ожидает результаты. Я постучал. — Да. Дверь приоткрылась, и на меня посмотрел Андрей Сергеевич, сидящий за столом. Усталость в его взгляде я успел прочитать раньше, чем он заговорил: — Здравствуйте, — начал он осторожно. — Доброе утро. Я по поводу Артура Лавриенко. Он был пациентом в реабилитационном центре, где я работаю. Мне сказали, что расширенные анализы готовы. Он кивнул на стул, приглашая войти. Папка с лабораторией была раскрыта, листы — ещё тёплые от принтера. — Помню вас, не объясняйте заново, — он чуть улыбнулся, а затем продолжил без лишних вступлений: — Скрининг по опиатам, как и вчера, положительный. Но это всё ещё общий тест. — А расширенная токсикология? — спросил я, не скрывая напряжения, пока усаживался на стул словно на гвозди — Вот. — Он разгладил лист и развернул ко мне. — Следов диацетилморфина нет. Я моргнул. Внутри будто что-то щёлкнуло. — То есть… героина в системе не было? — Ни свободных метаболитов, ни связанных. Даже следовых количеств. Картина чистая. — Он сделал паузу и добавил, глядя прямо мне в глаза: — Но есть бупренорфин. В терапевтических, но явно не спонтанных концентрациях. Меня словно холодом обдало. — Это точно? Ошибки быть не может? — Мы повторили анализ дважды. Препарат введён парентерально. Это не таблетки. И не пластырь. Это… укол. Он говорил спокойно, профессионально, но его взгляд выдавал, что эта ситуация ему тоже неприятна. — Артур не стоит на ЗПТ, — сказал я ровно. — И не получал бупренорфин по назначению. — Я знаю, — врач кивнул. — Поэтому я и опешил, когда увидел результаты. Мне пришлось ухватиться за подлокотник стула, чтобы не провалиться куда-то. — Кто-то ввёл ему препарат. Без его согласия. Моё собственное заключение прозвучало глуше, чем я рассчитывал. Врач выдохнул. — Похоже на то. На секунду в кабинете стало слишком тихо. — Я хочу его видеть, — сказал я после паузы. — Мне нужно убедиться, как он сейчас. Врач отвёл взгляд. Это движение насторожило больше, чем слова. — Боюсь, вы не сможете, — произнёс он, снова встретившись со мной глазами. — Артура уже перевели. — Уже? — Я уточнил. Перевод оформили час назад. — На каком основании? Мы ждали результаты! Они знали, что токсикология ещё в работе! Врач пожал плечами так, будто ему самому это было непонятно. — Поступило распоряжение сверху. «Повторный рецидив», «угроза пациенту и окружающим», «необходимость немедленной изоляции». Формулировки стандартные. Подписано заведующим одной из клиник… по личному звонку. Связи, понимаете? Я понял, но едва не рассмеялся от абсурда, от ярости, от бессилия. — Его отправили в клинику?.. — спросил я низким голосом. Врач кивнул. — Да. Промежуточная госпитализация. Дальше — реабилитационный центр. Таков протокол при «рецидивах». Его пальцы легли на папку. Он говорил тише: — Мирослав… я работаю много лет. И редко вижу, чтобы перевод оформляли до подтверждения наркотика. Это… необычно. Очень. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Можете назвать фамилию того, кто дал распоряжение? В какой именно центр его потом переведут? Врач медленно протянул мне лист с подписью. Я увидел её ещё до того, как прочитал полностью. И мир внутри меня качнулся. Подпись была узнаваема. Не перепутаешь. И принадлежала она Иннокентию Павловичу. Мой вдох сорвался. Врач смотрел на меня с лёгким сочувствием, но без вопросов, как на коллегу, который и сам прекрасно понял то, что только что увидел. — Вы в порядке? — спросил он всё же. — Нет, — ответил я предельно честно. — Но это не важно. Я выпрямился и поднялся со стула. Внутри меня всё глухо и настойчиво гудело. — Спасибо. И… если можно, — я поднял взгляд, — пришлите мне копию анализов. На мой рабочий почтовый адрес. — Конечно. Я отправлю в течение часа. Мы обменялись коротким, тяжёлым кивком, и когда я вышел из отделения, воздух снаружи показался холоднее, чем был раньше. Я вдохнул глубоко, но лёгкие будто не раскрылись. Он знал, и сделал это заранее. Убрал Артура, прежде чем правду успели задокументировать. Я был в ярости, но не той бурной и шумной, которая накатывает в моменте и быстро исчезает, а холодной и трезвой. Подлинной. Той, что разрушала и собирала одновременно. Потому что теперь я знал точно, что Артуру не спастись, если я не вмешаюсь лично.