Вытащи меня из омута

Потому что у куклы лицо в улыбке,

мы, смеясь, свои совершим ошибки.

И тогда живущие на покое

мудрецы нам скажут, что жизнь такое.

Я проснулся не сразу, скорее вынырнул из чего-то вязкого, где время тянулось не вперёд, а в стороны. Потолок был белым и слишком низким, будто нависал, а свет резал глаза, даже когда я почти их не открывал. В голове стоял гул. Не боль, а ровный, тупой шум, словно кто-то забыл выключить вентилятор внутри черепа. Я лежал неподвижно, боясь проверить, слушается ли тело, и почему-то был уверен: если пошевелюсь, всё рассыплется окончательно. В который раз я попытался вспомнить, как оказался здесь, но память держалась обрывками, как плохо склеенный фильм: фразы без начала, лица без имён, ощущение стыда без события. Самым ясным было чувство вины, но не за что-то конкретное, а просто как фон, как если бы оно всегда было со мной и лишь теперь стало громче. Но знал я только одно: со мной случилось что-то неправильное. Что-то, что снова подтвердило всем вокруг, как и мне самому, что мне нельзя доверять, что я слаб, что я опять всё испортил. Эта мысль была такой привычной, что даже не вызывала сопротивления. Я просто лежал, глядя в потолок, и думал лишь о том, что очень не хочу, чтобы кто-нибудь сейчас задавал мне вопросы. Я не был готов ни оправдываться, ни объяснять. Мне просто хотелось, чтобы кто-то решил всё за меня и дал мне хотя бы ненадолго покой. Дико хотелось послушать музыку. Я прокручивал в голове любимые треки, прикрывая глаза и представляя, что слышу знакомые голоса и ритмы. Меня ведь сюда словно через чистилище везли — отняли всё, вплоть до трусов. Иногда даже казалось, что меня выпотрошили изнутри, забрав заодно и воспоминания. Дверь в палату отворилась неспешно, и я с лёгкой улыбкой на губах встретил Палыча, который добродушно улыбался мне в ответ, проходя внутрь моей обители. — Ну что, сынок, собирайся? — Что? — удивлённо моргнул я пару раз, приподнимаясь на локтях на койке. — Я добился, чтоб тебя домой отпустили, — с улыбкой ответил он. — Эти изверги-доктора хотели тебя снова в центр отправить, как минимум на пару недель, но всё обошлось, — махнул он рукой, останавливаясь напротив моей койки с пакетом в руке. — Реально? — поднял я брови, ещё раз прокручивая его слова в голове. Мысли приходили с задержкой, а тело отзывалось так, будто между мной и им лежал плотный слой ваты. Я повернул голову, потом осторожно подтянулся на локтях и медленно скинул ноги с кровати. — А Алан где? Он ведь заходил за моей подписью, — спросил я негромко, слова давались с трудом. — Кто? — он нахмурился на мгновение, а потом снова махнул рукой. — Это была лишь формальность. — Ладно… Ступни коснулись холодного пола, и от этого простого прикосновения меня на секунду будто прошило ясностью, которая тут же сменилась слабостью. Я посидел так немного, дыша неглубоко, прислушиваясь к тому, как сердце стучит неровно и слишком близко. — Держи, вот, — протянул он мне пакет, в котором я разглядел свои джинсы и толстовку, но, когда потянулся к нему, в руке кольнуло. На внутренней стороне предплечья белел прямоугольник пластыря. Я смотрел на него так, будто он мог мне что-то объяснить. Поддел край ногтем и потянул. Кожа неприятно потянулась следом, сухо зашуршала, и когда пластырь наконец отлип, вена отозвалась тупой, тянущей болью, не резкой, а упрямой, глубокой, как напоминание. Под кожей темнел расплывшийся синяк, желтовато-фиолетовый. Я провёл по нему пальцем и поморщился не столько от боли, сколько от странного ощущения, будто это место уже не совсем моё, будто туда кто-то входил без спроса. Впервые мелькнула мысль, что моё тело может в любой момент меня подвести. — А Мир? — поднял я глаза на Палыча лишь на мгновение, затем снова опуская голову. Я сжал и разжал кисть. Вена ныла, отдавая в запястье, и вместе с этой болью поднималось смутное беспокойство о том, что же со мной случилось. Ни черта не помню, и эта неизвестность делала меня самим себе чужим. — Мир… уехал, должно быть, с адвокатишкой тем. Они с ним не разлей вода, — хмыкнул Палыч. Я лишь слабо кивнул, стягивая с себя тонкую больничную рубашку и меняя её на чёрную толстовку. Опустил руку, упёрся ладонями в матрас и ещё раз проверил равновесие, прежде чем встать окончательно, будто теперь не был уверен в собственном теле. Палыч присел на мою койку и стал рассказывать, что по приезде домой сварит мне свою любимую уху. Меня немного удивило, что он не дал мне собраться наедине, но я был вовсе не против, ведь мне осточертели одиночество и тишина в этой проклятой палате. Он немного поторопил меня, когда я плёлся по коридору за ним. Даже его хромого я не мог обогнать из-за головокружения и слабости в теле. Палыч смеялся, пересказывая шутки своего приятеля по рыбалке, Серёги, а я лишь улыбался, делая вид, что вникаю в его рассказы. На самом деле я думал о Мире. Мой телефон разрядился ещё, должно быть, пару дней назад, и написать ему не получилось, на экране показался лишь пустой индикатор батареи, когда я попытался его включить. Куртку, испачканную грязью, мне тоже вернули, но я просто нёс её в руке. Улица встретила прохладой и влажным ветром с моросящим дождём. Лёгкие будто отвыкли даже от кислорода. Я смотрел под ноги, на кроссовки, переступал через многочисленные лужи, проходил мимо машин скорой помощи и следил за спиной Палыча в коричневом пальто. Я был ему благодарен за помощь и хотел наконец перестать быть проблемой, стать взрослее, самостоятельнее, не требовать спасения в который раз. Но что-то будто не давало этого сделать. Казалось, жизнь вечно подставляла подножки, а я спотыкался и падал в лужу снова и снова, только теперь подниматься из неё было куда сложнее, чем раньше. Меня поедало чувство, что я стал разочарованием. Мир тоже это заметил, должно быть, и предпочёл Алана мне. Я поднял глаза, останавливаясь перед распахнутой передо мной дверью старого автомобиля. Пока Палыч поправлял переднее пассажирское сиденье, склонившись и дёргая заклинивший рычажок, я рассматривал отражение кирпичного корпуса клиники в лужах, которые волновал снова усиливающийся дождь. Мой взгляд проскользнул по парковке и зацепился за знакомую серую Skoda. — Постойте, — сказал я, не отрывая взгляда от пустого салона иномарки неподалёку. — Это ведь тачка Мира. Палыч замер, глядя в том же направлении, что и я, но не отвечая сразу. — Он ещё в больнице? — Понятия не имею. Я взглянул на него, затем снова на машину, потом на корпус здания, из которого мы только что вышли, и не знал, стоит ли искать Мира сейчас. Дождь начинал гулко стучать по крыше старенького авто, будто торопил меня. — Поехали, тебе отдохнуть нужно, — похлопал он меня по плечу и с теплотой в голосе добавил: — Мир никуда не денется. Садись. Придерживаясь рукой за дверь, я уже хотел было послушно сесть в салон, прячась от дождя и тревожных мыслей, но моё имя зазвучало где-то вдали. Я обернулся. Мир. Он вышел через тот же главный вход, из которого только что вышли и мы, и приближался ко мне широкими шагами, прямо по лужам. Я выдохнул, бесконтрольно расплываясь в улыбке и разворачиваясь к нему без тени сомнений. Дождь отбивался от его куртки на широких плечах, а меня будто вело ему навстречу. Головокружение тут же уходило на второй план. Его лицо стало мокрым, когда он подошёл ко мне близко: капли скатывались по вискам, впалым щекам, а одна свисала с острого подбородка — по нему я провёл пальцем, тут же обнимая его той же рукой за шею и прижимая к себе. Я поймал себя на странной мысли: а если он отстранится, увидев меня таким слабым? Тепло его тела по-особенному пробиралось сквозь ткань одежды, а запах его взмокших от ливня волос бил прямо в нос. Наши лбы едва касались друг друга, когда он смотрел на меня исподлобья своими глубокими карими глазами. — Поехали с нами? — негромко проговорил я, пальцами касаясь его влажных коротких волос на затылке. — Поехали. Он ответил так быстро, что мои брови бесконтрольно приподнялись, а улыбка сама полезла наружу. Его взгляд скользил по моему лицу снова и снова, будто он уже забыл, как я выгляжу. А я всё это время в заточении видел только его. Под рёбрами приятно тянуло, когда я смотрел на него. — А машина? — Там Алан ещё в кабинете сидит, — ответил Мир тихо, глянув на Палыча через моё плечо. — Я ключи ему отдал. Он припаркуется где-нибудь. — Алан тоже там? — я чуть оживился, переводя взгляд на больницу за его спиной. — Можно поблагодарить его? — Потом, Артур, — он коснулся моей ладони пальцами, и я тут же перестал видеть что-либо, кроме его глаз. Он будто сносил меня своим взглядом. Мы наконец забрались на задние сиденья машины Палыча, а он прогревал двигатель и салон. Я даже не обращал внимания на его молчаливость, не в силах отвести взгляд от Мира. Когда он улыбался краем рта, я пялился на его губы и думал о том, как было бы здорово коснуться их прямо сейчас. Меня сильнее обычного вело от его присутствия, мы не виделись будто целую вечность: эти пять дней прошли для меня как месяцы в одиночестве с собой и своими снами. Он перекидывался фразами с Палычем, а я отрешённо наблюдал за профилем его лица и изредка за происходящим за вспотевшими окнами, по которым стекали бесконечные капли неугомонного ливня. Пока мы добрались до дома, меня уже начало слегка укачивать, и я с облегчением выбрался из автомобиля, как только подвернулась возможность. Грязь под ногами, вперемешку с травой, липла к кроссовкам, пока мы шли по тропинке от гаража к дорожке. Палыч звенел ключами и шёл сразу за нами. — Ребят, я тогда буду варить уху, — заговорил он, и мы остановились, щурясь от капель дождя, стекающих со лба к глазам. Я смахнул их пальцами в сторону, а Палыч продолжил: — Мир, поможешь? Мы с ним переглянулись. — Вы один начните, а мы подойдём, ладно? — ответил я, качнув головой Миру, лишь бы тот наконец последовал за мной. Пальцы в кармане нащупали связку ключей по пути к «моему» дому. Мышцы ног чуть побаливали, когда я преодолевал ступеньки на крыльце, затем наконец открыл дверь и переступил порог. Тёплый свет лампочки над нашими головами придавал тёмному коридору с длинным ковриком особый уют. Дверь захлопнулась, и я тут же развернулся лицом к Миру. Он молча стянул промокшую куртку с плеч, не сводя с меня взгляда, и мне не потребовалось лишних слов, чтобы столкнуться с ним телами в жадном поцелуе. Я сжал его затылок рукой, впечатывая спиной в дверь от собственного бесконтрольного напора. Послышался лишь его шумный выдох мне в рот, пока я терзал его губы требовательными поцелуями. Мне было сложно скрывать, насколько сильно я хотел его. Несмотря на слабость в теле, давление в висках и эмоциональную уязвимость даже к интонациям. Казалось, в тот момент меня мог поколебать даже воздух. Движения его языка в моём рту завораживали. Я не помню, как мы оказались в спальне, где свет так и не зажгли, и из-за зашторенного окна казалось, будто был не полдень, а глубокий вечер. Лампочка из коридора лишь слабо освещала ковролин и его ноги, на которые я обратил внимание, когда присел на край кровати. Его взгляд застал меня врасплох, но я и не собирался отрицать, как сильно хотел раздеть его. У меня больше не было сил быть терпеливым и больным. — Нам поговорить нужно, — почти шёпотом сказал он, касаясь моей нижней губы большим пальцем. Я слегка коснулся его языком, и он не выдержал, наклоняясь ко мне и снова целуя. Не помню, чтобы целовал кого-то так охотно, будто от этого зависела вся моя оставшаяся жизнь. Наши языки волнующе соприкасались, пока я водил руками по его телу, задирая на подтянутом торсе тонкую ткань свитера. Его кожа была такой тёплой и гладкой, что я не мог отказать себе в соблазне несколько раз пройтись по линии его живота вверх к грудной клетке и обратно. Он дышал чуть глубже, громче, и я чувствовал это под ладонью. — Артур, погоди… — проговорил он тихо, но шорох его одежды оказался громче голоса. Я подтянул его ноги к себе, заставив встать коленями по обе стороны от моих бёдер, на край кровати. Он схватился за мои плечи, глядя сверху вниз, а я не мог представить, насколько важной должна быть тема разговора, чтобы я прекратил его трогать. Мир плавно опустился на мои ноги всем весом, и когда наши глаза оказались на одном уровне, я накрыл его скулу ладонью. Его тепло и запах были для меня чёртовым гипнозом. Он и сам будто забылся, слегка отираясь щекой о мою ладонь и прикрывая глаза. Я не мог насытиться его красотой, смотрел на него так, как смотрят на воду или огонь, и это наполняло меня одновременно душевным спокойствием и физическим возбуждением. Я плавно приблизился к его шее, размашисто двигаясь губами по гладкой коже, которую обжигал ровным дыханием. Мир чуть откинул голову в сторону, и я понял, что ему нравится, — прилип к чувствительному участку его тела так, будто вот-вот мог бы прокусить насквозь. Сам себе напоминал кровопийцу. Тогда не смог бы себе представить, что может быть лучше, чем движения его бёдер у меня на коленях. Его руки сжимали мои плечи сильнее прежнего, а худое, но крепкое тело извивалось в спине. В паху всё приятно ныло. Я сорвал с него свитер вместе с футболкой, кинул их в сторону на пол и уставился на слегка выступающие рёбра, когда он глубоко вдыхал. Мои руки легли ему на бёдра, скользнули к голой пояснице и крепко обняли, усаживая его плотнее на мой пах, лишь бы он ощутил моё желание даже сквозь одежду. — А если он зайдёт?.. — слегка хриплый голос Мира прямо у моего уха прорезал гул в голове. — Он же не дурак — знает, чем мы тут можем заниматься. Я немного ослабил хватку и посмотрел ему в глаза. Когда его взгляд становился таким расслабленным, томным, у меня замирало дыхание. Казалось, я держу его на кончиках пальцев, ощущая, как он тает. Будто стоило мне закрыть глаза и он исчез бы, а я проснулся бы один на больничной койке. Мир зацепился за края моего свитшота и задрал его, пока я не поднял руки, позволяя ему избавить меня от ненужной в тот момент одежды. Я снова наклонился к нему за поцелуем. Его вкус казался мне сладким, желаннее воды при сильной жажде, и я наслаждался им так, будто это было в последний раз. Его ладони скользили по моему оголённому торсу, доходя до ремня джинсов и ловко справляясь с ним. Я параллельно, почти вслепую, расстёгивал его ширинку и вскоре приподнял его над собой, почти кидая на кровать. Мир упал спиной на аккуратно заправленное покрывало и оказался передо мной таким беззащитным, что хотелось тут же закинуть его ноги себе на плечи, но я сдержался. Я навис над ним, уткнувшись кулаком в матрас под его рукой, а пахом вжался в разведённые по сторонам ноги. Ладонь свободной руки сама легла ему на шею, пальцы привычно обвили её и сжались чуть сильнее, чем следовало. Мир хватал воздух через приоткрытые губы, дышал глубже, рвано, и вместе с этим я вдруг почувствовал, как мне самому становится легче дышать. Не по жизни — хотя бы здесь. Над его манящим телом чувство вины, терзавшее меня всё это время, отступило. — Трогай себя, — негромко сказал я, игнорируя сухость в горле и дрожь в локтях. Мир подчинился. Он опустил руки вниз. Туда, куда невольно пал и мой взгляд, и пока я держал его за шею, не позволяя отвести глаз от моего лица, он оттягивал ткань нижнего белья и расстёгнутых джинсов, чтобы нырнуть под неё рукой. Сердце билось в висках, словно молотком, а локти приходилось напрягать сильнее, чтобы не потерять равновесие, пока я наблюдал за ним. Большим пальцем скользнул по его губам, задевая нижний ряд зубов, и не выдержал — наклонился к его лицу и коротко поцеловал. Раз. Второй. Третий. — Переезжай ко мне, — сказал он тихо, и я чуть отпрянул от неожиданности. — Сегодня. Я успел подумать, что это слишком быстро, что дороги назад может не быть. — В смысле?.. Я ведь в этом… — сбился я, хмуря брови и пытаясь собрать мысли, хотя в тот момент это давалось особенно трудно. — На амбулаторном, или как там они сказали? — И что? Это лишь значит, что тебе нужно сдавать анализы и приходить на приёмы, — ответил Мир своим томным голосом, пальцами обеих рук касаясь моих рёбер. Он чуть приподнял плечи над постелью, дотянулся ртом до моего уха и шепнул вдогонку: — Пожалуйста. От одного этого слова у меня пересохло во рту. — Я не… — замялся я, не зная, как помягче ему отказать. Я ведь хотел стать чёртовым взрослым, а не зависимым от него. Зачем он предлагает это так резко? Так быстро? — Мне хочется подпустить тебя ближе, — продолжил он, уже глядя мне в глаза и будто не оставляя мне выбора. В его карих глазах поблёскивали блики, когда штора шевельнулась от сквозняка и лучи дневного света на секунду пробились в комнату, — так же, как во мне пробивались сомнения. Мне хотелось согласиться. И лишь разум повторял отказаться, но как я мог? Мир потянул мои джинсы за края ниже, вместе с боксёрами, не сводя с меня взгляда, и вскоре поцеловал. Его губы были мягче того матраса, на котором он лежал передо мной, вскоре уже обнажённый. Я обхватил его бёдра, гладя напряжённые икроножные мышцы, пока наслаждался прикосновениями его рук ко мне. То ли от возбуждения, то ли от головокружения всё перед глазами плыло — его острые черты лица, оголённый торс, плечи. Я касался губами его колена, прикрывая глаза и стараясь расслабиться, чтобы не перевозбудиться от того, как стремительно нырял в близость с ним после паузы. Пальцы с нажимом двигались по моей эрекции быстрее, ритмичнее. Мой рот постепенно скользнул ниже по его ноге к белоснежному носку, через ткань касаясь щиколотки, затем я сжал его ступни руками и закинул их себе на плечи. — Ты это серьёзно мне предложил или просто в перспективе? — почти шёпотом проговорил я, наклоняясь ниже и буквально прожигая его переносицу взглядом. — Я не хочу без тебя спать, — слишком откровенно выпалил он, и я улыбнулся: эти слова показались мне тогда приятнее любого признания в любви. — Палыч обидится, но, блядь… — выдохнул я, упираясь руками в постель и устраиваясь между его ног так, чтобы прижаться плотнее к нему пахом. — Соблазн слишком велик. — Если не понравится, — рвано сказал он, с трудом собирая слова от того, насколько близко мы были во всех смыслах, — ты можешь вернуться сюда. Я едва заметно улыбнулся, отбрасывая все мысли прочь. В тот миг стало неважно, где я останусь этой ночью и как долго мы заставляли бедного Палыча ждать нас на кухне соседнего дома. Он будто сгорал под моими пальцами, и превращать его дыхание в сбивчивые стоны стало для меня самым притягательным вызовом. Изгибы его тела хотелось запомнить до миллиметра, словно забыть хоть одну деталь было бы для меня самой большой потерей. Он был так близко, когда с трудом протискивался между его напряжёнными мышцами, что я чувствовал на себе ритм биения его сердца. Оно стучало так же бешено, как и моё. После короткой паузы я начал осторожно двигаться, а его руки блуждали по мне растерянно: то сжимали и тянули ближе, то будто пытались оттолкнуть. Колени подрагивали у моего лица, и я успокаивал их тихим, почти невнятным шёпотом, стараясь подготовить к следующему движению. Они повторялись всё чаще, переходя от бережных толчков к отчаянным. Я видел его глаза даже тогда, когда закрывал свои. Я снова и снова скользил носом по его шее, опустив его ноги к своим бёдрам, но продолжая придерживать их, пока сам утыкался лбом в матрас. От моих движений он дрожал у меня в руках. Каждый звук, срывающийся с его губ, обращался стоном, который он пытался сдерживать, и это только сильнее меня расшатывало. Покачивания бёдрами становились ударами, и от каждого у меня самого все мышцы напрягались. Если бы у этой близости вообще можно было определить цель, то она заключалась бы в том, чтобы держать его на грани. Ничто не давало мне такого чувства контроля, как видеть, что он почти срывается, и намеренно останавливать его в последний момент. Он повторял моё имя, словно прося продолжения, и при этом прекрасно понимал, что я делаю это нарочно, испытывая его терпение. Я выровнялся в спине, чуть возвышаясь над ним, и наши взгляды столкнулись среди этого безумия. Пальцы потянулись к его паху, обхватывая его и окончательно лишая сопротивления. Мне хотелось, чтоб он дошёл до пика первым, чтоб видеть его таким в состоянии аффекта. Казалось, именно так, без лишних мыслей в моей голове, я насладился бы его выплеском возбуждения сильнее. До обрыва в реальность, где я не успею испугаться, потому что сразу почувствую его вес, тепло, давление. Тело Мира накрывает меня, и вместе с ним возвращается ощущение границ, будто он буквально собирает меня обратно. А моя тень тянулась по его телу, такому напряжённому, взбудораженному, и ладонь проехалась по прессу вверх, неторопливо, собирая остатки его оргазма и растирая их по груди, пока не достиг плеча, надавливая и подтягивая его на себя. Снова раздался протяжный стон как сигнал к действию. Я сглотнул остатки терпения, хватая его за бёдра и вбиваясь ритмично, пока всё внутри меня самого не начало рваться. И в этот момент шум в голове просто исчез. Не взорвался, а обрубился, будто кто-то щёлкнул выключателем. На короткое, почти пугающее мгновение стало пусто и тихо. Ни мыслей. Ни страха. Ни вины. Только это ощущение — будто меня наконец отпустили. А потом всё вернулось. Рывком отпрял, выходя из него и изливаясь куда-то на его пах и живот, где будто на палитре перемешались доказательства нашего желания. Его живот втягивался при глубоких вдохах, а грудная клетка — наоборот, вздымалась. Я целовал его рёбра, успокаивая то ли его, то ли себя самого, а мысли настигали меня, догоняя, как бы быстро я ни бежал от них. От себя же. От того, насколько бесповоротно я влюбился в него. От этого чувства хотелось скулить, но не из-за боли. Из-за переизбытка всего. Меня переполняло до краёв, и дабы не расплескать это, я пытался не раскрывать своего рта. Лишь бы не сказать ему, не сдаться, не спугнуть. Кожа лоснилась под моими губами, провоцируя на поцелуи снова, но мне стоило набраться сил и оторваться от него.

***

Мы вышли из дома почти одновременно, будто по негласной договорённости не задерживаться ни на секунду дольше. Дождь уже стих, но воздух всё ещё был влажным, тяжёлым, и в этой сырости я вдруг остро почувствовал себя трезвым не телом, а головой. Слишком трезвым. Мир шёл рядом, чуть впереди, не касаясь меня, и от этого расстояния между нашими плечами почему-то становилось не легче, а наоборот. Я смотрел ему в спину и пытался привести мысли в порядок, собрать себя обратно. Так же, как он совсем недавно собирал меня своим весом, своим присутствием. Только теперь это не работало. Дорожка между домами была короткой, но каждый шаг отзывался внутри неприятным ощущением запоздалости, будто я опаздывал на что-то важное, хотя сам не мог понять, на что именно. Я машинально выпрямил спину, одёрнул толстовку, поймал себя на том, что пытаюсь выглядеть «нормально». Словно это могло что-то исправить. Чувство утраты контроля возвращалось медленно, не как паника, а как холод. Я больше не ощущал, где именно дал слабину: в теле, в словах, в согласии, которое так и не успел толком осмыслить. Будто кто-то украл у меня это право выбора. В кухне я заметил приоткрытое окно. Палыч ждал. Я знал это ещё до того, как мы вошли. Мы открыли дверь почти одновременно, и разговоры, запахи, движение внутри будто на секунду запнулись. Палыч стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Он не обернулся сразу — сделал ещё один круг ложкой, медленный, выверенный, и только потом скользнул по нам взглядом, не поворачивая головы до конца. — Ну что, — сказал он наконец, слишком спокойно, — наговорились? Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Мир ответил первым — ровно и чертовски вежливо, что немного меня удивило. — Извините, что заставили вас так долго дожидаться нас. Мы переглянулись с Миром. Он напрягся слишком резко, и я уже хотел спросить негромко, что с ним, но он прошёл к подоконнику. Будто сжался. Закрылся. — Вам… помощь нужна? — переключился я на Палыча, наблюдая, как он помешивает содержимое большой кастрюли. — Уже всё сделал, — ответил он и взял полотенце. Вытирал руки не торопясь, палец за пальцем, тщательно, будто этот порядок был важнее разговора. — Минут десять, и будет готово. — А где кот ваш? — поинтересовался я невзначай, беря со стола кусок порезанной моркови и закидывая его в рот. Я жевал с хрустом, украдкой наблюдая за Палычем. — Пропал Васька. На днях. Пошёл гулять — и не вернулся. — Жесть, — сказал я и замер, с трудом сглатывая кусок, внезапно ставший комом. — А вы искать его пробовали? — Нет. Он обычно сам возвращается. Бывает такое, — покачал он головой, хромая по небольшой кухне. Я с облегчением выдохнул и кивнул. — Вино будете домашнее? — спросил он, уже скрываясь за стенкой в зале. Я кивнул, но не успел ничего ответить, мельком взглянул на Мира и осёкся. Он стоял у окна, за которым клубились серые облака, и смотрел Палычу вслед с непривычным для него презрением, перемешанным с чем-то ещё. Они поссорились? Когда? — Мир, — тихо окликнул я его. Он тут же перевёл взгляд на меня и выражение лица мгновенно сменилось на привычное, мягкое; даже брови расслабились. — Я не буду, — сказал он громче меня. Я не сразу понял, к чему это, пока Палыч не напомнил о себе из зала, уже звеня бокалами: — Артур? — Нет, спасибо… Мне только алкоголя сейчас не хватало. Я почесал отросший затылок и последовал за хозяином дома в гостиную, где негромко работал телевизор. Мы с Миром уселись за стол в углу комнаты — за тот самый, за которым Палыч обычно ел один. Он пошёл за дополнительным стулом, а я тут же наклонился к Миру и прошептал: — Ты чего такой? Он не ответил сразу. Смотрел куда-то мимо меня, словно прислушивался к чему-то внутри себя. — Я пойду на кухню, — сказал он наконец. — Доготовлю суп сам. Палыч вернулся и поставил стул со скрежетом об пол, придвигая его к небольшому обеденному столу. — Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он и уселся на стул, потирая колено ладонью сквозь домашние штаны — так, как делал всегда. — Слабость, а так… — я пожал плечами, сидя напротив него, — в порядке. — Так и не вспомнил, что тогда с тобой стряслось? — Нет, не вспомнил. — Я верю тебе, — тихо сказал он, глядя мне в глаза слишком пристально, отчего я едва приподнял брови и слабо улыбнулся. — Мирослав сильно переживает за тебя. Ты не ссорься с ним. Он ведь как лучше хотел. — Да мы и не ссоримся вроде, — я отвёл взгляд, пытаясь понять, к чему он ведёт. — Вы о чём-то конкретном говорите? — Ну, — начал он, опуская закатанные до этого рукава рубашки по предплечьям. — Он из заботы хотел, чтобы ты в центр вернулся. Я поднял голову и, глядя ему в лицо, слушал это как какой-то секрет: он говорил слишком тихо, и отдельные слова терялись. — Чего он хотел? — слишком громко переспросил я, и мой голос перекрыл даже тихий бубнёж телевизора. — Просто пойми, — он накрыл моё расслабленное запястье, лежавшее на столе, своей ладонью, слегка наклоняясь вперёд и не отводя взгляда. — Он боится, что ты сорвёшься снова. Хотел, чтобы ты был поближе к нему. Шорох на кухне заставил меня отвлечься от его шёпота. Я чуть отпрянул, откидываясь лопатками на спинку стула и опуская взгляд. Мир вернулся, сел за диван и сообщил, что суп почти готов. Мы лишь кивнули. — Мир же не ест мясо… — внезапно вырвалось у меня. — Так рыба же не мясо, — усмехнулся Палыч. Мир коротко взглянул на него, едва приподнял брови и отвернулся к окну, но всё-таки ответил — отрешённо: — Рыба — тоже животное. Мы с Палычем обменялись взглядами. Он почесал затылок, и по его виду мне показалось, что ему стало неловко. — Я не голоден, в любом случае, — добавил Мир и натянуто улыбнулся нам. Я не узнавал его, и это начинало меня напрягать. Может, он уже передумал приглашать меня к себе даже на ночь? Может, понял, что я из себя представляю. В общем-то — ничего. От переизбытка мыслей, проносившихся в голове, я даже не заметил, как прошло время и уху поставили передо мной в глубокой тарелке. Держа ложку в пальцах, я разглядывал, как филе рыбы всплывает на поверхности прозрачного бульона, уже не испытывая ни малейшего голода. К горлу подступал ком. Палыч говорил без умолку, а я ел, не чувствуя вкуса, и поглядывал на Мира, снова и снова замечая, что не понимаю, что с ним происходит. Он сидел отрешённо, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону окна, будто там было что-то важнее нашего разговора. Его светлые волосы поблёскивали, когда солнце вышло из-за туч после дождя, и я заметил, как на мгновение вспыхнул его взгляд, когда он посмотрел мне в глаза. Он сидел на краю, между нами, и пока Палыч напротив увлечённо описывал размер выловленной рыбы на последней вылазке, я коснулся носком ноги Мира под столом, скорее чтобы убедиться, что он здесь. Он наконец обратил на меня внимание, но я не понимал, что видел в его глазах: то ли обиду на меня за что-то, то ли нечто другое. Это неведение тревожило. — Ты почти не ешь, — сказал Палыч, глянув на Мира поверх края своей тарелки. Голос у него был ровный, даже доброжелательный, но в этом спокойствии чувствовалось что-то нарочитое. — Винегрет ведь без мяса. — Я не голоден. — Странно, — он отложил ложку. — Обычно ты более собранный. Особенно когда переживаешь за кого-то. Я замер с ложкой на полпути ко рту. Слова будто зацепили меня за что-то внутри, но я не сразу понял за что именно. Мир медленно повернул голову. Посмотрел на Палыча уже в открытую. — Вы сейчас о чём? — спросил он тихо. — Да ни о чём особенном, — пожал плечами Палыч. — Просто думаю вслух. Ты ведь врач. Привык разбирать ситуации. Искать причины. Делать выводы. — Делать выводы — не значит додумывать, — ответил Мир так же тихо. Повисла пауза. Я чувствовал её физически — как давление в ушах, как лёгкую тошноту. — Мир, — неуверенно вмешался я, — ты чего? Он посмотрел на меня. На секунду, но дольше обычного. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни злости. Было что-то другое. Осторожность. — Ничего, — сказал он. — Просто слушаю. — Вот и слушай, — мягко продолжил Палыч, снова обращаясь к нему. — Я ведь не враг тебе. Мне тоже важно, чтобы Артур был в порядке. Слово «в порядке» прозвучало так, будто означало что-то вполне конкретное. — В порядке — это как? — спросил Мир. — Это значит, «по-вашему»? Палыч чуть прищурился, словно выбирая, насколько далеко можно зайти. — Это значит — не лгать себе, — сказал он. — И не ждать, что другие будут верить на слово, если ты сам в себе не уверен. Я почувствовал, как внутри меня что-то неприятно ёкнуло. — Вы сейчас… — начал я, но Палыч поднял ладонь, останавливая. — Я не обвиняю тебя, Артур. Ни в коем случае, — сказал он и снова посмотрел мне прямо в глаза. — Я просто понимаю, как это бывает. Когда сам не знаешь, где правда, а где — удобная версия. Мир резко отодвинул стул. Не громко, а наоборот, слишком аккуратно. — Вот это уже лишнее, — сказал он. — Почему? — спокойно отозвался Палыч. — Ты же сам хотел разобраться. Хотел понять, что с ним произошло. Я перевёл взгляд с одного на другого, чувствуя, как почва под ногами становится мягче, будто я ступаю в грязь. — Ты… хотел? — спросил я у Мира, почти шёпотом. Он посмотрел на меня снова. На этот раз с явным усилием. — Я хотел помочь, — сказал он. — Мы с Аланом хотим тебе помочь. — Какое отношение к Артуру имеет этот… парень? — выдавил Палыч последнее слово так, что стало ясно: назвать его иначе он просто сдержался. — Ты теперь везде будешь адвоката с собой водить? — Он не просто адвокат. Он — друг, — сказал Мир, сжав зубы. Они уставились друг на друга так, будто вот-вот кто-то повысит голос, окончательно переводя напряжённый диалог в открытый конфликт. — И много у тебя таких друзей? — Палыч приподнял брови и двусмысленно улыбнулся. — Ты их всех у себя в квартире на ночь оставляешь или только этого? — Хватит, может?! — вырвалось у меня, но они даже не посмотрели в мою сторону. — Вы за мной следите? — прорычал Мир, чуть опуская подбородок и глядя на него исподлобья. Таким я его ещё никогда не видел. — Боже упаси, — негромко рассмеялся Палыч. — Он сам обмолвился. — Что за бред вы несёте? — Мир резко поднялся из-за стола; вилка с гулом сорвалась с края и упала на пол. — Вы ведь сами… — Мирослав, — перебил его Палыч, повысив голос, — я беспокоюсь об Артуре. Сейчас не время для ваших любовных перипетий! Не играй с ним в эти игры! Он поднялся тоже. — Где ты вообще встретил этого паренька, расскажешь? Они оказались нос к носу, как злые псы, которые ещё секунду назад могли разойтись, но уже собирались сцепиться. — Это я его встретил, — встрял я, и Палыч тут же слишком резко повернул голову в мою сторону. — Это студент вашего друга из Москвы. Все замолчали. И это молчание оказалось громче любых слов. Палыч сел обратно, будто теряя центр тяжести, и тихо откинулся на спинку стула. — В любом случае, — сказал он почти ласково, — мы все тут хотим как лучше. Просто по-разному понимаем, что это значит. Я опустил взгляд в тарелку. Прозрачный бульон уже остыл. Рыба лежала на дне, неподвижная. Шаги Мира заставили меня взглянуть ему вслед. Я поднялся и тут же ринулся за ним, а Палыч продолжил доедать суп, стуча ложкой о дно тарелки. Мы вышли в коридор. Мир опирался рукой о стену, уже натянув куртку и засовывая ноги в белые кроссовки, а я застыл рядом, не зная толком, зачем вообще погнался за ним. — Ты реально веришь в этот бред? — негромко сказал он, приближаясь ко мне и оказываясь слишком близко. Я слышал каждый микрошорох его куртки, даже когда он просто дышал. Учащённо. Будто до этого бежал кросс. — Я ни черта не понимаю, — честно ответил я так же тихо. — Что между вами произошло за эти дни? — Не могу говорить с тобой об этом здесь. Поехали. — Ты хочешь, чтобы я был на коротком поводке, потому что ты мне не доверяешь? — Ч… что?! — вырвалось у Мира громче, чем он, кажется, хотел. Его тёмные брови за секунду напряглись. — Я тебе не доверяю?! Это ведь я притащил Алана, чтобы вытащить тебя оттуда! — Разве? — я наклонил голову набок и попытался считать его эмоции, но ни черта не выходило. Страх внутри меня самого мешал быть рациональным. — Чушь какая-то, — через нервную усмешку проговорил он, сжимая пальцами переносицу. — Я без тебя не уйду, — отрезал Мир, скрестив руки на груди. — Алан реально с тобой ночует? — Артур… — он будто не поверил своим ушам. Улыбка не сходила с его лица, лишь переламывалась смехом. Он покачал головой, развернулся и сделал шаг к двери. Я застыл на месте, опираясь спиной о стену. Меня переполняла усталость — и физическая, и моральная. Хотелось просто уйти в комнату, закрыться и уснуть на сутки. — Собирайся. Я жду тебя в машине, — сказал Мир, открывая входную дверь. Свет с улицы подсветил его светлые волосы сильнее обычного. — В какой машине? — обессиленно поднял я на него глаза. — Алан ждёт нас в моей, — фыркнул он, показывая на свой телефон. — Написал мне. Сказал: «Поехали, тройничок замутим», блядь. Он не ждал моего ответа. Дверь за ним звонко захлопнулась, отзываясь в висках глухим ударом, словно колокол в пустом храме, от которого ещё долго звенело внутри. Я в тот же миг почувствовал себя глупо. Моё эмоциональное неравновесие выматывало. Почему я вообще усомнился в нём? Он ведь каждый день ко мне приходил, уговорил Алана помочь… Они и правда хотели снова сослать меня в центр? Ноги слушались всё хуже. Я остановился в дверном проёме, ведущем в гостиную, и посмотрел на спину Палыча, который неспешно доедал суп. Он выглядел на удивление спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что кричал. Как он мог быть таким уравновешенным после ссоры с Миром? Или для них это было не впервые? — Вы не сильно обидитесь, если я с Миром поеду к нему на ночь? Он сам не свой, — начал я, потирая затылок. Палыч медленно повернул голову набок, и я увидел его невозмутимый, почти отстранённый профиль. — Артур, я не в силах тебе что-то запрещать. Но тебе нужно отдыхать. Ты же понимаешь, что сейчас совсем не время для любовных перипетий? Ты слаб. — Никаких перипетий, — попытался я его успокоить, проходя по комнате, чтобы оказаться в поле его зрения. — Он просто устал, наверняка. — Я беспокоюсь за тебя, — тихо добавил он. Я не умел выражать теплоту по отношению к старшим. Отец никогда меня не обнимал, не хвалил, и вместо того, чтобы хотя бы пожать Палычу руку в знак благодарности за его заботу, я лишь выдавил жалкое: «Спасибо вам, всё будет хорошо», — и ушёл. Я прошёл по брусчатой дорожке к калитке прямо в домашнем, в которое переоделся после секса, толкнул низкую дверцу и остановился у серой машины. Алан, весь в чёрном, сидел за рулём. При виде меня он перестал говорить с Миром и тут же вышел из салона. — Привет, — протянул он, улыбаясь, и я не удержался — усмехнулся в ответ. Мы обнялись. Не неловко и не на секунду, а сразу, по-настоящему. В последний раз я так по-дружески сгребал в объятия Саню, но с Аланом было иначе: он держал крепко, спокойно, без суеты, и я вдруг поймал себя на мысли, что в этих руках можно просто постоять и не объяснять ничего. Он обнимал так, будто проверял, жив ли я ещё. И в какой-то момент мне показалось, что обнимают больше меня, чем я. — Ну, как ты? — спросил он, похлопав меня по спине. — Да ничего, — дёрнул я плечом, — нормально. Алан чуть шире улыбнулся, показывая передний ряд зубов, и я поймал себя на мысли, что редко видел его таким. Он стоял в одном свитере, плотно облепившем шею, и я похлопал его по плечу, кивая в сторону машины. — Садись в тачку, холодно. — Я за рулём? — спросил он громче и взглянул на Мира, который сидел на переднем, недовольный, даже слегка обиженный. Он лишь молча качнул головой в ответ. Я запрыгнул на заднее и хлопнул Мира по плечу, сталкиваясь с ним взглядом, когда он повернулся. Без слов показал ему взглядом на место рядом с собой. Он чуть нахмурил брови, отвернулся и через пару секунд вышел из машины, чтобы пересесть ко мне. Дверь захлопнулась. Мир сидел у самого окна, скрестив руки на груди и почти утыкаясь носом в стекло, лишь бы не смотреть на меня. Я терпеливо ждал, пока он остынет, устало укладывая голову ему на колени и подгибая одну ногу в колене, чтобы закинуть её, в чёрном носке, на мягкую обивку сидений. Я ощущал себя слишком высоким, ведь едва мог вытянуться вдоль кресел. — В общем, — начал Алан, натягивая на глаза тёмные очки и опираясь локтями о руль, — я был в участке. Не с заявлением, не панику поднимать. Просто зафиксировать кое-что, пока это ещё можно зафиксировать. Он говорил ровно, будто пересказывал чужой сон. Машина всё ещё стояла на месте, двигатель работал вполсилы, и этот ровный гул почему-то усиливал ощущение нереальности. — Я сказал им прямо, что история с передозировкой не складывается, — продолжил он. — Ни по анализам, ни по таймингу, ни по тому, как всё было оформлено. И что в таком виде дело нельзя закрывать, не проверив главврача. Я медленно поднял голову с колен Мира. — Главврача? — переспросил я, сам не узнав своего голоса. Алан кивнул, не оборачиваясь. — Его. Как минимум — как фигуранта, который имел доступ, полномочия и мотив замять всё красиво. Я не утверждал, что он что-то сделал. Я сказал, что его участие невозможно исключить. Мир чуть качнул головой, подтверждая каждое слово. — И что они? — спросил он. — Сначала стандартное, — пожал плечами Алан. — «У вас есть доказательства?» А потом — «Что именно вы готовы предоставить?» Я выпрямился окончательно, убрав ноги с сидений. Сердце билось где-то в горле. Алан наконец обернулся. Посмотрел сначала на Мира, потом на меня. — Им нужно всё, что подтверждает, что ситуация была искусственно оформлена как рецидив, — сказал он. — Бумаги, подписи, записи, несостыковки. Он загибал пальцы, будто считал: — Выписки до и после; Кто и когда подписывал перевод; — Результаты анализов с датами. — Кто первым поставил формулировку «рецидив». — И главное — кто дал указание не ждать повторных анализов. В машине стало слишком тихо. — Это… — я сглотнул. — Это всё есть? Мир не ответил. Ответил Алан. — Частично. Он сделал паузу. — А частично — либо потеряно, либо «не сохранилось». Как обычно. Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. — Теперь, — сказал Алан спокойно, — им нужно основание открыть проверку. А это значит показания. Не эмоции. Не догадки. А твои слова, Артур. Я резко вдохнул. — Мои? — Да, — кивнул он. — Когда ты последний раз видел его до потери сознания. Что он говорил. Кто был рядом. И главное — что ты сам помнишь и чего не помнишь. Я усмехнулся коротко и пусто. — Я ни черта не помню. — Вот именно, — мягко сказал Алан. — Это тоже показание.Я перевёл взгляд на Мира. Он смотрел вперёд, в лобовое стекло, и лишь на секунду повернулся ко мне. — Я не хотел тебя сразу шокировать этими подозрениями, — сказал он тихо. — Но решать будешь ты — верить в эту версию или нет. Показания дать всё равно придётся. Не против Иннокентия Павловича — за себя самого. — Вы гоните… Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как внутри снова что-то рассыпается — не резко, а медленно, как трескающийся лёд. Если главврач — под вопросом, если больница — не место спасения, если даже собственная память — не опора, то во что вообще мне теперь верить? — Ты знаешь, что он сказал? — продолжил Мир, обращаясь к Алану. — Что? — тот завёл двигатель, трогаясь с места по лужам. — Что знает, что ты ночевал у меня в квартире. С намёком на то, что мы трахаемся. Алан медленно повернул голову. Я увидел профиль его лица, ровную линию носа. Прозвучало совсем низкое: — Что?.. — Сказал, ты где-то проговорился об этом. — Шутишь? Он за твоим домом следит? — добавил Алан, приподнимая брови и возвращая внимание к дороге, тщетно пытаясь объехать ямы. — Он что, знает, что вы… — Знает, — кивнул Мир и отвернулся к окну. — Как мальчика меня отчитал. Якобы я играться вздумал в любовные игры. Будто проблема — это я. Будучи всего лишь свидетелем их разговора, я окончательно поник, ощущая себя настолько глупо, что захотелось провалиться сквозь землю. Я сам отодвинулся от Мира и уткнулся в окно, которое время от времени по дороге к его дому протирал пальцем. — Он как раз такой твоей реакции и ожидал, Мир, — негромко сказал Алан, ускоряясь сразу, как только мы выехали на асфальтированную дорогу. — Артур. Я лишь промычал, откликаясь на своё имя, и слегка повернул голову, но увидел только его тёмный затылок за спинкой водительского кресла. — Ты и сам поймёшь, на чьей стороне правда, если просто начнёшь замечать детали. Я скажу лишь одно, — он потёр подбородок и после короткой паузы добавил: — Если бы не Мир, ты бы уже целовал потолок своей комнаты в рехабе. Я молча перевёл взгляд на Мира, который сидел, повернувшись к окну. Мне захотелось коснуться его, но тело словно сковало. Мне было сложно разделить их подозрения. Какой из Палыча доктор-маньяк? Всё это казалось какой-то ошибкой. Они явно пошли по ложному следу, но ни доказывать что-то, ни отрицать у меня не было моральных сил. Этот день оказался слишком сложным для ещё слабого меня. Меня быстро вырубило, и лишь краем уха я услышал их разговоры о Лизе, которая, как оказалось, загремела в скорую с каким-то приступом. Не скажу, что мне было всё равно, но в тот момент я думал только о Палыче, о том, насколько же они ошибаются в нём. Он оказался для меня тем, кто сделал для моего блага больше, чем собственный отец. Чем я сам. Он ведь никогда не был против Мира или против меня. Он всегда поддерживал. Зачем ему накачивать меня? В этом бреду я погружался в сон всё глубже, и даже когда послышался хлопок дверью, я не нашёл в себе сил очнуться. Лёг набок на задних сидениях и окончательно сдался, обнимая самого себя обеими руками, словно замерзал, хотя было довольно тепло. Меня разбудил холодный поток ветра и силуэт Мира, который открыл передо мной дверь и мягко сказал: — Пойдём, дома выспишься. Я приподнялся на локоть, понимая, что остался один в тени салона его тачки. Вылез на улицу, оглядываясь в поисках Алана, но не успел ничего спросить, как Мир заблокировал машину, пошёл к подъезду, который был в шаге от нас, и сказал: — Он поехал в Москву. Ему кто-то позвонил, там какие-то проблемы. Качнув головой, я дождался, пока он войдёт первым, и направился вслед за ним, словно тень. Побрёл по ступенькам вверх, не сводя глаз с его ног, со спины, пока он вставлял ключ в замочную скважину, и с того, как скидывал куртку с плеч. Повесил её на крючок и посмотрел на меня, замершего на пороге. — Ну и чего ты? — спросил он не требовательно, а как-то заботливо. От того обозлённого Мира и следа не осталось. Среди этих стен он вновь становился собой, а я снова становился виноватым перед ним. Я опять превращался в проблему. В того, кто сомневаться в нём не должен был, а почему-то усомнился. — Хуй знает, что со мной, — искренне выдавил из себя я. — Ты прости. Я херню сморозил там, у Палыча. — Заходи, ну же, — он на секунду напряг брови, а дверь за мной так и осталась приоткрытой, будто пугала его самой возможностью, что я могу уйти прямо сейчас. — Мне, наверное, не стоило к тебе ехать. Я как ёбаный ребёнок из рук в руки бегу по зову, — слова выходили глухо, будто я говорил их сквозь сжатые зубы, и я только начал отступать, как Мир резко сократил расстояние, протягивая руки и беря моё лицо в ладони. — Останься. Его взгляд прошил меня насквозь. Я молча ловил отголоски его шёпота в голове и понимал, что мне не хватит смелости оттолкнуть его сейчас. — Я был на грани, чтобы просто не выкрасть тебя из той гнилой больницы, — продолжил он ещё тише, и я перестал дышать, лишь бы не упустить ни одного слова. — Я не знаю, как дальше работать и быть врачом после всего, что увидел. Они все грёбанные монстры. Я коснулся его лица, ощущая тепло его кожи под пальцами, медленно прокатившись большим пальцем по впалой щеке, и меня накрыло желанием вспрянуть, взлететь, раскидать всех, кто заставил его чувствовать боль, грусть или хотя бы тень печали. — Нужно было выкрасть, — прошептал я почти в его губы, приближаясь так близко, что ощущал его дыхание, но всё ещё не касаясь. Я уловил, как он улыбнулся, и накрыл его светлый затылок ладонью. — Дай мне самому в этом разобраться. Хорошо? — Ты не понимаешь, что они… — Мир. — Голос сел, стал ниже, чем я ожидал от себя. Наши взгляды столкнулись, и я утонул в его карих радужках, не в силах сфокусироваться на зрачках. — Я услышал тебя. Я тебе верю. Слышишь? Он слабо кивнул, не убирая рук с моего лица, будто боялся, что я исчезну. — Доверься мне тоже. Дай мне шанс. — Я люблю тебя. Воздух застрял в лёгких, будто мне чем-то сдавили горло. Я не мог ни ответить, ни выдохнуть. Мир поцеловал мои губы коротко, проверяюще, как будто убеждался, что я всё ещё здесь. Потом снова. И ещё. Я понял, что дышу, только когда воздух начал входить рывками. Я прижался к его рту своим, крепко сжимая затылок, ощущая под ладонью напряжение его шеи, будто уже не смог бы отпустить. Его слова будто пронзили меня стрелами, но боль от них была слишком приятной. Я не мог расслабить мышцы ни на секунду. Держал его крепче, чем когда-либо, и целовал так, будто от этого зависела моя жизнь. Сердце колотилось от переизбытка чувств, отдаваясь в висках и горле, как задыхающаяся рыба в сетях, которую только что вытащили из глубины. Что бы там ни было, я хотел докопаться до правды. Я твёрдо решил: это конец моей слабости. Больше никто не станет меня спасать. Я сам вытащу себя из этого омута.