Вытащи меня из омута

То, что цвело и любило петь,

стало тем, что нельзя терпеть

без состраданья – не к их судьбе,

но к самому себе.

Горячая вода стекала по шее, плечам, груди, постепенно прогревая тело и укутывая в пьянящее тепло. Его чёртов душ мне нравился больше, чем даже его кровать. Я переключил режим и потоки из лейки стали мягче, щадяще обволакивая, будто давая короткую передышку. Но надолго ли. Я пытался сбрить щетину его электробритвой, вслепую щёлкая кнопки, пока не услышал шаги за дверью и не высунулся из нагретой ванной. — Мир, — негромко сказал я. Он остановился у кухни с чашкой кофе, посмотрел на меня сонно и зашёл внутрь, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул переключатель, вытяжка зашумела где-то под потолком. Я удивлённо поднял голову, всё ещё держа бритву в руке, и вдруг почувствовал себя диким, будто до этого жил в лесу. Мир скользнул взглядом по моему торсу, по боксёрам, и снова посмотрел в лицо. — Ну что, с кнопками не подружился? — улыбнулся он, отпивая из чашки. — Я нажимал, но… Я не успел договорить. Он просто поправил насадку, и бритва тут же послушно зажужжала. — С моторчиками у тебя вообще не очень, да? Я усмехнулся. Мир поставил чашку на раковину, опёрся о край поясницей и мягко подтянул меня ближе за плечи. Взял мой подбородок, повернул голову и провёл бритвой по щеке, раз, второй. Я следил за ним краем глаза. Он отвечал короткими взглядами, заканчивая с одной стороной, потом с другой, переходя к подбородку. Мои пальцы сами зарылись в его короткие светлые волосы. Я разглядывал тёмные корни, уже заметные у лба. — Давно ты покрасил волосы в этот… суицидально-белый? — Год, — ответил он. — Обесцвечиваю, потом срезаю и снова. Он приподнял моё лицо, аккуратно проходясь бритвой по шее. Свет над зеркалом слепил, я прикрыл глаза и расслабился. — А фотки с натуральным цветом есть? — Конечно есть. Я всё-таки жил до этого лет двадцать пять, — улыбнулся он. — Готово. — И где ещё меня побреешь? — приподнял я бровь. Жужжание машинки стихло, и я приблизился к его лицу. Мир хмыкнул, пытаясь выглядеть серьёзно, но я чувствовал, как его тянет ко мне. — Мне надо к Лизе съездить, — сказал он, явно пытаясь сменить тему. Я обвил руками его шею, заставляя посмотреть на меня. — Я сам съезжу. — Артур, тебя туда не пустят. — Придумаю что-нибудь, — ответил я, затыкая его рваным поцелуем. Он попытался возразить, сжимая мои предплечья, а я упрямо добавил: — Поезжай к родителям. Отдохни. — Ты в окно к ней не полезешь ведь? — Если надо — полезу. Я всё, что ты рассказывал ночью, помню. Я направление разговора понимаю, — говорил я негромко в его рот, поцелуями двигаясь по его подбородку вниз по изгибу шеи. — Плюс, она мне явно больше доверяет. Его руки оказались у меня на груди, а мои губы — на его плече, где меня встретила мешающая ткань домашней футболки. Хотелось прогрызать путь к его телу, но я лишь отёрся носом о хлопок, вдыхая его естественный запах без одеколона. — Можно я кое-что спрошу? — сказал он тише. — Просто из любопытства. Я выпрямился и кивнул. — Ты спал с кем-то из центра? — Спал, — ответил я без колебаний. Мир отвёл взгляд не сразу, и добавил коротко: — Понял. — Я бы повторил. Мир в недоумении глянул на меня, чуть скривился, и потянулся к чашке снова, будто топил в ней неловкость момента. — Я вообще-то про тебя. — Блядь, — сказал он в кружку и тут же улыбнулся. — Ты думал, я с Лизой спал? — Как ты угадал? — Нет. Ни с кем. Только с тобой. — Ладно. Просто стало интересно, — пожал он плечами и попытался отстраниться, но я преградил ему путь собой. — А ты? Были интрижки между бывшим и мной? — У меня не бывает интрижек, — ответил он сразу. — Мне не нужен просто секс. — А тогда, со мной в центре… — Я не твоё тело хотел, — перебил он. — Я тебя хотел. Мне не хватало слов, и я просто прижался к его губам, втягивая его в тягучий поцелуй, который должен был сказать за меня всё. Его язык на моём выключал мне мозг, впрочем, тот и без того редко работал на полную. Наши пальцы касались лиц друг друга, тела сближались, сокращая и без того ничтожное расстояние. Я развернул его к двери спиной, толкнув её рукой, и Мир послушно шагнул назад. Босые ступни скользили по линолеуму, руки держались за мою шею, как за якорь. Я вёл его, почти не глядя, в ближайшую комнату, ею оказалась гостиная. Мне нравилось возвращаться к себе прежнему. Я позволял себе это вслепую, не сдерживаясь, не пытаясь быть аккуратнее, тише, правильнее. Я нажал на его плечи, усаживая на диван. Мир откинулся назад и посмотрел на меня, закинув локти на спинку. Он выглядел вызывающе расслабленным. Солнечный свет бил из окна, и моя кожа, всё ещё влажная после душа, будто ловила лучи. Я опустился на ковёр у его ног, положил ладони на его колени и скользнул пальцами под спортивные шорты. Мир лишь едва улыбнулся уголком рта, ни единой мышцы не напряг, полностью доверяясь мне. Лучи света освещали одну сторону его лица, подчёркивая каждую линию, и мне было трудно отвести взгляд от него. Почти невозможно. — Покажи свои старые фотки. На странице ВКонтакте у тебя ничего не нашёл, — сказал я, выцепив телефон из кармана его шортов и передавая ему. Мир взял айфон, подпёр переносицу кулаком и пролистал галерею. Я положил подбородок ему на колено, лениво разглядывая его расслабленный, худой живот, приподнимая пальцем край футболки. Если бы мог, то забрался бы под неё и остался там, в его запахе. — С выпускного есть альбом, — сказал он и повернул экран ко мне. Я отвлёкся от его тела и посмотрел на фотографию. Тот же он и совсем другой. Улыбчивый, с прищуром в глазах, с тёмными волосами и лёгкостью, которой сейчас в нём не было. Он выглядел счастливым, и я невольно улыбнулся. — Слушай, — сказал я, облизывая пересохшие губы, — белые волосы тебе возраста прибавляют. — Я знаю, — коротко кивнул он и свайпнул влево. На следующем снимке он стоял с каким-то парнем, с лентой выпускника, в рубашке и брюках. В носу что-то блеснуло. — У тебя был пирсинг? — я подался ближе к экрану. — Тут ты выглядишь… дерзко. — Я тогда был беззаботным, — пожал он плечами. — Хотел самовыражаться, кричать о себе. А потом голос сорвал. Он убрал телефон и заблокировал экран. Наши взгляды встретились. — Как это — сорвал? Мир замолчал. Его взгляд ушёл куда-то мимо меня, будто он смотрел сквозь стену или внутрь себя. Я не торопил, а просто ждал. — Меня в универе погасили, — наконец сказал он, возвращая взгляд ко мне. — В школе мне нравился один парень. Я признался ему в одиннадцатом. Подумал, что терять нечего. — И он?.. — Высмеял меня, — сказал он. — Я не ждал ничего другого, но мне почему-то было важно это сказать. Он коротко усмехнулся, и тут же опустил уголки губ, повернув голову набок. Солнечный свет резанул по глазам, и ему пришлось прищуриться. — Мы потом в один и тот же ВУЗ поступили. По стечению обстоятельств. — Он растрепался о тебе? — спросил я тихо. Мир покачал головой. — Нет. Он больше ничего не добавил. Просто оборвал себя. — Я не хочу выглядеть жалким в твоих глазах. — Эй, — почти шёпотом сказал я, поднимаясь на колени и упираясь руками по обе стороны от его бёдер. Он снова посмотрел на меня. — Я уже досмотрел тебя до конца. И не важно, что было в середине. Я и так вижу, как это красиво. — Именно потому, что я не рассказываю, каким жалким я был… — начал он. Я не дал ему закончить. Потянул за лицо, заставляя оторваться от спинки дивана и наклониться ко мне. — Нет. Не поэтому. Будь ты забитым, запуганным, замкнутым, я бы всё равно не смог отвести от тебя взгляд. Я упёрся лбом в его лоб, пальцами зарываясь в волосы на затылке. — Ты правда думаешь, меня в тебе привлекли уверенность и зрелость? — Разве нет? — Нет, — усмехнулся я, переводя взгляд с одного его глаза на другой, будто выискивая различия. — Ты же медик. Ты должен знать, что химия между людьми зарождается из-за набора факторов. — С точки зрения медицины всё начинается с тела, — сказал он негромко. — Даже раньше, чем с мыслей. С запаха, голоса, мимики, движений. Он говорил ровно, будто держался за эти слова. — Это проходит через лимбическую систему. Эмоции. Выживание. — А дальше? — Если совпадение удачное, запускается каскад, — продолжил он, не поднимая на меня взгляда. — Дофамин — интерес, фокус. Норадреналин — возбуждение. Окситоцин и вазопрессин — когда становится безопасно. Серотонин может падать. Он говорил легко, по наитию, а я смотрел на его губы и думал о том, как странно: всё, что казалось мне личным и необъяснимым, давно разложили по полкам и описали в книгах. — И где во всём этом социальная значимость? — спросил я. — Суть ведь в тебе самом. Я положил ладонь ему на грудь, по центру, не отводя взгляда. — Ты тут. Он вдохнул глубже и на мгновение задержал дыхание. — Не там, — добавил я, кивнув на его голову. — Там твои загоны. Мир сглотнул. Я впервые видел его таким, не физически уязвимым, а внутренне. Взгляд изменился, будто в нём что-то дрогнуло и оголилось. — Мы в разных группах учились, — начал он, опуская глаза. — Он сделал вид, что я ему тоже нравлюсь. Мы переписывались. Он замолчал на секунду, будто решая, стоит ли продолжать. — А потом наш диалог из ICQ слили в группе «Послушано» нашего универа. И фотки тоже. — Вот же мразь… — вырвалось у меня. И на секунду стало противно от самой мысли, что такие люди вообще ходят по земле. Я поймал себя на глупом, бессильном желании оказаться рядом с ним тогда, вместо того ублюдка. Но в тот момент я где-то доживал свою нормальную жизнь с мамой. До того, как её не стало. — Я закрылся в себе с тех пор, — сказал Мир. Он запнулся, сглатывая ком в горле. — Потом встретил Егора. Лучшего друга, — он едва заметно приподнял плечи, будто позволяя себе выдохнуть. — И как-то… тише стало. Все будто забыли. А я — нет. Мир замолчал. Его последняя фраза повисла между нами. Я не стал заполнять тишину. Только медленно провёл большим пальцем по его груди, ощущая под кожей ровное, чуть ускоренное биение сердца. — Знаешь, — сказал я тихо, — то, что ты это помнишь, не делает тебя слабым. Это делает тебя живым. Он поднял на меня взгляд — настороженный, словно ждал продолжения удара. — Тебя предали в момент, когда ты был уязвимым, — продолжил я. — Любой бы после этого закрылся. И любой бы потом долго проверял мир на безопасность. Я потянулся к его лицу, коснувшись губами его подбородка — не целуя, просто оставаясь там. — Я не вижу в тебе «того жалкого». Я вижу человека, которого тогда сломали, но который всё равно остался мягким. Пришлось чуть отстраниться, чтобы он смотрел на меня. — И знаешь, что в этом самое страшное и самое ценное? Ты не озлобился. Ты не стал таким, как он. Мир выдохнул неровно. Я почувствовал, как напряжение в его теле медленно отпускает. — Ты имеешь право помнить, — сказал я уже спокойнее. — И имеешь право быть здесь. Сейчас. Со мной. Не доказывая, что ты лучше. Ты уже достаточный. Он обнял меня за шею, расслабленно наклонив голову набок, скользнул взглядом по моему лицу. — Артур, — как-то по-особенному произнёс он моё имя, и оно в тот момент мне даже начало нравиться. — Ты какой-то… Будто алмаз среди камней. Ты стал таким вопреки всему. — Или благодаря себе, — ответил я. — Бери пример с меня. Хоть в чём-то. И будь собой. Он наконец улыбнулся так же устало, но с тем самым задором, который я видел на фотографии с выпускного. Я на секунду представил его с натуральным цветом волос и не сводил с них взгляда. Провёл ладонью, растрепал короткие пряди и задержался на затылке, наклоняя его ближе к себе и целуя мягкие губы. Мне хотелось защитить его ото всех. Не из ревности, но из почти физической потребности оградить от злобы и всего грубого в этом мире, чего в нём самом не было. В нём было слишком много правды и смелости. Трус не пошёл бы против системы. Трус не оказался бы рядом со мной. Мир забрался ко мне на колени, упираясь руками в диван по обе стороны от моей головы, и поцеловал глубже. Его язык был горячим, будто внутри него и правда горел огонь. Мои ладони сами скользнули под его футболку, проходясь по знакомым изгибам спины, так, словно я касался его впервые. Его тяжесть на моих коленях была до странного знакомой. Как и его дыхание у самого рта. Он иногда приоткрывал глаза, будто проверяя, происходит ли это на самом деле. Я делал то же самое, ведь поверить в его реальность всё ещё было сложно. Когда я накрыл ладонями его грудь под тканью, он чуть отпрянул и посмотрел на меня исподлобья, так, что внутри что-то резко щёлкнуло. Захотелось снять с него всё, дотронуться везде, почувствовать его таким же заведённым, как я сам. Я сжал пальцами его рёбра и впился в шею поцелуем. Он выдохнул шумно, вцепляясь в мои плечи. И в ту же секунду по ушам резанул дверной звонок. Противный писк. Я возненавидел его сразу — за то, что заставил отпустить. Мир поднялся с моих коленей. Даже когда он отстранился, тепло всё ещё оставалось на мне — в ладонях, на бёдрах. Я машинально коснулся губ костяшками, будто собирая остаток поцелуя, и пошёл обратно в ванную. Кого бы там ни принесло, встречать его лучше было одетым. Я натянул джинсы, застёгивая ширинку на ощупь, и замер у приоткрытой двери. Из коридора донёсся мужской голос. Незнакомый. Мир открыл дверь. Я накинул футболку на уже сухое тело и повесил полотенце на сушилку, изогнутую трубой, похожую на змею у стены. Потом тихо толкнул дверь и вышел. У входа стояли кроссовки, и я сделал по ним вывод, что это пришёл его друг, ведь слишком они выглядели современно для гостя постарше. Я уже собирался отступить, не мешать разговору, но услышал своё имя и остался. — …и прямо из больницы я поехал с ними, — говорил Мир, сидя на краю столешницы. — Артура хотел забрать именно Палыч. И если бы я просто отпустил их, чёрт знает, чем бы это закончилось. Незнакомый парень стоял у окна и гладил кота, который тёрся о горшок с кактусом с таким видом, будто перспектива уколоться его не волновала. — Ты правильно сделал, — сказал он. Он заметил меня не сразу. Кивнул, и только потом произнёс негромко: — Привет. — Привет, — ответил я и невольно посмотрел на Мира, ожидая — попросит ли он меня выйти. — Это Артур, — сказал Мир. — Тот самый. «Тот самый». Я усмехнулся, ведь когда-то так и подписывался в соцсетях. Протянул руку, и он пожал её уверенно. — Егор. Приятно. — Взаимно, — коротко кивнул я и встал у столешницы рядом с Миром. Почему-то в тот момент мне было необходимо чувствовать его присутствие хотя бы плечом. Егор едва заметно улыбнулся, не отводя от нас взгляда, не оценивающе, скорее изучающе. Его внимание не давило. Черты лица мягкие, без резкой угловатости: ровный нос, спокойная линия губ, взгляд приглушённый, не агрессивный. Глаза чуть уставшие или задумчивые, не пустые, а будто обращённые внутрь. Он выглядел сдержанным и немного отстранённым, как тот, кто больше слушает, чем говорит. Я бы назвал его типичным представителем прохладного города: серых дворов, дождя, бетона. Светлая бейсболка, джинсы, бордовая толстовка с капюшоном — всё это неожиданно располагало, будто я знал его раньше. Я не так представлял себе мозгоправа. Его голос не давил, он будто вёл за собой, рассказывая о своих наблюдениях. О том, что узнал от других врачей про Богдана, сына Палыча. Я молчал и слушал, уже понимая, почему он ходил вокруг да около. Если бы он выложил всё сразу, меня бы просто накрыло. А так чувство шока накрывало медленно. Он подводил к мысли осторожно, почти незаметно: не толкал к пропасти, а позволял заглянуть в неё. Мысль о том, что сын врача умер не от передозировки по своей воле, формировалась сама, шаг за шагом. Пальцы с дрожью потянулись к стакану у раковины. Я плеснул себе воды, выпил залпом, и сел на стул. Колени вдруг стали ватными. Егор говорил спокойно, плавно, сидя за столом напротив меня. Вибрация его голоса проходила сквозь меня. Мир был где-то рядом, стоя у плеча, и я даже спиной ощущал его поддержку. Даже без слов. Моё представление о мире снова рассыпалось на части. Собрать в голове образ Иннокентия Павловича больше не получалось. Он ведь стал мне почти отчимом, и в момент всё сломалось. Как, чёрт возьми, он мог желать своему сыну смерти? Я не находил ответа. И именно это пугало больше всего. Егор что-то говорил про диагноз, про закономерности, но слова тонули в гуле у меня в голове. Я смотрел на свои предплечья: вены проступили резче, запястья мелко подрагивали. Мир это будто заметил, приостановил Егора, и тот кивнул, сразу, без вопросов, оставляя меня в тишине. Мир плеснул мне виски в тот стакан, где недавно была вода. Я сделал пару глотков, сжимая губы от крепости. Кивал на вопросы Егора о том, в порядке ли я, хотя сам не знал ответа. Как мне теперь возвращаться в его дом и смотреть ему в глаза? Верить ли тому, что я услышал? Спросить прямо? Если это правда, и он уже пытался накачать меня, то разоблачение его не остановит. Он просто станет осторожнее. Если он такой, каким его описывал Егор, он не ударит в лоб. Он зайдёт со спины. Я подпёр лоб кулаком и смотрел на остатки виски в гранёном стакане. Думал об Алане. Что бы сделал он? Запаниковал? Нет. Он бы взвесил всё. Попробовал вывести Палыча на чистую воду. Подыграл бы. — Слушайте, — сказал я вдруг, поднимая голову после долгого молчания. — Я выкупаю, что дальше может случиться. Я перевёл взгляд с Мира на Егора. — А если я переиграю его? Если он и правда ебанутый, как вы думаете, он попробует снова накачать меня. Рано или поздно. Егор переглянулся с Миром и пожал плечами — не сразу. — Возможно, — сказал он после паузы. — Но… мне бы поговорить с ним. Он скрестил руки на груди и отвёл взгляд в сторону, будто проверяя мысль на вес. — У меня идея, — сказал я, делая глоток виски и с глухим стуком ставя стакан на стол. — Я представлю тебя как Антона. Старого приятеля с района. Типа просто в гости зашёл. А ты с ним поговоришь. Они уставились на меня молча. Я перевёл взгляд с одного на другого. — Я не знаю, что можно вытащить обычным разговором, — продолжил я. — Но сам разговор организовать можно. — Бля… — Егор потянулся к моему стакану и допил остаток так, будто это был его виски с самого начала. — Может, и стоит попробовать. — Ты уверен, что он хоть что-то скажет? — хмыкнул Мир, потирая костяшки пальцев. — Он не дурак. Егор медленно выдохнул, опуская плечи. Посмотрел сначала на стол, потом куда-то мимо, и только потом на Мира. — Я не собираюсь его раскусывать, — сказал он спокойно. — И уж точно не допрашивать. Мне это не нужно. Он поднял взгляд. — Такие люди редко врут напрямую. Они говорят правду. Просто ту, в которой им удобно жить. Он сделал короткую паузу. — Я посмотрю, как он говорит о сыне. Где оживляется. Где напрягается. Что для него важнее — здоровье или сам процесс «спасения». Егор усмехнулся краем рта — без радости в глазах. — Иногда, чтобы понять, достаточно дать человеку почувствовать, что его слушают и не осуждают, — сказал Егор. — В такие моменты люди сами начинают говорить лишнее. Его взгляд задержался на мне. — А если он и правда попробует тебя пичкать лекарствами снова… — пауза была намеренно тяжёлой, — его ебанутость перестанет быть предположением. Это будет факт. И уже тише добавил: — Я не обещаю чудес. Только внимание. Иногда его хватает больше, чем прямых вопросов. — Артур, — тихо сказал Мир. Я повернул голову. — Ты правда хочешь туда вернуться? Тебе не страшно? Ты можешь просто остаться у меня. Забыть про всё это. — И что тогда? — ответил я, не повышая голоса, глядя в его глаза. — Он найдёт кого-то другого? Я выдохнул шумно через нос, на миг отводя взгляд, чтоб собраться с мыслями и продолжить: — А если он вообще ни при чём, я просто оттолкну человека, который пытался мне помочь. Мир кивнул слабо и опустил голову. Он знал — я уже решил. — Ладно, — сказал он тихо. Страха по отношению к Палычу я всё ещё не чувствовал. Его внешняя доброта по-прежнему перевешивала подозрения и, возможно, именно это было самым опасным. Но я был полон решимости. Впервые за долгое время. Егор пообещал подбросить меня до больницы, где лежала Лиза, и помочь пройти к ней. Пока я искал толстовку, которую снял где-то в спальне Мира ещё ночью, его друг уже спустился вниз и ждал в машине. — Вот она, бля, — выругался я, стоя на коленях и заметив ткань под кроватью. Я дотянулся и поднялся. Прежде чем натянуть вещь на голову, посмотрел на Мира. Он сидел устало на краю кровати, глядя в пол, будто прокручивал что-то в уме снова и снова. — Что с тобой? — спросил я, подходя ближе и цепляя его подбородок пальцами, заставляя поднять взгляд. — Ты едва не умер тогда, — сказал он спокойно, но голос казался ниже обычного. — Ты это понимаешь? Это не игра. Он может убить тебя так же, как убил Богдана. Ты ему никто. У него и рука не дрогнет. — Слушай, ты в шахматы играешь? — перебил я. — Что?.. Не особо. А что? — В шахматах, — сказал я, не отводя взгляда, — не выигрывают те, кто боится, что король под ударом. Его всегда могут взять. Я наклонился ниже к нему. — Вопрос только в том, видишь ли ты всю доску или смотришь на одну клетку перед собой. Я провёл большим пальцем по его бритому подбородку, наклоняясь ещё ближе. — Он привык играть, когда все фигуры его. Когда он решает, кто болеет, кто лечится и кто выживает. А я для него — пешка. Самая удобная. Я коротко усмехнулся, коснувшись переносицы кончиком носа. — Но пешки иногда доходят до последней линии. И тогда становятся кем угодно. Даже королём. Мир сидел неподвижно, глядя на меня снизу вверх, не перебивая даже дыханием. — Если я отступлю сейчас, он просто переждёт и сделает следующий ход. С другим человеком. С кем-то слабее. Мой голос стал тише. — Я иду к нему не потому, что мне не страшно. Я иду потому, что вижу, как он играет. И если уж кто-то должен остаться на этой доске под ударом — пусть это буду я. Но с вами за спиной.

***

— Алло, — прижал я телефон к уху, усаживаясь на переднее сиденье заведённого автомобиля. Салон внедорожника показался мне тогда куда более просторным, чем тесный легковой автомобиль Мира. — Привет, — послышался голос Алана в трубке. — Как вы? — Всё нормально, еду к Палычу, — сказал я и захлопнул за собой дверь. Егор тут же тронулся с места, чуть приспустив козырёк кепки, чтобы яркий дневной свет не слепил. — Ты подумал над тем, о чём мы говорили вчера? — Подумал. Я буду осторожен. Нам ведь нужно спровоцировать его на следующий шаг, чтобы уличить в чём-то? — Мне нравится твой настрой, — кажется, усмехнулся Алан, и я понял это по интонации. — Но не недооценивай его, — продолжил он уже серьёзнее, и эта смена тона насторожила сильнее любых слов. Я машинально посмотрел в лобовое стекло, хотя дорога меня сейчас волновала меньше всего. — Что ты имеешь в виду? В трубке повисла короткая пауза, не из тех, где теряют связь, а из тех, где решают, сколько правды можно позволить. — Меня дёрнули обратно в Москву. Срочно. «Большое дело», «нельзя откладывать», — он усмехнулся коротко. — Фарс. Пусто. Ни клиента, ни сроков, ни бумаг. Только разговоры. — О чём? — О том, чтобы я больше не лез не в своё дело. Я сжал телефон крепче. — Палыч настучал? — Он самый, — ответил Алан без колебаний. — Не напрямую, конечно. У него стиль аккуратный. Потянул за ниточки через начальника моего. Дал понять, что из-за меня у него «начались проблемы». Я выдохнул сквозь зубы. — Значит, он испугался. — Нет, — перебил Алан. — Он насторожился. Его голос стал ниже, собраннее. — Мне дали понять, что если я продолжу, у агентства появятся сложности. А значит — и у меня. Формально я чист. Но мы оба понимаем, как это работает. — Тебя могут уволить? — Могут, — ответил он спокойно. — Или сделают так, что мне самому станет «неудобно» оставаться. Я молчал, чувствуя, как внутри поднимается глухая злость. — И ты всё равно звонишь мне, — сказал я скорее утвердительно. — Звоню, — подтвердил Алан. — Потому что если он так суетится, значит, мы смотрим туда, куда не надо смотреть. Он чуть смягчился. — Просто знай: у него есть чего бояться. И у меня теперь тоже. Так что будь осторожен. Если что-то покажется странным — сразу назад. Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. — Понял. — И ещё, Артур, — добавил он напоследок. — Нам нужны показания той девушки из вашего рехаба, которую накачали. Сделай так, чтобы она говорила. Я еду обратно в Питер. — Ты серьёзно? — приподнял я брови и невольно взглянул на Егора, который искоса поглядывал на меня. — Когда ты будешь тут? — К ночи. Завтра утром я с тобой наведаюсь в участок. — Зачем? — Подавать заявление о насильственном введении неизвестного вещества, повлёкшем тяжёлое ухудшение состояния здоровья. — Ладно… — До завтра. Связь оборвалась, и в салоне стало слишком тихо. Я убрал телефон и посмотрел на дорогу, которая вела по набережной к магистрали. Вела в неизвестность. К правде. И если даже Алана пытаются убрать с доски, значит, партия зашла куда дальше, чем я рассчитывал. Я переглянулся с Егором, но разговаривать не было сил, и он понимал это как никто другой. Он давал мне тишину. Я рассматривал лежащую на передней панели погремушку, представляя, как она звучит, если её потрясти, и думал об утраченном детстве. Мои мысли возвращались к Жеке — к первому моменту, когда я бездействовал. Почему я тогда не уговорил его быть с Ленкой, его школьной любовью? Почему не убедил оставить ребёнка, когда она залетела в пятнадцать? Они ведь могли бы попробовать построить семью. Может быть, тогда Женя не стал бы употреблять. Может быть, он был бы жив. Я сжался, скрестив руки на груди и ощущая, что замерзаю. Колени едва дёрнулись, но я не подал виду, покачивая ногами так, словно делал это в такт музыке, хотя динамики молчали. Солнце скрывалось за тучами, и когда капли дождя сорвались с неба, Егор включил дворники. Те ритмично двигались по стеклу, шурша и ударяясь о него. Их стук напоминал тревожный бит, будто песня вот-вот должна была начаться, но вступление затянулось. Моё сердце начинало биться в этом ритме. Чаще. Сильнее. Я вжимал пальцы в обивку кресла, смотрел вперёд и думал лишь о том, как чертовски сильно хотел бы вернуть время вспять. Мне нужно было сделать то, что я не сделал тогда. Я будто вовсе не участвовал в собственной жизни. До этого момента. Теперь я решительно захотел начать влиять на события. Захотел быть их инициатором, потому что устал быть потерпевшим. Печаль отступила, оставив после себя сухую, злую ясность. — Егор, — внезапно заговорил я, поворачивая голову к нему. — Ты ведь специалист, должен знать, как общаться с людьми. Можешь помочь советом? — Разобраться в себе? — отозвался он. — Это процесс долгий, и… — Нет, — отмахнулся я, поправляя ремень безопасности, туго обтягивающий грудь поверх куртки Мира. Он снова одолжил мне её, потому что за ночь похолодало. — С Лизой. Это пациентка того центра, где я лежал. Она… — Мир рассказывал, — перебил он. — Она — предположительно жертва передозировки каким-то препаратом. Я кивнул, собирая мысли в кучу, и начал с предыстории. Рассказал всё, что знал о Лизе: о прошлом, о настоящем, о характере, по кусочкам, как вспоминалось. Егор слушал молча, не задавая ни одного вопроса. Когда я закончил, он потёр щетинистый подбородок, но ответил не сразу. Мне было важно понять, как и что именно лучше сказать Лизе, чтобы она начала говорить. Наверняка она решит, что я на стороне Палыча, ведь в центре все знали, что после реабилитации я поехал жить к нему. Егор вырулил на более пустую полосу, сбавил скорость и только тогда заговорил так, как говорят люди, привыкшие не отвечать сразу. — Твоя задача не убедить её, — сказал он спокойно. — И не вывести на чистую воду. Если ты придёшь к ней с этим, она закроется в первую же минуту. Он бросил на меня короткий взгляд и снова сосредоточился на дороге. — И не оправдывайся заранее. Даже если она подумает, что ты не на её стороне. Оправдания — это сигнал, что ты что-то скрываешь. Я нахмурился. — Тогда что мне делать? — Быть предсказуемым и честным, — ответил он без паузы. — Скажи сразу, зачем пришёл. Не красиво, не мягко, а прямо. «Мне важно понять, что с тобой произошло. Я переживаю». Этого достаточно. Он помолчал секунду и добавил: — Второе. Не называй это передозировкой. И не говори врачебными словами. Для неё это сейчас ярлык. Говори так, как говорят люди, которые были рядом: «тебе стало плохо», «ты потеряла сознание», «тебя увезли». Я кивнул, ловя каждое слово. — Третье. Не спрашивай: «что он тебе дал». Спроси: «что он тебе сказал». Люди охотнее говорят о словах. Через разговор ты сам выйдешь на действия. Егор слегка сжал руль. — И ещё. Не исправляй её воспоминания. Даже если услышишь чушь. Даже если она будет защищать его или себя. Сейчас для неё безопаснее верить, что «ничего страшного не было». Если ты это сломаешь, то она замолчит. Я выдохнул. — А если она начнёт шутить? — Значит, ты близко, — ответил он. — Юмор — её броня. Не ломай её. Подыграй. И задай вопрос после шутки, не вместо неё. Он посмотрел на меня внимательнее. — И последнее. Не обещай ей защиту. И не говори, что «всё будет хорошо». Это ложь, даже если ты хочешь в неё верить. Единственное, что ты можешь ей дать, так это ощущение, что её слова не исчезнут. Машина мягко вошла в поворот. — Если она почувствует, что её услышали один раз, то она может заговорить второй. Этого на сегодня достаточно. В приёмном холле пахло чем-то стерильным и тёплым одновременно, лекарствами, пластиком и слишком тщательно вымытым полом. Свет был мягче, чем в коридорах, но от этого не уютнее. Я остановился у регистрационной стойки, пока Егор наклонился к женщине в белом халате, негромко называя фамилию и добавляя что-то ещё, коротко, без лишних слов. Я не слышал самого разговора, только видел, как она сначала нахмурилась, потом посмотрела на меня поверх очков, задержала взгляд и медленно кивнула. Потянулась к клавиатуре, что-то проверила и после этого протянула Егору пропуск. — Десять минут, — сказала она уже мне. — Не утомляйте её. Я взял карточку, ощущая, как в груди поднимается странное напряжение — не страх, а чувство, будто перед экзаменом, к которому невозможно подготовиться. Егор остался у стойки. Не пошёл со мной. Только посмотрел внимательно и чуть наклонил голову, словно проверяя, всё ли я понял. Потом коротко кивнул, почти незаметно, но этого было достаточно. Иди. Коридор тянулся дальше, чем я ожидал. Шаги отдавались глухо, и с каждым метром мне казалось, что я иду не к Лизе, а в какое-то другое время — туда, где всё ещё можно было спросить и услышать ответ. Я остановился у нужной двери, прочитал фамилию на табличке и на секунду задержал ладонь на ручке. Лиза лежала у окна. Бледная, будто свет прошёл сквозь неё и не зацепился. Светлые волосы собраны кое-как, под глазами тени, которые не скрывал даже ровный больничный свет. Она спала неглубоко, тревожно, и грудь под тонким одеялом поднималась слишком часто. Я тихо прикрыл за собой дверь и сделал пару шагов внутрь. Сел на стул рядом с кроватью, стараясь не шуметь. На тумбочке стоял стакан с водой и кнопка вызова медсестры, как единственные признаки того, что она здесь не одна. Через минуту Лиза пошевелилась, нахмурилась и приоткрыла глаза. Сначала взгляд был пустым, расфокусированным, потом задержался на мне — и в нём мелькнуло сознание. — Ты чего тут… — голос у неё был хриплый, будто она долго молчала. — Это что, я уже умерла? — Нет, — сказал я тихо. — Пока нет. Она фыркнула, но тут же закашлялась и поморщилась, снова закрыв глаза. Я не стал тянуться к ней и не стал суетиться, а просто остался на месте. — Тебя пустили? — пробормотала она спустя пару секунд. — Да. У меня… связи, — ответил я и на мгновение подумал о Егоре, стоящем сейчас у стойки, терпеливо и спокойно, как будто всё так и должно быть. Лиза медленно выдохнула и снова посмотрела на меня уже внимательнее. — Ты крут, Лавриенко, — сказала она. — Соскучился по мне? Я кивнул с лёгкой улыбкой, чувствуя, как где-то глубоко внутри всё наконец встаёт на место. — Конечно. Без тебя слишком спокойно. — Я знала, что ты тайно в меня влюблён. — Да в тебя все тайно влюблены, — усмехнулся я. — Как ты себя чувствуешь? — Терпимо, — она пожала плечом и поморщилась. — Голова ватная, тело будто не моё. Врачи что-то говорят, а я половину не запоминаю. Я кивнул, не поправляя и не уточняя. Просто принял это. — Знакомо, — сказал я после короткой паузы. — Я совсем недавно лежал так же. Передозировка. Чем — до сих пор не знаю. И не помню. Она резко распахнула глаза и уставилась на меня, будто я сказал что-то невозможное. — В смысле… ты тоже?.. — Да. Проснулся уже в больнице. Без воспоминаний. Без ощущения, что это вообще со мной было. Я говорил спокойно, оставляя между словами воздух. Лиза сглотнула и отвернулась к окну. — Жесть, — выдохнула она. — Я думала… ну, с тобой-то всё иначе. — Со мной всё ровно так же, — ответил я. — Поэтому я здесь. Не как следак. И не как посланник чей-то. — Тогда зачем ты пришёл? Я чуть подался вперёд, но не нарушая дистанции. — Потому что мне важно понять, что с тобой произошло. И потому что ты тогда сказала кое-что… про Мира. Её плечи напряглись почти незаметно, но я это уловил. — Лиз, — продолжил я мягко, — я не спрашиваю, чтобы обвинять. Я спрашиваю, потому что мне нужно знать, что было на самом деле. Зачем ты сказала, что он к тебе приставал? Она молчала долго. Слишком долго для простой паузы. Потом тихо рассмеялась. Как-то коротко и даже нервно. — Потому что я дура, — сказала она и закрыла лицо ладонью. — И потому что мне очень хотелось не чувствовать, как мне плохо. Я не перебил. — Он… — она запнулась. — Палыч сказал, что если я помогу ему, то он поможет мне. Что «поддержит», если вдруг накроет. Она убрала руку и посмотрела на меня покрасневшими глазами. — Он дал мне опиоид. Сказал, что это «чтоб не сорваться». И попросил… ну… сказать, что Мир ко мне лез. В груди у меня что-то холодно щёлкнуло, но я удержал спокойствие на лице. — И ты согласилась, — констатировал я. — Я была в жопе, Артур, — прошептала она. — Я тогда уже не соображала. Мне было всё равно, кого подставлять, лишь бы стало легче. Я медленно выдохнул. — Спасибо, что сказала. Она посмотрела на меня удивлённо. — Ты не злишься? — Злюсь, — честно ответил я. — Но не на тебя. Лиза кивнула и снова легла на подушку, будто сил держать себя больше не осталось. — Я больше не хочу врать, — сказала она тихо. — Я просто хочу, чтобы от меня отстали. — Я тебя услышал, — ответил я. — И этого сейчас достаточно. Когда дверь в палату за мной захлопнулась, я пошёл по тому же коридору обратно, пальцами касаясь стены так, будто вот-вот потеряю равновесие. Палыч — враг. Они были правы во всём, а я оказался просто слепым щенком, как любила звать меня Лидочка. Егор встретил меня улыбкой, продолжая беседовать с медсестрой, а я прошёл мимо, не в состоянии говорить. Я толкнул тяжёлую стеклянную дверь плечом, вышел на улицу и сел на мокрые ступеньки под дождь. Локти упёрлись в колени, предплечья безвольно свисали вниз, и казалось, запястья мог бы колыхнуть малейший ветер. Злость куда-то испарилась, и осталось только разочарование. Как я мог быть таким наивным, и как легко он врал, глядя в глаза? Я нырнул пальцами в волосы, ведь когда-то это успокаивало, но не сейчас. Егор присел рядом, накинув красный капюшон поверх кепки, и молча смотрел на меня. И только когда я встретился с ним взглядом, его голос пробился сквозь шум дождя: — Поехали, разнесём этого уёбка в дребезги. Я невольно засмеялся. Меньше всего ожидал от него чего-то настолько дерзкого. Меня поразило, как резко он умел переключаться с серьёзности на юмор. Тогда я впервые ясно понял, почему именно этот человек был лучшим другом Мира. Наверняка именно Егор когда-то вытащил его из грязи и всеобщего осуждения. Он хлопнул меня по плечу по-пацански, будто мы знали друг друга годами. Я ответил тем же, не скрывая улыбки, и мы поднялись одновременно, словно по команде, с уверенностью направляясь обратно к его машине. Это дело было серьёзнее всего, на что я шёл раньше. Здесь больше не играли в риск. Здесь решали, кто выживет. И всё же страха за себя я не ощущал. Мы ехали долго. Город постепенно редел, вывески становились реже, светофоры медленнее, а разговоры окончательно сошли на нет. В какой-то момент Егор свернул к заправке с яркой неоновой вывеской. Мы заправились, взяли по кофе и по сэндвичу. Я даже не запомнил, с чем он был. Жевал машинально, глядя, как за стеклом темнеет небо. День будто сдавал позиции без борьбы: сначала исчезли цвета, потом контуры, а затем и само ощущение времени. Когда мы снова выехали на трассу, было уже темно. Фары выхватывали куски дороги, обочины, редкие дорожные знаки. Дома попадались всё реже и выглядели так, будто их оставили здесь и позабыли давно. Я смотрел в окно, ловя собственное отражение в стекле, и думал о том, как странно устроено ожидание: оно не кричит, не торопит, а просто давит изнутри. Дом Палыча был далеко. Я знал это и раньше, но сейчас расстояние ощущалось так, как будто мы не ехали к точке на карте, а постепенно проваливались в другое пространство, где даже солнце не светило. К тому моменту, как Егор свернул с основной дороги, ночь уже окончательно накрыла пригород. Фонари стояли редко, светили тускло, и между ними тянулись тёмные провалы. Машина мягко качалась на побитом асфальте, двигатель работал ровно, почти успокаивающе. Я поймал себя на том, что не проверяю телефон. Не думаю о том, что будет дальше. Будто внутри меня уже всё решилось и осталось только дойти до конца. Когда впереди наконец показался нужный поворот, я понял: назад дороги нет. Дальше всё должно было случиться или не случиться вовсе. Егор припарковался чуть поодаль от дома, между двумя тёмными дворами, где фонари стояли редко и светили больше для вида. Двигатель затих, и в тишине остался только шум дождя, уже почти сошедшего на нет, и далёкий гул дороги. Мы вышли покурить. Я стоял чуть за его плечом, кутая руки в рукава одолженной куртки, и смотрел на дом Палыча — тёмный, массивный, будто вросший в землю. Окна не горели. Это почему-то настораживало сильнее, чем если бы в них был свет. Егор чиркнул зажигалкой, прикрывая огонь ладонью. Я сделал первую затяжку больше для того, чтобы занять руки, чем из-за желания курить. И в этот момент я увидел его. Сначала — движение. Тень, отделившаяся от темноты между домами. Я заметил его через плечо Егора и замер. — Это ещё кто?.. — сказал я тихо, не сразу осознавая, что уже напрягся. Он обернулся — и тоже увидел силуэт. Палыч стоял на пустом клочке земли между домами, под редким светом фонаря. На нём был больничный халат поверх обычной одежды, распахнутый, не по размеру. Ткань казалась чужеродной здесь, на улице, среди мокрой травы и бетона. Это было настолько неуместно, что я на секунду растерялся. — О, — сказал я автоматически и тут же попытался усмехнуться. — А мы думали, дом пустой. Палыч шагнул ближе. Он двигался неровно, заметно прихрамывая, и от этого почему-то стало не по себе. Я раньше видел его походку, но сейчас смотрел на неё иначе. — С центра ехал, — сказал он спокойно, будто ничего странного не происходило. — Забрал халат, простирнуть хотел. Пятна, сам понимаешь… Он махнул рукой, будто речь шла о какой-то бытовой мелочи. — А потом вспомнил про кота. Вот хожу, ищу. Вдруг вернётся. Я кивнул, не сразу найдя слова. Всё во мне будто переключилось на наблюдение. — Это… Антон, — сказал я наконец, кивая на Егора. — Мой старый друг. Они пожали друг другу руки. Рукопожатие вышло коротким, ровным. Палыч смотрел внимательно, без улыбки, но и без враждебности. — Проходите, — сказал он и повернулся к дому. — Чего на улице мокнуть. Он пошёл первым. Я смотрел ему в спину — на халат, на неровный шаг, на то, как он чуть заваливается на одну сторону, и впервые понял, что больше не вижу в нём просто уставшего, доброго врача. Я видел человека, который привык идти впереди и не оглядываться. Во мне снова проснулась та самая смелость, которая когда-то была моей защитной реакцией по умолчанию, а потом растворилась в равнодушии. Теперь она вспыхнула вновь. Мои руки больше не опускались. Они сжимались в кулаки.