Вытащи меня из омута

Свет — ослепляет. И слово — лжёт.

Страсть утомляет. А горе — жжёт,

ибо страданье — примат огня

над единицей дня.

Егор шёл впереди, опустив голову под бордовым капюшоном, и я заметил, как, разуваясь в коридоре, он мельком очерчивал взглядом детали вокруг. Кажется, скользнул по порядку на комоде. Журналы были разложены стопкой. Не хаотично. Он коснулся пальцем одного, зачем-то проверяя на пыль, и прошёл следом за Палычем. Без доли опаски. Я снял кроссовки, повесил куртку на крючок рядом с пальто хозяина дома и только тогда приметил, как тот сортировал верхнюю одежду на вешалке: более тонкую кофту отодвинул в сторону, по центру разместил пару кожаных курток, а справа тёплые вещи. Егор остановился у рабочего стола в гостиной, разглядывая многочисленные миниатюрные детали макета комнаты, которую доктор по частям собирал уже какое-то время, но только сейчас она начала складываться во что-то более внятное. Палыч, проходя ближе к нам, включил торшер, и я на мгновение забыл, кто передо мной стоит — заботливый, немного угрюмый обычный мужчина или циничный выродок, уже не одного человека, накачавший своей «заботой» внутривенно. — Как ты себя чувствуешь, Артур? — заговорил он спокойным голосом, поправляя очки на носу. — Да ничего, пойдёт. — Чай будете? Мы с Егором коротко переглянулись. Он перевёл тёмный взгляд на доктора и ответил с едва заметной улыбкой на губах: — Давайте чего-нибудь покрепче, может? — Покрепче? Кофе? — засмеялся сам над своей шуткой Палыч, развернулся и пошёл к старому серванту, который наверняка закрывал собой пробел в обоях другого цвета. У бати в квартире был такой же. Егор сел за обеденный стол у окна, снял кепку и капюшон одним движением и провёл пальцами по волосам, взъерошивая их. Я не знал, куда деть взгляд, и зачем-то уставился в телефон. Хотел написать Миру о том, что узнал от Лизы, но одёрнул себя и стёр сообщение. Такое лучше говорить лично. — Домашнее красное есть, настойка… ром? — перечислял Палыч, звеня бутылками в барном отсеке советского серванта. — Настойка, пожалуй, — ответил Егор быстрее меня. Я лишь чуть приподнял бровь, удивлённый, но доверился ему. Палыч одарил меня коротким взглядом, проходя мимо с бутылкой, и кивнул на стеклянную дверцу, за которой пылились рюмки. Я аккуратно достал три, поставил на стол и присел. — У вас есть видак? — потянулся Егор к кассетам за своей спиной, пылившимся на подоконнике у тёплой батареи. Он перебирал их одну за другой, читая названия и слегка улыбаясь. Улыбка была странной, чужой, с привкусом ностальгии. — Есть видеоплеер, конечно. Я старой закалки, — ответил Палыч, оставил бутылку на столе и ушёл в кухню, продолжая говорить: — У меня коллекция кассет на полке. Артур, покажи. Я переглянулся с Егором, указал ему взглядом на ту самую груду кассет, стоящих плотным рядом, и открыл настойку, плеснув каждому. Он долго рассматривал их, будто что-то выискивал среди названий, а я молча ждал, пока оба усядутся, чтобы опрокинуть рюмку. Только тогда понял, что почему-то вовсе не хотел пить. — Иннокентий Палыч, — сказал я громче, перебивая его рассказ о том, как он раньше записывал передачи с телевизора. — А есть что-нибудь перекусить? — Я этим и занимаюсь, — ответил он из кухни, и тарелка негромко ударилась о другую. — Знаю ведь, что ты голодный. Я на секунду позволил себе улыбнуться, глядя в темноту за окном, пока передо мной не мелькнул Егор. Он вернулся на своё место, уже с кассетой в руке. Положил её на стол и посмотрел мне в глаза как-то слишком внимательно. Не задавая вопросов, я мельком глянул на название кассеты: «Обыкновенные люди», 1980 год. Перевернул её и начал читать описание. Какая-то психологическая драма. Егор пнул меня ногой под столом, и я невольно посмотрел на него. Он кивком указал на фильм, и я неуверенно заговорил: — Это… может, фильм глянем? — выдавил я, пока Палыч плёлся к столу с плоской тарелкой в руке. Он поставил её в центр, и я заметил бутерброды с колбасой и сыром. Живот тут же тихо буркнул. — Ну-ка, что ты выбрал? — поинтересовался он и сел на своё привычное место. Я передал ему кассету. — Неожиданно. Я думал, ты возьмёшь какой-нибудь боевик. Там «Терминатор» есть. — «Терминатор»? — загорелся я, и Егор снова ударил меня по ноге под столом. Я запнулся и опустил плечи. — Ау… у меня дома был диск, — попытался я говорить спокойно. — Я его много раз смотрел. Настроение сейчас такое… поныть. Егор усмехнулся и потёр лоб ребром ладони, а я лишь закатил глаза от собственной недоразвитой хитрости. Я был не готов врать складно так быстро. — Поныть? — удивился Палыч, потом мягко рассмеялся, беря рюмку в пальцы. Мы сделали то же и чокнулись. — Тебе не понравится это кино. — Я вообще-то люблю психологию, — слегка задело меня, и я опрокинул рюмку, выпив залпом до дна. Егор сделал лишь один глоток и поставил рюмку обратно на стол. Он тут же перевёл тему на вкус алкоголя, расспрашивая, как Палыч делал настойку. Тот ответил, что её принёс приятель, а сам он промышлял только вином. Я молча смотрел куда-то в сторону, покачивая коленом под столом и думая о своём. На полке серванта стояли те самые кассеты. Стояли плотно, без зазоров, аккуратно протёртые от пыли. Ни одной лишней. Я отметил это краем глаза. Просто как факт. Как и то, что на столе не было ни крошек, ни пятен, ни следов прежних застолий — будто каждый раз всё начиналось с чистого листа. На стене висели часы. Не декоративные. Обычные, строгие, с чётким ходом секундной стрелки. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к их тиканью, хотя раньше никогда за собой этого не замечал. Звук был ровный, уверенный. Будто напоминал: время здесь идёт так, как ему приказано. Мы выпили по второй. Я жевал очередной за день бутерброд и изредка кивал, когда Палыч переводил на меня взгляд. Я посмотрел на Егора. Тот слушал внимательно, слегка наклонив голову, не перебивая. И мне вдруг показалось, что он слышит в его словах куда больше, чем я. Он говорил легко. Слишком легко для человека, который, по идее, вырос со мной на районе. Без нажима, без пауз, где обычно прячут смысл. Он не задавал вопросов напрямую. Скорее подсовывал их, как невзначай брошенные камни, за которыми хочется наклониться самому. — …ну потом я переехал, Артур куда-то проебался, и вот недавно столкнулись на районе, — сказал он, покачивая рюмку, будто и правда вспоминал. До этого я рассказал ему об Антоне и о том, где мы жили. — Купчино всё-таки странное место. Для меня это не было откровением, но немного удивило, что он сам это знал. Я ведь даже не спрашивал, с какой части Питера он сам вышел. — Вроде спальный район, а ощущение, что там всегда всё самое странное происходит. В нулевых особенно. Помнишь, — обратился он ко мне, — как тогда говорили: если вечером идёшь от «Звёздной» пешком — будь готов ко всему? Я вздрогнул. Не от слов, а скорее от того, насколько это было… точно. Палыч усмехнулся, чуть приподняв брови. — Купчино — столица мира, — вспомнил я старое высказывание, не сдержав улыбки. — Точно! — подхватил Егор, и глаза его на миг будто загорелись. Он выдохнул, расплываясь в улыбке, и выглядел так, будто в голове его проносились лучшие воспоминания из детства. Те, которых у меня самого не было. — Про подвалы, про гаражи, про «скорые», которые не всегда доезжали, можно говорить вечно, — продолжил он. — Я тогда ещё пацаном был, но эти разговоры в голове застревали. Знаете, как страшилки — вроде и не веришь, а запоминаешь. Он говорил спокойно, без интереса к эффекту от его убедительности. И именно это цепляло. Я поймал себя на том, что слушаю его внимательно, забыв про настойку, про дёргающееся колено под столом, про всё. Палыч кивнул, но уже не так настороженно, а будто слегка расслабляясь. — Времена такие были, — сказал он. — Там ведь не сами районы были страшные. Люди. Запущенность. Когда никто ни за что не отвечает. — Вот, — сразу откликнулся Егор. — Когда нет контроля, всё расползается. Особенно с детьми. Они же всё впитывают, а потом с ножиками расхаживают в карманах. Даже если ты рядом и вроде как стараешься. Слово «дети» прозвучало между ними как что-то случайное. Я видел это. Видел, как Палыч на долю секунды замер, а потом сделал глоток алкоголя, чуть больше обычного. — Стараешься — не стараешься, — сказал он, — а всё равно не угадаешь. Один и тот же дом, одни и те же условия, а результат разный. — Да, — согласился Егор. — Потому что не только условия решают. Иногда… внутренний надлом. Или, наоборот, когда слишком много заботы. Знаете, как бывает — из лучших побуждений. Я посмотрел на него уже открыто. Это было тонко. Чёрт возьми, это было слишком тонко для случайного разговора под этим спиртом, смешанным с травами. Палыч усмехнулся, но теперь уже без прежней уверенности. — Вы, Антон, интересно рассуждаете, — сказал он, прищурившись. — Не по-обычному. — Да я просто жил там, — пожал плечами Егор. — Купчино быстро учит смотреть внимательнее. Если не смотришь, то тебя либо сломают, либо ты сам начнёшь ломать других. Он сказал это буднично, будто речь шла о погоде. И в этот момент Палыч окончательно расслабился. Я видел, как он откинулся на спинку стула, как плечи его опустились, как исчезла едва заметная напряжённость в глазах. — Ну, — хмыкнул он, — значит, не зря говорят, что район формирует. — Не район, — мягко поправил Егор. — Реакция на него. Я сидел и слушал, и меня вдруг поразило другое: он не играл. Он и правда знал эти места, эти разговоры, эти слухи. Не выдумывал, а вспоминал. И это делало весь этот спектакль куда более реалистичным. Он что, реально с Купчино? Или просто охуенный актёр? Палыч засмеялся впервые за вечер по-настоящему. — Вижу, — сказал он, — вы с Артуром не просто так знакомы. Он перевёл на меня взгляд — тёплый, почти отцовский. — Хорошие у тебя друзья. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Потому что именно в этот момент понял: он поверил. И от этого стало не легче, а страшнее. Егор рассказывал о своей воображаемой работе, когда мы уселись на диване перед телеком. Палыч был заметно поддатый и смеялся громче обычного. Меня же клонило в сон от выпитого. Я уселся на край, уткнулся локтем в подлокотник и заставлял себя смотреть в экран, на котором шёл тот самый фильм с кассеты, выбранный якобы мною же. Я смотрел в экран и понимал фильм не глазами, а чем-то уставшим внутри. Там был отец, был сын и это вечное желание всё удержать. Слишком правильно, слишком крепко. В какой-то момент я перестал следить за сюжетом. Остались только интонации и паузы. Тишина между репликами была громче слов. Я поймал себя на том, что смотрю не на экран, а на Палыча: как он сидит чуть поодаль, усмехается невпопад, будто узнаёт что-то своё. От этого стало не по себе. Егор, наоборот, смотрел не в телевизор, а на людей. Я чувствовал это даже боковым зрением: как он отмечает, когда Палыч тянется за рюмкой на журнальном столике, когда задерживает дыхание, когда отворачивается. Его попытки перевести фокус с сюжета на детали были лишь фоном. Настоящий разговор шёл внутри него. Тише и глубже. Когда фильм закончился, экран на секунду стал чёрным. Я вздрогнул, будто в комнате погас свет. — Тяжёлая штука, — сказал Палыч. — Сейчас такие редко снимают. — Потому что тут нет утешения, — спокойно отозвался Егор. — Больше про ответственность. А её сейчас не любят. Палыч хмыкнул и сделал глоток. — Да какая там ответственность… Делай что хочешь — виноват всё равно будешь. Егор помолчал, откинулся назад и заговорил уже другим тоном, который звучал менее собранно и почти лично. — У меня племянник был, — сказал он как бы между прочим. — На районе. Хороший пацан. Не ангел, конечно, но… живой. Смеялся громко, всех знал. Я поднял голову. Палыч тоже повернулся к нему. — Был? — переспросил он. — Угу. Пару лет назад. Едва дожил до двадцати, — Егор пожал плечами, будто говорил о чём-то давнем, выветрившемся. — Связался не с теми. А потом раз, и всё. Он сделал паузу, давая словам осесть, а я вцепился короткими ногтями в подлокотник, и сонливость будто выветрилась за мгновение. Вместе с опьянением. Мне казалось, он говорил про Женю. — Его мать… — продолжил он. — Тётка моя. Никогда раньше не пила. Вообще. А после похорон будто сломалась. Сначала обезболивающие — «спина», «сердце», «нервы». Потом добавила вино. Потом что покрепче. Говорила, что иначе не может спать. — И что с ней? — спросил Палыч. — Сердце, — просто сказал Егор. — Инфаркт. На фоне перегруза. Врачи потом говорили: организм просто не выдержал. Она всё время держала себя в тонусе, не давая упасть. А потом рухнула сразу и насовсем. В комнате стало тихо. Я слышал только гулкое тиканье часов на стене. — Знаете, что самое страшное? — продолжил Егор, не глядя прямо на Палыча. — Она до последнего считала, что виновата сама. Что недосмотрела. Что могла что-то изменить. И вместо того, чтобы прожить это… начала себя чинить. Как механизм. Палыч молчал. Я заметил, как его пальцы сжались на горлышке бутылки точно так же, как мои сжимались на обивке дивана. — А ведь иногда, — добавил Егор мягче, — дело не в том, что ты сделал мало. А в том, что сделал слишком много. Слишком правильно. Слишком вовремя. И не оставил другому права на собственную жизнь. Эти слова повисли в воздухе. Я смотрел на тёмный, пустой экран и вдруг понял, что фильм всё ещё идёт. Просто теперь он был здесь. В этой комнате. И главный герой сидел рядом со мной, с опущенными плечами и взглядом, в котором впервые за вечер не было уверенности. Я видел отражение Палыча в потухшем экране старого телека. Он медленно выдохнул. — Тяжело это, — сказал доктор наконец. — Когда теряешь сына. Я замер. Егор тоже не шевельнулся. — Ты вроде всё понимаешь, — продолжил он, глядя в пол. — Всё знаешь. А потом… потом остаёшься один с этим знанием. И оно не лечит. Он коротко и безрадостно усмехнулся. — А лечат, — сказал Палыч тише, — только вещи, от которых потом ещё хуже.

________________________________________________________________________________

Я всегда начинаю с формулировки. Даже если разговариваю сам с собой. Пальцем обводя край стакана из толстого стекла, я рассматривал в виски отражение настольной лампы и мысленно выстраивал порядок. Что сказать сразу, что оставить на потом и что не говорить вовсе ни при каких условиях. Телефон завибрировал рядом, и жидкость в стакане едва заметно дрогнула. Я отметил это машинально. Как фиксируют мелкую деталь на бумаге, не придавая ей значения, но и не упуская из виду. Вызов от Владлена я отклонил без колебаний. Сейчас он был не приоритетом. Покачнувшись в кожаном кресле кабинета, я набрал Артура. Пока я слушал монотонные гудки, взгляд зацепился за полоску света на стене. Солнце уже клонилось и отражалось от соседнего дома. Айфон лежал на столе и был включён на громкую связь. Чёрный чемодан стоял у двери со вчерашнего вечера, закрытый, но не защёлкнутый. Я знал точное время выезда, номер поезда и имел запас в сорок минут. Возможность передумать в расчёт не входила, но привычка держать её рядом осталась. Слишком долгие гудки начинали накалять. — Ну же, — тихо сказал я в кулак, подпирая им подбородок. Связь установилась не сразу — фоновый шум, глухие звуки, потом хлопок двери. — Алло, — послышался голос Артура. Я отметил: двигатель работает, голос напряжён, но не сорван. Значит, не один и не стоит на месте. — Привет. Как вы? — спросил я. Он ответил коротко. Нормально. Едет к Палычу. Это имя меня заставило чуть напрячь брови. Я не стал комментировать. Люди, которые идут на риск, не нуждаются в подбадривании. Им важнее, чтобы рядом был кто-то, кто видит всю картину. — Ты подумал над тем, о чём мы говорили вчера? — спросил я. Он заговорил сразу, без паузы. Про осторожность. Про следующий шаг. Про то, что его нужно вытолкнуть из равновесия. Я слушал и думал о другом: о том, что человек, который так формулирует, уже внутренне принял решение. Осторожность в таких случаях не защита. Это форма контроля. Самая разрушительная. Потому что действенные меры почти всегда оставляют побочные эффекты. — Мне нравится твой настрой, — сказал я с короткой усмешкой. Я отвёл взгляд от стены и посмотрел на телефон, будто он мог увидеть мою реакцию. Улыбаться я себе не позволял слишком часто, и в этот раз тоже одёрнул себя. — Но не недооценивай его, — добавил я тут же, и сам отметил, как голос стал жёстче. — Меня дёрнули обратно в Москву. Артур прозвучал немного холодно. Слишком холодно для того, насколько он был обычно вспыльчив, и я понял, что тот винил себя за то, что у меня возникли проблемы. Важнее этого было то, что я сам так не считал. Жертву ведь не обвиняют, что та ковёр забрызгала кровью, когда удар нанёс другой. Пока пересказывал ему события недавней беседы с Владленом, ручка двери дёрнулась, и я повернулся в кресле в сторону. Яна заглянула мне в глаза, ожидая, прогоню ли я её или позволю войти. Зачем она пришла? Понятия я не имел, но махнул ей рукой, показывая, что та могла войти. — И ещё, Артур, — добавил я, прежде чем он успел завершить разговор. — Нам нужны показания той девушки из вашего рехаба, которую накачали. Сделай так, чтобы она говорила. Я еду обратно в Питер. Он удивился. Это было слышно по паузе. Я встал с кресла и подошёл к окну, пока Яна рылась в моём чемодане. — Когда ты будешь тут? — К ночи. Завтра утром я с тобой наведаюсь в участок. Я посмотрел на отражение в стекле, слыша его «зачем». Хотел было напомнить ему, что тот едва не умер пару дней назад, но не стал. Лицо моё было спокойным. Слишком. Яна приблизилась ко мне со спины, и я почувствовал запах её духов ещё до того, как заметил отражение его худощавого тела в домашнем халате. — Подавать заявление о насильственном введении неизвестного вещества, повлёкшем тяжёлое ухудшение состояния здоровья. Он согласился не сразу, но спорить не стал. — До завтра. Я сбросил вызов, оставив ладонь на столе чуть дольше, чем нужно. Дерево было тёплым — лампа грела его весь вечер. — Алан, что-то случилось? — послышался её спокойный голос со спины, а длинные пальцы уже двигались по спине. Я ощущал её ногти через ткань тонкого свитера. — Проблемы. — Ты так обычно говоришь, когда собираешься уезжать. Яна отошла, и я ощутил недовольство в её голосе. Она снова присела к чемодану, раскрыв его теперь полностью, и тихо спросила: — У тебя есть гель для душа здесь? — Зачем мне возить гель, если я останавливаюсь в отелях? — ответил я вполне спокойно, присаживаясь на край письменного стола и закрывая крышку ноутбука рядом с характерным глухим хлопком. Яна резко поднялась, её длинные ещё влажные после душа волосы колыхнулись, и даже со спины я видел, насколько она на взводе. Может, хлопок крышки компьютера задел в ней какой-то нерв? — Ты нормально разговаривать со мной можешь?! — резко развернулась она ко мне, скрещивая руки на груди. — Я как-то не так с тобой разговариваю? — спросил я ровно, уже понимая, что для неё этого «ровно» недостаточно. — Ты вообще со мной не разговариваешь! — она резко мотнула головой. — Ты со мной живёшь, но будто всё время где-то ещё. В Питере, в работе, в своей голове. Сделала шаг ближе, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Скажи честно. У тебя кто-то есть? Это был не вопрос, а её очередная попытка сместить границы. Заговорить о том же в который раз. — Я давал тебе хоть раз повод думать так? Она отвела взгляд, подошла к зеркалу, машинально поправила волосы. — Если ты просто не хочешь быть со мной — скажи, — произнесла она тише. — Я не дура. Яна выдохнула и сильнее запахнула лёгкий халат, будто пытаясь закрыться от своих страхов под тонкой блестящей тканью. Я подошёл ближе и накрыл ладонями её спину, не обнимая, а удерживая. В этот миг мои руки показались мне непропорционально большими по отношению к её хрупкости. — С чего ты взяла, что я не хочу быть с тобой? — чуть наклонился я и уткнулся подбородком в её плечо. Та лишь взглянула на меня через отражение зеркала напротив и вздохнула. Её длинные ресницы еле дрогнули. Я давно изучил её досконально и понимал: либо она накрутила себя сама, либо это сделал кто-то третий. — Скажи, я когда-то тебе врал? — мой голос почти стал шёпотом. — Я ведь даже переписки тебе все показываю, когда просишь. — Знаю, просто… Она развернулась ко мне и коснулась моих щёк, провела ногтями по вискам и запустила пальцы в волосы. Яна знала меня довольно долго. Эти прикосновения мне нравились. — Все вокруг уже живут дальше. А мы — нет. Деньги есть, работа есть, венчание было. А свадьбы нет. Детей нет. Планов — тоже. Я закрыл глаза на секунду. — Я не живу по чек-листу, Яна. — А я устала жить в ожидании, — сказала она. — Меня постоянно спрашивают, когда ты решишься. Её ногти начали касаться кожи головы, но даже это меня не отвлекало от раздражения из-за темы, которая возвращалась снова и снова, как заевшая пластинка. Я чуть увёл голову в сторону, и она опустила руки по моему телу вниз. — Алан, — послышался её тонкий голос. Яна потянулась к моему лицу, целуя в губы несколько раз коротко. — Я хочу с тобой быть. Полноценно. — А я с тобой как-то неполноценно? — накрыл я её запястья ладонями и мягко убрал от себя. — Почему для тебя это так важно? Из-за традиций? Мы ведь не в Осетии. — Не психуй. — Тогда хватит мне это повторять, — сказал я едва громче, чем рассчитывал. Сразу отметил это как ошибку. Повышение голоса означало потерю позиции, а возвращать её было уже поздно. — Тебя снова твоя эстонская подружка накрутила, что я самый хуёвый? Я знал, что это удар ниже пояса. Я делал это осознанно. Мы не впервые возвращались к этому разговору, и каждый раз он отличался только формулировками. — Алан! — сказала она заметно громче моего, сжимая зубы, а её тёмные брови напряглись, как и всё её лицо. — Чё за тон? — Мне пора, — отрезал я, обходя Яну стороной и ногой толкая одну часть чемодана, чтоб тот схлопнулся. Присел, рывком застегнул молнию, а когда поднялся, она уже стояла передо мной. — Если ты сейчас уйдёшь, то можешь не возвращаться. — Охуенно, — тихо сказал я, толкая чемодан к стене так, что тот толстым пластиком звонко ударился о край приоткрытой двери. — Тебе напомнить, что это моя квартира? — Ты упрекать меня ещё будешь за это? — С тебя пример беру. Я взял телефон, сунул его в карман штанов и подхватил выдвижную ручку чемодана, выкатывая его в длинный коридор и толкая вперёд, отчего тот безвольно поехал на колёсиках к шкафу купе у входа. Яна шла за мной, не умолкая ни на секунду. Я с каменным лицом достал куртку из шкафа, натянул её и в зеркале невольно заметил её выражение лица. Раздражение и усталую обречённость. В такие моменты я ясно понимал, что для неё являюсь проблемой. Взял ключи с комода, сунул ноги в кроссовки и перед тем, как выйти, развернулся к ней резко, отчего та замолчала. Её губы остались приоткрытыми, будто вот-вот и оттуда вылетело бы следующее обвинение, если бы я не перебил: — Зачем ты со мной? — Что? — её голос стал тише. — Тебе не нравится всё, что я делаю. Включая моё упрямство, серьёзность, отрешённость, прагматичность и скучность, — говорил я размеренно, но пауз не делал. Эти мысли долго уже формировались в моей голове. — Я не буду с тобой ходить по ресторанам и вечеринкам светским, и отцом твоих детей в ближайшие годы я точно не стану. Ты либо принимаешь меня, либо мы расстаёмся. Я не меняюсь. Я просто такой. Яна молча сглотнула ком. Она видела, что я говорил серьёзно. — Ян, я ведь от тебя не требую перемен. — Мы разные, да, но я ведь люблю тебя, — интонация её стихала, а пальцы тронули мою ладонь, отрывая её от ручки чемодана. — Ты любишь меня? Я шумно вдохнул. Кажется, слишком громко. Мой взгляд бесконечно бегал по её лицу, но моя расчётливость и сообразительность в миг куда-то испарились. Я ненавижу врать, и каждый раз, когда приходится это делать даже ради блага, я ловлю ступор. На работе проблем с этим у меня не возникало. — Ну, наверное, — сказал я. Это было худшее слово из возможных. Не ложь, не правда — пустота. Я привык оперировать точными формулировками, и именно поэтому это «наверное» прозвучало как признание. — «Наверное»? — приподняла она одну из своих густых аккуратных бровей, и на миг мне показалось, что она разгадала меня. Однако, она продолжила: — Ты на эмоциях. Я просто разозлила тебя, я понимаю. Я даже не кивал, глядя на неё немного сверху вниз из-за разницы в росте. Она начала целовать мои губы рвано, обняла за шею, и я ощутил тепло её тела. Вдыхал сладкий запах её духов, которыми она пользовалась даже дома, и этот аромат напоминал мне о том, что стоит научиться врать самому себе искуснее. — Когда ты вернёшься? — Не знаю. Дела нужно порешать. Она вблизи смотрела мне в глаза, отираясь лбом о мой и немного улыбаясь, будто ничего и не случилось. Словно она только что не обвиняла меня во всех своих проблемах. И поцеловала меня — коротко, поспешно, словно ставила заплатку. — Когда ты вернёшься? — Не знаю. Дела. Она кивнула, будто этого было достаточно. Будто мы только что не тронули самое больное. Влажный ветер обжог лицо, когда вышел из подъезда. Толкнул лёгкий чемодан в сторону и достал из кармана куртки сигареты. В тот момент они мне были нужнее воздуха. Пальцы с лёгкой дрожью от холода сжимали фильтр, пока я пытался щёлкнуть зажигалкой. Затянулся глубоко. Снова. Вдохнул полной грудью едкий дым. Он горько, но приятно кольнул где-то в грудине. Выдохнул. Повторил. Легче не становилось. Достал телефон по привычке, бездумно открыл социальную сеть и безразлично листал ленту. Попадались какие-то ненужные мне в тот момент новости, идиотские видео, посты давних знакомых. Я водил пальцем по экрану, а сам не мог перестать думать о том, как сложно становилось убеждать себя в том, что я всё делаю правильно. Я ведь осознанно шёл на это. Я выбрал быть с ней, а она заранее понимала, что я не тот романтик, который будет дарить ей цветы и водить на свидания. Так почему же она продолжает пытаться менять меня? Екатерина Савельева. Это имя вспыхнуло на экране всего на секунду, но этого хватило, чтобы тело остановилось раньше мысли. Я сжал сигарету губами и медленно прокрутил ленту назад. Большой палец дрогнул, будто не мой. Беременность девятнадцатилетней бывшей сама по себе не задела бы меня, ведь я давно отучил себя реагировать на такие новости. Но на краю фотографии, на фоне серой стены с нарочито радостной подписью, мелькнул знакомый затылок. Её брат. Тот, кто всегда уходил из кадра, отворачивался, прятался за плечами других. Камера всё равно зафиксировала его фигуру в куртке. В центре стояли сияющие Катя с мамой, рядом — жених бывшей, чуть ссутулившийся. Я смотрел на снимок дольше, чем следовало, и впервые за долгое время поймал себя на том, что мне не хватает воздуха. Приблизил к её лицу с безразличием глядя на счастье в её глазах, и осторожно двинул пальцем, перемещая зум на её брата. Я бы узнал его даже по коленке, кажется. Сигарета тлела в зубах и дым резал глаза, отчего я вынужденно выдернул её из своих губ. Глаза пекли то ли от переизбытка чувств, то ли от ядовитого дыма. Но я снова затянулся, чтоб через эту горечь ощутить хотя бы что-то кроме бесконечной тупой боли. Я перестал вести социальные сети, когда начал адвокатскую деятельность. Любая лишняя информация в интернете мешала. Моя страница во «ВКонтакте» опустела по этой причине, а профиль её брата был удалён давно. Открыл переписку и увидел единственное своё сообщение ему за всё время. «Спасибо тебе, Кирилл. Спокойной ночи». Будто и не было больше слов между нами, а были только эти несколько, и та ночь никак не заканчивалась. Даже запястье дрогнуло от этих мыслей. Я сжал зубы, кусая фильтр непроизвольно, сунул телефон в карман и заставил себя пойти по знакомой дороге к парковке. Я снова выбрал самый рациональный вариант — и снова самый болезненный. Машина быстро нагрелась, стоило мне только тронуться с места и выехать со своего района по Славянскому бульвару. Воздух в салоне стал сухим и плотным, будто подстраиваясь под мой ритм. Телефон на панели проигрывал видео на YouTube — мне нужно было заполнить пустоту разговорами. Только не музыкой. Её я больше вообще не слушал. Она слишком напрямую напоминала о том, что я что-то чувствую. Дорога была ровной, привычной: редкие машины, светофоры, которые я проходил почти без остановок, отражения фар в мокром асфальте. Город ещё не до конца проснулся, и в этом промежутке между ночью и утром мне всегда было проще дышать. По пути к вокзалу я выкурил пару сигарет, поглядывая на часы на запястье, чтобы убедиться, что успеваю на «Сапсан». Семь часов в машине меня не прельщали. Гораздо проще было подремать четыре часа в тёплом вагоне, где от тебя ничего не требуется. Мне нравилось, когда всё шло по плану. Я всегда приезжал заранее. Спешку и хаос я не переносил. Они заставляли что-то чувствовать, а это редко приносило пользу. Я переключил видео и почти сразу убавил яркость. Экран потускнел, отразив моё лицо. Собранное и ровное, чужое даже мне самому. Я тронулся на светофоре и влился в поток. Телефон завибрировал. Имя на экране я узнал сразу. Даже не читая. Я выдохнул через нос и ответил не сразу — дал гудку прозвучать ещё раз. Не из вредности. Просто нужно было настроиться. — Да, мам, — сказал я, когда принял вызов. Её голос был таким, каким я его и ожидал: бодрым, чуть напряжённым, с той особой заботой, в которой всегда слышится упрёк. Она спросила, где я, поел ли, тепло ли оделся, и только потом — как дела. Я отвечал коротко, по порядку. Да. Нет. Нормально. В дороге. — Ты опять в Питер? — уточнила она, хотя прекрасно это знала. — Да. Работа. Пауза была недолгой, но в неё уместилось всё остальное. — Алан, — сказала она уже мягче, — Ты же понимаешь, что так нельзя всё время… Я сжал руль крепче, глядя на дорогу, которая тянулась вперёд ровной серой лентой. Она говорила про стабильность, про семью, про то, что Яна хорошая девочка, что люди спрашивают, что уже становится неудобно. Не давила напрямую, она никогда так не делала. Она просто раскладывала передо мной правильную картину мира и ждала, когда я в неё войду. Я кивал, хотя она этого не видела. Говорил «угу» в нужных местах. Не спорил. Не защищался. Это было проще, чем объяснять, почему я не могу жить так, как от меня ждут. — Ты ведь не глупый, — сказала она напоследок. — Ты просто слишком всё держишь в себе. Я ничего не ответил. Сказал, что перезвоню позже, когда доеду, и сбросил вызов первым — редкая вольность, которую всё же себе позволил. Машина шла ровно. Дорога не требовала внимания. А мысли — требовали. И почему-то среди всех голосов, её, Яны, даже Артура, в голове снова всплыло имя, которое я старательно не произносил вслух и даже про себя. Внутри меня будто всё воспалилось в который раз. Раны словно не заживали, а лишь покрывались тонкой коркой и снова гноились. Но с душевными ранами всё оказалось сложнее, чем даже с ножевым в ребре. В том случае можно было просто быстро умереть от травм, несовместимых с жизнью. А здесь — я продолжал жить. Назло себе самому. Без причины и следствия. Просто потому, что все живут, и я, видимо, тоже должен. Я оставил машину на платной парковке у вокзала, купил по пути газировку и неспешно шёл по залу в поисках своей платформы. Как и всегда, я был вовремя. Сел на своё место у столика, вставил наушник в одно ухо и, подпирая подбородок кулаком, бездумно листал видео. Плач ребёнка где-то в стороне сначала был лишь фоном. Но в какой-то момент я заметил, что люди начали оборачиваться, и сделал то же самое, подняв голову и с трудом различив несколько человек в проходе. Среди них был мужчина с дочерью. Она испуганно ревела у него на руках, бесконечно вертя головой и пытаясь разглядеть то, что отец ей закрывал. — Нам что, на стоп-кран жать? Где проводники?! — возмутился кто-то, и я понял, что лучше бы мне вмешаться. Я поднялся, попросил девушку рядом подвинуть длинные ноги и дать пройти, и только тогда обратил внимание, насколько короткой была её юбка под чёрным пальто. Мы мельком переглянулись. Я поправил расстёгнутую куртку и, наматывая наушники на пальцы, чтобы убрать их в карман, прошёл мимо багажных полок. По привычке скользнул взглядом по своему небольшому чемодану и мягко отодвинул мужчину с девочкой лет пяти на руках. Первым я увидел своё отражение в зеркалах. Потом опустил взгляд на пол. У туалета, прямо на полу, сидел худощавый парень. Я наклонился и дёрнул его за плечо. Он не отреагировал. — Он что, умер? — спросила женщина в стороне. Я не ответил сразу. Приложил два пальца к его шее, сбоку от кадыка. Вокруг стало тихо. Шум поезда будто отодвинулся куда-то на второй план. Я выпрямился и коротко кивнул взволнованным пассажирам: — Жив. — О боже, — с облегчением выдохнула женщина. — Вы можете его поднять? — спросил кто-то. Я окинул парня взглядом. Судя по телосложению и одежде, ему было лет двадцать. Не раздумывая, подхватил его под руки, развернул к себе лицом и поставил лопатками к стене. Он кое-как держался на ногах, то есть был в сознании, но если бы я отпустил его плечи, он тут же сполз бы на колени. — Эй, приятель, — сказал я, поднимая его лицо за подбородок. Тёмные пряди чёлки соскользнули в сторону, открыв карие глаза. Я уловил знакомый сладковато-горький запах. Не алкоголь. — Он под кайфом, — произнёс я вслух. Я приподнял его голову выше, чтобы глаза смотрели прямо на лампу над нами в тесной уборной. Зрачки были сужены почти до точки. Дыхание редкое, поверхностное. Что с такими делать, я знал лишь теоретически. — Может, уложить его обратно? — неуверенно спросил мужчина, прижимая к себе ребёнка, который уже хныкал тише. — Думаю, может захлебнуться, — ответил я, не отпуская парня. — Позовите проводника. Срочно. Скажите, что человек под воздействием веществ, сознание спутано. — Я пойду по вагонам искать? — встревоженно спросила та же женщина. — Идите, — коротко подтвердил я. Женщина кивнула и почти побежала по вагону. Мужчина с ребёнком вернулся на своё место, остальные тоже разошлись, и я остался стоять с этим бледным подростком. Пухлые, приоткрытые губы казались аномально сухими. Дыхание было редким и неглубоким. Глаза едва сдвинулись, когда я наклонился ближе. — Слышишь меня? — спросил я, приблизив лицо. Он не выглядел как уличный наркоман. Скорее как избалованный, сломанный ребёнок столичных родителей, впервые оказавшийся не в своей среде. — Я… нормально… Он смотрел сквозь меня. Тело ещё помнило, что нужно стоять, но ноги уже не слушались. Его руки, безвольно свисающие вдоль тела, вдруг накрыли мои предплечья. Я мельком заметил татуировки на кистях. — Ты помнишь, как тебя зовут? — попытался я зацепиться за его внимание. — Ты кто?.. — Хуй в пальто. Он перекатил голову набок, затылком упираясь в стенку, но даже не улыбнулся. Он слабо слышал меня. Лицо начало наливаться цветом. Дыхание участилось. Запястья на моих руках мелко дрожали. — Тебя тошнит? — спросил я, уже зная ответ. Парень сжал губы, стиснул зубы, и этого было достаточно. Я опустил его на колени. Его руки сами нашли унитаз, вцепились в него, как в спасательный круг. Когда он опустошил желудок, я усадил его на пол у стены, спиной к перегородке. Ладонь оставил на его плече — не прижимая, просто фиксируя, чтобы он не завалился в сторону. Голова свесилась вперёд, чёлка закрыла лицо. Некоторое время он просто дышал, будто вспоминал, как это делается. — Всё. Спокойно, — сказал я скорее пространству вокруг, чем ему. — Сиди. Он едва заметно кивнул. Проводница появилась через пару минут. Совсем молодая, лет двадцать с небольшим. Форменная жилетка, рация в руке, лицо, которое изо всех сил старается выглядеть уверенным, но пока не очень умеет. Она остановилась, увидев нас, и на секунду зависла, будто перебирая в голове инструкции. — Что случилось? — спросила она, глядя на меня, а не на него. — Плохо стало, — ответил я коротко. — Под веществами. Сознание спутано. Она сглотнула и кивнула, быстро, слишком быстро. — Я… я сейчас начальнику вагона сообщу. И медиков вызовем на следующей станции. Парень дёрнулся, поднял голову. Глаза всё ещё были мутные, но фокус начал возвращаться. — Не надо… — выдохнул он. Голос хриплый, будто горло стянуто изнутри. — Пожалуйста. Я нормально. Он попытался выпрямиться, но я слегка надавил ему на плечо, не давая подняться. — Сиди, — повторил я. — Мне в Питер надо, — упрямо добавил он, глядя куда-то мимо нас. Проводница перевела взгляд с него на меня. В глазах у неё было то самое беспомощное ожидание, как когда взрослый человек уже понимает, что ситуация выходит за рамки, и ищет того, кто возьмёт ответственность. Я посмотрел на неё внимательнее. Слишком молодая, чтобы оставаться с таким пассажиром одной. Слишком правильная, чтобы быстро решить, что делать, когда человек просит «не вызывать никого». — Как тебя зовут? — спросил я его. Он задумался дольше, чем следовало. — Тим… кажется. — Тимур, — поправил я автоматически. — Слушай меня. Ты сейчас не в порядке. И это не обсуждается. Он поморщился. — Я… я не хочу проблем. — Проблемы уже есть, — спокойно сказал я. — Вопрос только в том, насколько большими они станут. Он снова опустил голову. Дыхание выровнялось, но тело всё ещё дрожало мелкой, неприятной дрожью. — Я доеду, — пробормотал он. — Просто дайте доехать. Я никому не мешаю. Я посмотрел на проводницу. Она держала рацию, не решаясь нажать кнопку. — Вы с ним одна не справитесь, — сказал я ей тихо, чтобы он не услышал. — И это не ваша обязанность. Парень резко поднял голову. — Не надо, пожалуйста… Я встретился с ним взглядом. Теперь он смотрел прямо на меня. Испуганно. По-настоящему. — Тебе сейчас страшно, — сказал я. — Это нормально. Но это не повод делать вид, что ничего не происходит. Он промолчал. Проводница отошла в сторону и заговорила в рацию. Я остался напротив него, присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Сиди ровно, — сказал я. — Дыши. Мы никуда не спешим. Он кивнул. На этот раз осознанно. Задержал взгляд на моём лице слишком долго. Я поймал себя на том, что смотрю на его руки. Молодые. С рисунками под кожей, будто он только начал примерять на себя чужую жизнь. И подумал о том, как часто всё ломается именно на этом этапе: когда кажется, что ещё можно откатиться назад, а на самом деле уже нет. — Ты галлюцинация?.. — едва улыбнулся он, глядя на меня с каким-то блаженством. — Чего такой… чёткий? Его дрожащие пальцы потянулись к моему лицу. Я увернулся, слегка качнувшись в сторону, и усмехнулся — то ли его поведению, то ли его виду в целом. Когда начальник вагона подошёл, ситуация была уже определена. Без криков, без суеты. Его посадили на свободное место, пристегнули ремнём, дали воды. Я отошёл в сторону, уступая пространство тем, кому положено здесь быть. Проводница ещё раз посмотрела на меня, будто хотела что-то сказать, но не сказала. Только кивнула. Я вернулся на своё место. Поезд шёл ровно, без рывков, без запинок. За окном мелькали тёмные огни, и всё снова выглядело так, будто ничего не произошло. Ночь всё равно накрывала, но чем ближе мы были к Питеру, тем медленнее это происходило. В Москве темнота падает резко. Без колебаний, без пауз. Здесь же вечер тянулся, зависал в серо-синем, будто не решался уступить место ночи. Я вставил наушник обратно, но видео так и не включил. Просто сидел, глядя в столешницу, и думал о том, как легко человек просит «просто дать доехать», когда на самом деле ему бы стоило остановиться. И о том, как удобно считать это не своей зоной ответственности, пока поезд продолжает ехать.