Вытащи меня из омута

Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж; я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь – заведомый плач по тебе и по мне.

Июль

Мне всегда нравилась кровать Мира. Прежде всего потому, что она пахнет им. Матрас подо мной мягкий, слишком мягкий, как будто проваливается, и от этого хочется держать спину прямо, не разваливаться. Тетрадь лежит на коленях, раскрытая где-то посередине, карандаш тёплый от пальцев. Я уже минут десять смотрю на одну и ту же страницу, хоть уже и знаю наизусть всё, что там написано. Больше его кровати мне нравился лишь его душ, где сейчас он и находился. Из ванной доносится шум воды. За окном почти светло. В Петербурге белые ночи, и это не выглядит красиво, как на фотографиях, — просто не темнеет. Свет ровный, вымытый, как в коридоре больницы ночью, когда лампы не выключают до конца. Время будто зависло, и от этого становится только тревожнее. Где-то рядом спит Серый. Я его не вижу, но слышу — тяжёлое, спокойное дыхание, иногда шорох, когда он переворачивается. Кот лежит так, будто ему вообще ничего не нужно решать. Я стараюсь не шевелиться, чтобы не разбудить его, хотя понимаю, что ему всё равно. Я снова смотрю в тетрадь. Здесь расписано всё, что мне предстоит сделать. Два произведения. Одно — техничное, с быстрыми пассажами, где нельзя ошибиться ни в одном месте, потому что тогда сразу будет видно, что я «не тяну». Второе — медленное, кантиленное, где надо держать звук и не сбиваться, не терять дыхание, не ускоряться от нервов. Гаммы, арпеджио — я повторял это каждый день, даже когда казалось, что пальцы уже ничего не чувствуют. Сольфеджио. Диктант. Интервалы. Всё это звучит просто, пока не начинаешь представлять, как сидишь в аудитории, а за спиной — комиссия. В сентябре уже поступление. Это слово крутится в голове, как что-то отдельное от жизни. Не «попробовать», не «посмотреть», а именно поступление — либо да, либо пусто. Я не думаю о том, что будет потом. Я думаю только о том, что если я туда не попаду, то у меня не останется ни объяснения, ни оправдания, зачем я вообще всё это время держался. Я делаю вид, что учу, но на самом деле больше прислушиваюсь: к воде за стеной, к дыханию Серого, к собственным мыслям, которые никак не хотят складываться в музыку. Белая ночь смотрит в окно, и мне кажется, что она тоже ждёт — не поддерживает, не мешает, просто не даёт спрятаться в темноте. Стук в дверь заставил встрепенуться не только меня, но и кота. Мы переглянулись, и я поднялся с постели. Прошёл мимо ванной комнаты и остановился у двери, сразу опуская ручку. — Здравствуйте… — немного ошарашенно выдавил из себя я. Мама Мира каждый раз будто через себя переступала, чтобы заговорить со мной, и я не мог этого не замечать. — Добрый день. Я без вопросов пропустил её войти. Она переступила через порог, поправляя шопер на плече. Мне только оставалось стать к стенке, как ребёнку, и в который раз ощутить себя лишним. В такие моменты я сам себе бродячего пса напоминал, который просто прибился к её сыну. — Я занести Миру хотела кое-что, — начала она, оглядываясь. — Он только пришёл, в душе. Ну, вы оставьте, — сказал я и протянул руку. Она отдала мне шопер, и мы обменялись коротким взглядом. Неловким. — В холодильник нужно что-то класть? — Нет. — Ладно. Я держал сумку в руке, не понимая, то ли она хотела пройти, то ли собиралась уходить. — Вы… — замялся я, — пройдёте? Мир будет рад, если… — Нет, — перебила она меня. — Я пойду. — Ладно. — Как работа твоя? — Да ничего, — качнул я головой и прислонился к стене плечом. — Иногда слишком загружено, но зато чаевые есть. Она кивнула молча, и в который раз её внимание ощущалось как контроль. Издалека, не прямо, но я всегда чувствовал это давление. Я понимал её страх — я не был ровней Миру, но ничего с этим сделать не мог, кроме как цепляться за возможность держаться и не падать обратно. Она часто говорила обо мне через Мира — не со мной. Со мной она была вежливой, аккуратной в словах и молчаливой, но никогда не сводила с меня взгляда. В конфликт это не перерастало, а оставалось каким-то фоновым шумом, который я пытался выдержать ради него. Между нами тянулась неловкая пауза. — А вы как с… — Ну, — в тот же момент заговорила и она, не слыша начала моего вопроса, — я наберу Мира тогда. — Да, — с облегчением сказал я. Слишком быстро. Женщина едва улыбнулась мне и вышла за порог квартиры. Я промямлил «до свидания» и закрыл за ней дверь. Я ведь даже не мог сказать: «Заходите ещё». Кто я такой, чтобы приглашать её в дом к её сыну? Вернулся обратно на кровать, будто ничего не случилось, и теперь учить что-то стало ещё сложнее. Я не мог сконцентрироваться и просто уставился будто сквозь бумагу. Оторвал глаза от неё я лишь тогда, когда услышал шум из коридора. Повернул голову набок и покорно ждал. Хотел увидеть в дверном проёме его. Мир показался в одних шортах. Пресс живота был ещё влажный, худой, чуть напряжённый — он тёр волосы на голове белым полотенцем, вслепую проходя босыми ногами по ковру и останавливаясь у самой кровати. Он опустил руки, и первое, что я увидел, были его тёмные, торчащие в разные стороны короткие волосы. Я смотрю на него и каждый раз ловлю себя на одной и той же мысли: как будто он вернулся домой. Не ко мне — в себя. Его волосы снова живые, настоящие, и это почему-то ранит нежнее всего. Я помню, как он тогда закрашивал свои волосы в белый, как будто хотел стереть себя, стать нейтральным, незаметным, безопасным. Как будто цвет мог защитить от памяти, от чужих голосов, от того унизительного страха быть увиденным не так, как хочется. И сейчас я чувствую странную гордость — не за себя, а за него. За то, что он послушал. За то, что позволил себе снова быть собой. — Ты чего? — чуть улыбнулся он мне краем губ в ответ, заметив на моём лице нелепую улыбку. Я скинул одну ногу с кровати, сидя перед ним в том, в чём пришёл недавно с работы, и притянул его ближе за бёдра. Мир сделал шаг ко мне, касаясь моих плеч, обтянутых футболкой. — Устал пиздец после работы, но так хочу тебя касаться, — признался я, носом утыкаясь в его подтянутый живот. — Ты ел уже? — В центре. Он вернулся даже позже меня, хотя должен был быть дома раньше на два часа. Я промолчал, вдыхая через нос запах его геля для душа и поднимая взгляд. — Ты голоден? — спросил Мир, пальцем касаясь моего подбородка. — Я думал, ты раньше будешь. — Я тоже так думал, — его голос прозвучал как-то особенно устало, и я не стал говорить ему о том, что он в который раз выбрал остаться дольше на работе, а не просто закончить вовремя и вернуться. — Сегодня было много работы. Нужно было к выписке готовить документы Лизы, и… — Понимаю, — не дал ему закончить, ведь я и впрямь верил. Но от этого не было легче. — К тебе мама заходила. Оставила сумку с чем-то. Я опустил руки по его бёдрам, снова закинув ногу в джинсах обратно на постель и прислоняясь лопатками о подушку, прижатую к изголовью кровати. У меня не было сил думать о том, что иногда тлело во мне. Мир кинул полотенце в сторону, аккуратно вынимая у меня из рук тетрадь. Я тут же поднял голову. На миг возникло ощущение, будто он и выбора мне не дал: я всё равно посмотрел на него в ответ, а потом и сам не заметил, как уже не мог оторвать от него взгляда. Он отложил тетрадь на прикроватный столик, на котором холодным светом горела лампа, и перекинул ногу через мои бёдра, чтобы сесть сверху. Я никогда не был против и лишь расслабился, рассматривая его выделяющиеся ключицы в мелких каплях воды. Его лицо теперь кажется чуть другим — не потому что изменилось, и даже не из-за натурального цвета волос, а потому что я научился видеть. Я знаю каждую линию, каждую мелкую асимметрию и всё равно иногда зависаю, смотрю слишком долго, как будто боюсь моргнуть и потерять этот момент. В его чертах есть что-то удивительно хрупкое и одновременно упрямое, словно он всё ещё учится не закрываться, но уже не хочет назад. — Что тебя волнует, Артур? — негромко заговорил Мир, кладя обе ладони мне на живот. Мне нравилось, как он забирался пальцами под ткань одежды и касался моей кожи. Он всегда оставлял после себя рой мурашек. — Ты меня волнуешь, — не смог не воспользоваться случаем я, чтобы привлечь его внимание ещё больше, хотя переживал я скорее из-за растерянности по жизни, а не из-за него. — Я что-то не так сделал? Когда он так смотрел на меня, говорил со мной тихо, касался меня, я не мог продолжать копить даже грамма обиды. Я поднял руку и коснулся пальцами чётко очерченной линии его челюсти. Иногда я думаю о том, как больно ему было тогда, как он пытался стать кем-то менее уязвимым, менее живым, лишь бы не чувствовать. И сейчас эта уязвимость вдруг становится для меня самым красивым, что в нём есть. Не идеальность, не сила, не выдержка — а то, что он позволяет мне видеть его настоящим. Я никогда раньше не любил так, чтобы замечать подобные мелочи: как вода стекает по его виску, как он чуть морщит лоб, когда задумывается, как его дыхание меняется, если я задерживаю руку в его волосах дольше обычного. — Артур? — его настороженный голос выдернул меня из раздумий, и я перестал рассматривать его губы. — Иди сюда, — шёпотом сказал я, притягивая его к себе за подбородок. Мир наклонился. Его голые руки упирались по сторонам от меня в изголовье кровати. Моя ладонь неспешно прокатилась по его влажной коже щеки, и пальцами я ощутил, насколько тяжёлыми и мокрыми были его волосы от воды. Они ложились под пальцами так знакомо, будто я всю жизнь это делал. Иногда мне кажется, что я влюбился именно в это — в его возвращение к себе. В то, как он сидит рядом, не играя роль, не защищаясь, просто позволяя себе быть. И я понимаю, что могу смотреть на него бесконечно не потому, что он красив, а потому, что он — живой. Я соприкоснулся с его губами, сначала давая привыкнуть к себе, целуя его медленно, слегка. Его дыхание замерло, а веки расслабленно опустились. Я вблизи окинул взглядом его подрагивающие ресницы, прежде чем ладонью нажать на мокрый затылок, чтобы впиться в его рот увереннее. Его руки тут же сжали меня, а мои — его талию. Мне дико нравилось обнимать его как можно крепче, чтобы между нами не было ничего, даже кислорода. Обвивать его руками так, будто кто-то вот-вот попытается вырвать его у меня. Дышать в его шею, касаясь нежной кожи. Даже оставлять там следы после себя, будто мне снова семнадцать. После этого Мир днями носил вещи с горлом, но в июле, при температуре двадцать градусов, носить что-то тёплое было бы самоубийством. Приходилось довольствоваться кожей на его ключице, как и в тот раз. Он сидел на мне, чуть сбито дыша после долгих поцелуев, гладил по плечам и чуть шипел от лёгкого покалывания. Я провёл пальцем по раскрасневшемуся участку кожи, приподнял голову и увидел его карие глаза, заглядывающие в мои в ответ. — Ты меня как пёс метишь? — с лёгкой улыбкой спросил он. — Чтобы если кто меня разденет, сразу видно было? Мои руки плотным нажимом прошлись по его голой спине вверх, затем опускаясь ниже — к пояснице, затем к пятой точке, бёдрам, касаясь его через ткань домашних шортов. — Тебя никто, кроме меня, не разденет, — ответил я, и мне самому показалось, что я прозвучал как жадный ребёнок. Мир взял моё лицо в руки, мягко, и его губы прижались к моим. Он чуть нависал надо мной, обхватывая мои губы своими — настолько гипнотически приятно, что я плавился под ним, хотя в комнате и не было жарко. Мои глаза закрылись. Это был единственный момент, когда я позволял себе не раздевать его взглядом. Обычно, даже если он был голым, и тем более в такие моменты, я мысленно всё равно раздевал его. Будто кожу бы с него снял, проверяя, как там внутри него всё так устроено. — Я так скучал по тебе весь день, — прошептал он мне в рот еле внятно, продолжая целовать. — Правда? — едва оторвался я от него, и наши взгляды столкнулись. — Правда, — качнул он головой. Его пальцы обеих рук прошлись по шее вниз, вскоре цепляя края футболки на торсе и натягивая ткань вверх. Мне осталось только поднять руки, чтобы Мир избавил меня от верхнего элемента одежды. Он с облегчением выдохнул мне на ухо, когда смог своей голой грудью вжаться в меня. Это выглядело завораживающе отчаянно. Он тоже дышал мне в ухо. Чуть сбито. Шумно. Мои руки сами тянулись к его заднице, но я сдерживался, чтобы раздразнить самого себя. — Я хочу, чтобы ты со мной поехал к семье на этих выходных. Я застыл от услышанного, чуть отдаляясь от его лица, чтобы быть способным прочитать в его глазах —шутка это или что-то ещё, но точно не серьёзность. Его мать и сёстры меня презирали. — Почему? — переспросил я почти шёпотом, поднимая его бёдра с себя и оставляя стоять на коленях надо мною. — Мне плевать, что они скажут, — решительно ответил Мир, а я не сводил глаз с его губ. — Хочу, чтобы Маша с мамой наконец смирились с моим выбором. Я не знал, что сказать, и остался молчаливым. Он смотрел на меня так, будто сделал важный шаг. А я — будто должен был сделать ещё один. Я опустил взгляд по его телу, а ладони плотным нажимом поднял по ногам, забираясь прямо под штанины свободных спортивных шорт. Под ними не было больше ничего — только его чуть выделяющиеся кости таза и гладкая, горячая кожа, которая будто таяла под пальцами. Мир больше ничего не говорил, просто старался ровно дышать и не переставал смотреть на меня, опустив голову. Я накрыл его пах поверх хлопковой ткани, начиная простыми движениями ладони на твердеющем бугре провоцировать его дышать глубже. Рёбра выделялись чуть сильнее, когда он набирал полную грудь воздуха, и я коснулся их губами. Мир попытался со спины пальцами добраться до моего паха под собой, но я перехватил его запястья рукой, вжимая в поясницу и вынуждая смирно дать мне сделать с ним то, что мне вздумалось. Я зацепил край ткани и стянул её ниже, но не до конца, и его уже эрегированный член слегка сжало резинкой. Он чуть прошипел. Я приблизился к показавшемуся концу и коснулся языком. Как же мне, сука, нравилось, когда он возбуждался так быстро. Пока я держал его запястья, ощущал учащённую пульсацию под кожей. Мне кажется, ему нравилось терять со мной контроль. В остальной жизни он почти никогда не позволяет себе не знать, не решать, не следить за исходом — но не со мной. Сначала я думал, что меня заводит власть над ним, но со временем понял, что он не сдавался мне, а открывался. Он давал мне разрешение, добровольно передавал контроль, показывая доверие. Я одёрнул ткань ниже и наконец взял его затвердевшее тело в рот. Пока неспешно двигал головой, губами плотно обхватывая его, я пристально слушал его дыхание. Оно становилось громче, давалось ему с усилием, иногда сквозь зубы, и это заводило меня ещё сильнее. Когда я взял его в руку, двигая ею ритмично, мои губы прокатились по бедру, в стороне от паха, вверх. Мышцы на животе показались отчётливее, когда я коснулся кожи языком. Чуть запрокинул голову назад, чтобы взглянуть на него снизу. Мир, кажется, ни на секунду не отрывал от меня взгляда всё это время. Я отпустил его запястья, позволяя коснуться себя. Его пальцы гладили мои скулы, щёки, касались мокрых губ. В такие моменты мне хотелось выдохнуть всего себя наружу и раствориться в воздухе. — Ты просто не представляешь, что ты для меня значишь, — тихо сказал он, наклоняясь ко мне ниже. Он заставал меня врасплох. Я часто не мог подобрать слов, чтобы выразить всё то, что тлело во мне к нему. Но, кажется, по мне и так было всё видно. Мне хотелось вложить всего себя в поцелуй. В обычные движения губ, в соприкосновение наших языков, в обмен дыханием. Я опрокинул его на постель голой спиной, не отрываясь от его рта ни на секунду. Только когда вжался в его тело своим, ощутил, насколько сильно у меня самого тянуло в паху. В ту же секунду похоть накрыла меня так же сильно, как и любовь к нему. Мир судорожно справлялся с ширинкой на моих джинсах. Он дёрнул края и нырнул рукой мне в боксеры. Я горячо выдохнул в его рот. Его глаза вблизи пытались рассмотреть меня, но ему не удавалось зацепиться за детали — как и мне. Руки Мира знали меня даже лучше, чем его глаза. Если мои действия и реакции на определённые события он предсказать не мог, то одно было очевидно наверняка — то, как моё тело отвечало на его прикосновения. Мои руки между его бёдер всегда сначала вводили его в лёгкий ступор. Я будто через лежачий полицейский в его душе проезжал, замедляясь, лишь бы он не сжался от скорости развития событий. Смазка тянулась между пальцами, и мне нравилось смотреть, как я проникал в него несколькими. Он сжимал пальцами покрывало, живот напрягался, но он старался расслабиться. — Больно? — поднял я взгляд на его лицо. Его брови были нахмурены, но не от злости — наоборот, я знал, что ему приятно, когда трогал его так. — Нет. Я двигал рукой быстрее, и его колени подрагивали. Гладил внутреннюю сторону его бедра, наблюдая, как напрягаются мышцы, а потом опустился к грудной клетке. Мой язык прокатился по грудине вверх. Вкус его тела слегка смешался с гелем для душа. Когда он в какой-то момент выдохнул громче — так, что это походило на первый стон, — я понял, что он готов. Я вошёл в него медленно, когда он встал передо мной на четвереньки. Одна рука тянулась к шее, другая обхватывала заведённые назад предплечья, и я бережно ускорялся. Снова стон. Протяжный. Я не мог перестать смотреть на профиль его лица — на аккуратный нос, который он слегка морщил, раскрывая рот шире и снова выдыхая стон. Мои пальцы вжимались в кожу на его бёдрах, а он от безвыходности хватался за мои предплечья, пока по комнате разливались ритмичные удары, вперемешку с нашим сбитым дыханием. И хотя меня быстро вело, и я буквально вынуждал себя держаться дольше, перестать брать его вот так не получалось. Когда становилось слишком хорошо, я хватался за его бёдра обеими руками и натягивал на себя до тех пор, пока он не начинал стонать моё имя. Его пальцы вжимались в кисти моих рук, а когда от напора его клонило вперёд, Мир упирался ладонями в стену над кроватью. Я приостановился. Его напряжённая спина и выступающие лопатки завораживали. Я провёл по ним носом. Кожа снова стала слегка взмокшей. — Подвигайся сам, — обжёг я словами его шею у затылка. Мир трогал себя, пока пошатывал бёдрами, скользя на мне. Я лишь опустил голову, наблюдая за тем, как чуть извивается линия его позвоночника. От монотонных влажных звуков меня буквально вводило в транс, и даже без ускорения я чувствовал, что вот-вот кончу. Мои ладони горели от его кожи. Я не мог перестать повторять контуры его тела — водил по животу к паху и поднимался до самой шеи. Его лопатки вжимались в мою грудную клетку так волнительно, что, когда я снова перехватил инициативу и начал вбиваться в него до шлепков, почти сразу кончил. Его ноги дрожали подо мной — я ощущал это всем телом. Рукой нашёл его член, пытаясь продолжать двигать бёдрами сквозь сверхчувствительность. Меня буквально бросало в озноб от него. — Я бы делал это с тобой весь день, слышишь? — прошептал я прямо у его уха. Мир приподнял голову, чуть развернул лицо ко мне и так же тихо ответил, но уже с хрипотой в голосе: — Ночь ведь всё равно не начнётся сегодня. День будто и впрямь не заканчивался. Светло-молочный свет заполнял комнату, и казалось, что полночь никогда не наступит. Что время остановилось. Мы вскоре стояли на коленях на кровати лицом друг к другу. Я не выпускал его лица из рук, продолжая целовать. Его губы, кажется, покраснели — и мои, наверное, тоже. Мир накрыл ладонями мои руки, вязко целуя меня в ответ, и мне казалось, что меня в тот момент больше не было вовсе. Я не мог перестать нырять лицом в его шею. Там концентрировался его запах, который навсегда останется у меня в груди, и я был готов вдыхать его без остатка. С ним прошлое будто отступало на шаг — не исчезало, но переставало управлять мной каждую секунду. Даже если иногда сложно из-за того, какие мы разные, я буду зарываться в его волосы, скользить по коже носом, лишь бы во мне было больше от него. Не знаю, сливались ли наши миры, но он для меня стал тем самым, в котором я растворялся.

Сентябрь

Я сидел сбоку, у стены, на стуле, который явно поставили сюда лишним. Не в ряду, не напротив — как будто для тех, кто не имеет права вмешиваться. Так и было. Я здесь никто: не родственник, не педагог, не член комиссии. Просто человек, которого пустили, потому что Артур попросил. Аудитория была старой, с высоким потолком и выцветшими стенами, где краска местами отходила тонкими пластами. Воздух пах деревом, пылью и чем-то ещё — характерным, школьно-музыкальным, как в кабинетах, где всегда стоят инструменты и всегда чуть холодно, даже летом. Артур стоял у рояля, пока его фамилию ещё не назвали. Руки держал сцепленными перед собой, будто боялся, что они начнут жить отдельно от него. Я видел это напряжение слишком хорошо — так же он держал плечи, когда боялся сорваться, только тогда это было про другое. — Лавриенко, — прозвучало спокойно, без эмоций. Он подошёл. Присел на стул и подвинул его неуверенно, но аккуратно. Я заметил, как он на секунду закрыл глаза, прежде чем положить руки на клавиши. Не театрально, а просто чтобы вспомнить, где он и что собирается делать. Первым было техничное произведение. Этюд — быстрый, с повторяющимися пассажами, где сразу слышно, если рука «падает» или мысль убегает вперёд пальцев. Он начал чуть резче, чем нужно. Первый такт прозвучал, и я понял: он нервничает, но не теряется. Темп держал, иногда на долю секунды опережал себя, как будто хотел проскочить сложное место быстрее, чем успеет испугаться. Это было заметно. Это, наверное, было слышно. Комиссия молчала. Кто-то наклонился к нотам, кто-то сделал пометку. Председателем была женщина лет пятидесяти. Она смотрела не на руки, а на его спину. На то, как он сидит. Он не срывался. Было пару шероховатых мест, но это не были ошибки — скорее микроскопические огрехи, которые замечают только те, кто привык их искать. Но он не останавливался, не извинялся, не пытался переиграть. Дошёл до конца. Закончил уверенно, без лишней паузы. Я выдохнул только тогда. — Спасибо. Второе, — сказали ему. Медленное произведение было другим. Я знал его. Он играл его дома, по вечерам, когда думал, что я не слышу. Там не нужна была скорость — там нужно было держать звук, не терять линию, не дать фразе рассыпаться. И здесь он был лучше. Он будто перестал смотреть на комиссию. Взгляд ушёл куда-то вглубь инструмента. Руки двигались мягче, дыхание выровнялось. Музыка стала тянуться, как нить. Его музыка не была идеально ровной, но была живой. Я заметил, как один из преподавателей чуть наклонил голову. Не одобрительно, но внимательно. Когда он закончил, в аудитории повисла короткая пауза. Та самая, опасная, где непонятно — это хорошо или просто терпимо. — Вы петь заявляли? — спросили его. Он кивнул. Встал. Рояль закрыли наполовину. Пел он без сценического голоса. Это было слышно сразу. Не объёмно, не «училищно». Но он попадал в ноты. И иногда будто чуть сдвигал их под себя. Не по правилам. Словно искал в мелодии место, где ему можно быть. Это было рискованно. Я видел, как кто-то из комиссии переглянулся. Кто-то же, наоборот, перестал писать и просто слушал. Он не делал из этого номера. Не тянул, не украшал. Просто пел так, как умел. И в этом было что-то необъяснимо привлекательное — не правильное, но дико честное. Воцарилась тишина на пару секунд, которые казались вечностью. Я услышал, как кто-то закашлял в другой половине аудитории. — Спасибо, можете быть свободны. Списки поступивших можете найти на сайте завтра, — холодно добавила женщина. Артур кивнул. Проходя мимо меня, на секунду задержал взгляд. Не искал поддержки — скорее проверял, стоит ли вообще дышать дальше. Я едва заметно кивнул ему в ответ и чуть улыбнулся. Он мне — тоже. Он справился. Не идеально. Не «блестяще». Но по-настоящему. Я вышел сразу за ним. Мне было неинтересно, как сдадут остальные. Я не хотел гадать, были ли другие абитуриенты достаточно хороши, чтобы Артура не приняли, — или, наоборот. Или же я просто боялся того, что они и впрямь окажутся лучше и что у него не будет ни шанса. Однако мне безумно хотелось, чтобы хоть где-то ему по-настоящему повезло. Когда я вышел, Артур стоял у окна, держась за подоконник и глядя на людную улицу Питера за стеклом, где люди уже разгуливали в лёгких дождевиках. Я оглянулся. Коридор был узкий и длинный, с облупленной краской до уровня плеч и запахом пыли, старого дерева и чего-то ещё — знакомого мне по больницам: ожидания. Здесь сидели родители, какие-то преподаватели, абитуриенты с папками и футлярами, и все старались не смотреть друг на друга слишком внимательно, будто чужое напряжение могло быть заразным. — Ты как? — сказал я негромко за его спиной. — Они шептались, — добавил он вдруг, не глядя на меня. — Не все. Двое. Когда я пел. — Это не значит плохо, — сказал я. — Я знаю, — ответил он сразу. — Просто… я чувствовал, что они не понимают, что я делаю. Или понимают, но им это не нужно. Он наконец посмотрел на меня. В его голосе не было паники. Было утомление. Такое, какое бывает после долгой внутренней работы. — Я старался, — сказал он тихо, будто оправдывался не передо мной, а перед собой. — Честно старался. Я положил руку ему на плечо. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы он почувствовал вес, — и он развернулся ко мне лицом. — Я видел, — сказал я, не сводя с него глаз. В коридоре кто-то засмеялся слишком громко, кто-то зашуршал нотами, открылась ещё одна дверь. Жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Как будто для мира это был просто очередной экзамен. Артур выдохнул и опёрся затылком о стену. — Если не поступлю… — начал он и замолчал. — То что? — спокойно спросил я. Он подумал секунду. Потом вдруг улыбнулся — не широко, а как-то иначе, мягко. — Я всё равно буду играть. И это странно… — он тихо усмехнулся. — Я должен был сейчас сходить с ума. А я не схожу. И в этот момент я понял, что именно здесь, в этом коридоре, без списков и решений, с облупленной краской и чужими шагами, он уже сделал самое главное. Всё остальное было вопросом времени. — Это уже моё, — выдохнул он. — Они не смогут у меня отнять музыку. Я почувствовал, как внутри что-то медленно, правильно становится на место. — Мне нравится, как ты поёшь, — признался я, и голос стал каким-то шёпотом, будто ломался. Он приблизился ко мне. Слишком резко для того места, где мы находились. Его лицо было настолько близко, что я перестал дышать, разглядывая его подрагивающие ресницы. Мне казалось, на нас смотрели все в тот момент, но ему было всё равно. — Спасибо, Мир. — За что? — Когда никто не верит в меня, ты всё ещё продолжаешь это делать. Он сказал это тихо. Сквозь эхо коридора и отголоски чужого перешёптывания я слышал отчётливо только его. Словно ничего и никогда не слышал так отчётливо, как его голос тогда. Артур поцеловал меня коротко. Его прикосновение губ будто обожгло. Я замер, и казалось, что он поцеловал меня впервые. Мне было страшно оглядываться. Я не сводил взгляда с его голубых глаз, отражавших белые стены вокруг нас при дневном свете. Он взял меня за руку и повёл за собой по коридору. Я лишь смотрел под ноги, на его запястье, на спину в белой рубашке и следовал за ним по пролётам лестниц. Мы шли по широким ступеням, сглаженным временем, и казалось, что здесь уже много лет подряд люди заходят с одним и тем же страхом и выходят — не всегда с ответом. Мы с ним погружались в тень этих стен на секунды и снова выходили на свет, пока не выскочили на улицу. Над входом — тяжёлый фасад с колоннами, камень холодный даже на вид. Воздух в сентябре уже не летний: он ударил в лицо свежестью, с сыростью, которая липла к коже. Металл решёток отдавал прохладой даже на вид, двери были тёмными, потёртыми, будто их трогали тысячи нервных ладоней до нас. Дверь едва успела захлопнуться за нашими спинами, когда у Артура завибрировал телефон. Он не сразу посмотрел — сначала просто остановился, будто тело среагировало раньше головы. Он сделал ещё пару шагов с телефоном в руке и только потом обернулся. — Что? — спросил я, заметив это. Он показал мне экран телефона. Имя Алана на нём выглядело слишком чётко для этого дня. Не вовремя. Или как раз вовремя — я так и не решил. — Подожди секунду, — сказал он и отошёл на пару шагов в сторону, ближе к стене, где шум от дороги хоть немного стихал. Я кивнул и остался стоять у ограды, положив ладони на холодный металл, будто мне нужно было за что-то держаться, пока я наблюдал за проезжей частью, невольно поглядывая на водителей автомобилей, которых больше никогда не увижу. Когда Артур остановился рядом со мной, я почувствовал его присутствие и развернулся к нему лицом. Он всё ещё смотрел в телефон, будто не до конца осознал услышанное. — Нашли моё заявление, — сказал он без вступлений. — Подняли старые протоколы. Появились новые совпадения. Меня пригласят на повторный допрос по поводу того случая с «передозировкой» и как свидетеля по делу Тима. Я приоткрыл рот, будто хотел что-то спросить, но слова не собирались в предложения. Я выдохнул медленно, стараясь не дать этому выдоху прозвучать ни как облегчение, ни как страх. — Это уже не проверка, Мир. Дело собирают под суд. Меня вызовут снова — уже не «по касательной». — Это значит… — я опустил взгляд на асфальт, будто прокручивая в голове всё ещё раз, — что пути обратно нет. Его осудят. Он уверенно кивнул и простоял так ещё мгновение, прежде чем убрать телефон, а потом неожиданно коротко усмехнулся. — Забавно, — сказал он. — Я сейчас должен думать о комиссии. О том, как я сыграл. О том, что они скажут. — А ты не думаешь? — спросил я. Артур посмотрел на меня и вдруг покачал головой. — Нет. И знаешь… — он выпрямился, прошёл несколько шагов к ограде и остановился рядом со мной. — Мне от этого легче. Он посмотрел куда-то назад, в сторону колледжа, где кто-то из абитуриентов сидел на ступенях с папкой нот на коленях. — Музыка — это про меня. А это… — он кивнул в сторону моего кармана, где лежал телефон, — это про правду. И она важнее. Я встал рядом с ним, положил руки обратно на ограду и соприкоснулся с его плечом своим. Его пальцы дотянулись до моих. Он касался костяшек почти неощутимо, и это завораживало. — Алан сказал, тебя тоже могут снова расспрашивать, — добавил он уже тише. — Это будет неприятно. — Я знаю, — сказал я, и мы встретились взглядом. — И ты всё равно пойдёшь? — Да. Артур кивнул тоже. Без пафоса, без героизма — он просто принял мой ответ, словно его был таким же. — Тогда получается, — сказал он спустя паузу, — что сегодня мы сделали две важные вещи. Даже если результат не будет мгновенным… — Мы обрели больше, чем потеряли, — перебил его я. — Результат не важен. И впервые за долгое время мне показалось, что независимо от того, что напишут в списках и протоколах, мы оба уже вышли из зала с тем, что у нас не отнимут. Я столкнулся с его лицом слишком резко. Артур приблизился ко мне, сделав всего шаг. За моей спиной проезжали потоки машин, мимо нас шли прохожие, но я смотрел лишь на него. Он взял моё лицо в руки, приближаясь и почти соприкасаясь носом с моим. Я коснулся его подбородка холодным пальцем и прокатился кончиком под нижней губой, думая лишь о том, как бы хотел остаться на них — как тот дождь, который тогда срывался с неба. И мне бы нравилось исчезать вот так. — Поехали домой? — сказал я еле слышно даже самому себе. В ответ он лишь легко улыбнулся. Ему тоже нравилось, когда я говорил «домой». Он поцеловал меня медленно. Артуру всегда было плевать на мнение других, и этим он будто каждый раз доказывал мне, насколько ему важно быть собой. Благодаря ему я тоже становился смелее. И впервые это было не усилием.