Вытащи меня из омута

в тучах из холодных дыр

луна старается блеснуть,

чтоб подсказать, что в новый мир

забор указывает путь.

Май

Стоя у витрины небольшого ларька, я рассматривал старое ретро-радио, которое там продавали втридорога, и вспоминал, как во время поездок на море мы брали такое с собой на пляж, а я вечно игрался с выдвижной антенной, слушая помехи. Помню, как мама уговаривала меня выбираться из воды и повторяла, что мои губы «уже совсем синие», а я никогда ей не верил. Отец потягивал пиво на берегу, вечно бубня о том, что раньше, когда он хотел есть, никто с кукурузой мимо не проходил. Мне было плевать на слишком сладкую пахлаву, на еду в целом — я хотел строить песочные замки, которые вечно смывало волной. Мерцание ночных огней в стекле заставило меня невольно увидеть своё отражение в витрине. Я выдохнул, развернулся от метро и пошёл по вечернему Купчино. Май здесь всегда приходил как будто неуверенно, но в этот раз тепло держалось по-настоящему, без отката. Вечером воздух был мягкий, чуть влажный, пах талым асфальтом, молодой листвой и чем-то бытовым — пылью подъездов, тёплым металлом машин, далёкой жареной картошкой из открытого окна. В моих наушниках играла любимая группа Жеки. Я иногда переслушивал единственный альбом, который мне по-настоящему нравился. Каждая строка любого трека была о нём. Будто только так я и мог поговорить с ним. После недавней попытки сходить к нему на могилу, уже после того, как похоронили отца, я понял, что это совсем не моё. Там, среди тысяч других могил, я будто ощущал шум чужих голосов. Мне казалось, каждое нависающее над головой дерево оценивает, насколько мне жаль умершего. Словно это можно было измерить по шкале — от одного до пяти. Панельные дома родного района стояли ровно, привычно, будто ничего в мире не менялось. Те же дворы, те же детские площадки с облупленной краской, те же лавки, на которых сидели люди — кто с пакетом, кто с телефоном, кто просто смотрел перед собой. В окнах зажигался свет не сразу, по очереди, и каждый прямоугольник был отдельной жизнью, к которой я больше не имел отношения. Где-то хлопнула дверь подъезда, проехал автобус, и этот глухой, растянутый звук вдруг резанул: я понял, что знаю его с детства, на уровне тела. Моё внимание было приковано к пацанам на небольшой площадке. Они кидали друг другу баскетбольный мяч, пытаясь закинуть его в корзину, и каждый раз, промахиваясь, показательно матерились, будто само знание таких слов уже было для них поводом для гордости. — Почти попал! — послышался визг паренька в бейсболке. Мяч ударился о корзину, но отскочил в сторону. — Нихуя! — крикнул второй, чей голос ещё даже не начал ломаться. Я заметил на нём броскую футболку Brawl Stars. Я всё ещё в душе не чаял, что это за игра и почему каждый шкет говорил про неё в метро и автобусах. — У меня мяч ударился хотя бы о щит! Я выигрываю! — Это не считается! Мяч глухо бился об асфальт, выскакивал из кольца, укатывался в сторону, и они лениво бежали за ним, продолжая спорить на ходу. В этом было что-то очень знакомое — не сама игра, а эти споры о том, что разберутся как-нибудь сами. Я остановился у края площадки, сначала просто смотрел. Они заметили меня не сразу, а когда заметили — насторожились, будто взрослый рядом автоматически означал замечание или запрет. Но я ничего не сказал, только дождался, пока мяч снова вылетит из кольца, и поднял его, прежде чем он укатился к дороге. Я подошёл ближе и, не вмешиваясь сразу, просто спросил, держа мяч в руках: — А вы вообще как очки считаете? Они переглянулись. Паренёк в бейсболке прищурился, будто решал, можно ли мне отвечать. — Ну… — протянул он. — Если попал — круто. Если почти попал, то… менее круто. — «Почти» — это как? — спросил я. — Ну… — второй почесал нос. — Если о кольцо, то это точно считается. А если об щит… ну, иногда. — Когда как, — добавил первый и сразу насторожился, будто ждал, что сейчас начнётся лекция. Я не стал рассказывать им правила целиком. Просто показательно взял в руку мяч. — Смотрите. Не надо кидать всей рукой, — я положил ладонь снизу, показал, как мяч ложится на пальцы. — Он не толкается, он отпускается. Я встал чуть сбоку от кольца, без размаха, без прыжка, просто бросил. Мяч прошёл через сетку чисто, с сухим, тихим звуком. Они оба замолчали на секунду. — Нихуя… — выдохнул тот, в яркой футболке. — Ты чё, баскетболист? — Нет, — сказал я. — Просто раньше играл. — А очки как? — сразу спросил второй. — Сколько это было? — Отсюда — два, — ответил я. — Если дальше, за линией, то три. Но у вас линии нет, так что давайте проще: попал — очко, не попал — нет. — А если об щит? — уточнил первый. — «Почти» не считается. Только когда мяч в корзине. Поняли? Они закивали, будто это вдруг стало самым логичным объяснением в мире. Я отдал мяч, они начали пробовать по очереди. Сначала всё так же мимо, но теперь без споров, а просто с коротким «блин» или смехом. Потом один попал — неуклюже, с рикошетом, но попал. — Одно! — закричал он, подпрыгивая и пританцовывая. — Запомни, — сразу ответил второй. — У меня ноль, у тебя — одно. Пацаны снова начали спорить, но уже о счёте, а не о том, считается ли вообще попадание. Я отошёл на шаг, прислонился к ограждению и смотрел, как они играют дальше, уже без меня. Вечер был тёплый, асфальт ещё держал дневное солнце, и мне вдруг стало спокойно. Эти двое ничего не знали ни обо мне, ни о квартире, ни о моём отце. Для них я был просто каким-то мужиком, который показал, как правильно кидать. И, уходя, я поймал себя на мысли, что, может быть, именно так и отпускают прошлое — не разом, а оставляя после себя что-то простое и живое, что продолжает играть без тебя. У пока ещё своего подъезда я присел на знакомую лавку. Подо мной всё так же скрипнула хилая деревяшка. Достал телефон и хотел было набрать другу, но вдруг услышал его голос в стороне. — Арт! — хлопнул он в ладони, приближаясь ко мне своей типичной пружинистой походкой, нарочно делая её ещё более нелепой — так он показывал радость от встречи со мной. — Легенда каменных джунглей! Я лишь слабо усмехнулся ему, поднимаясь и пожимая руку с характерным шлепком ладоней. Он выглядел лучше с каждой нашей последующей встречей: волосы на макушке отрастали, лицо было не таким бледным, щёки больше не казались болезненно впалыми. — Мы в прошлый раз всё вынесли? — спросил он и достал пачку сигарет из кармана. Вставил одну в губы и протянул мне. Я курил лишь чужие, но сам так и не начал покупать. Это значило бы ритуал для меня, а мне не хотелось давать себе даже полшага назад. В тот раз я отказался. — Всё вынесли, да. Я просто… — начал я, доставая из заднего кармана штанов свёрток денег. Ваня свёл густые тёмные брови и тут же поднял взгляд на моё лицо с явным недоумением. — Это ещё что? Я ж тебе по дружбе помогал, — его голос стал чуть ниже, будто я его этим обижал. — Это не за помощь с уборкой квартиры. — А за что? — Это Олежа тебе передал, — я не сдержал улыбки. Ваня приподнял одну бровь, взял свёрток денег и, пока пересчитывал, едва не уронил сигарету — та тлела в губах и почти вываливалась. — В смысле?.. — Помнишь, моего друга юриста? Так вот, — я присел на край лавки, вытягивая ноги в спортивных штанах перед собой. — Он с Олежей поговорил. — Поговорил… — Ваня хмыкнул, всё ещё глядя на деньги. — Это как? — Спокойно, — сказал я. — Без криков, без угроз. Просто очень подробно. Ваня наконец поднял на меня взгляд. — Подробно — это по каким пунктам? — По тем, которые Олежа предпочитал не вспоминать, — пожал я плечами. — Клуб, квартиры, кто кому что «давал попробовать», сколько раз, при ком. Плюс пара фамилий, которые ему совсем не хотелось слышать рядом со словом «прокуратура». Ваня медленно выдохнул дым в сторону. — И чё, он обосрался? — Не сразу, — честно сказал я. — Сначала выёбывался. Говорил, что «все так живут», что «никто ничего не докажет». А потом Алан просто объяснил, что доказывать и не нужно. Достаточно начать. — И всё? — И всё, — кивнул я. — Через два дня Олежа пропал. Телефон выключен, клуб закрыт «на ремонт», знакомые делают вид, что его не знают. А потом мне прилетело это. Я кивнул на свёрток у Вани в руках. — Откупился? — усмехнулся он. — Извинения за неудобства, — сказал я с кривой усмешкой. — Это те бабки, на которые тебя кинули тогда. Ну и… немного сверху. Ваня покачал головой. — Красиво… грязно, но красиво, — добавил он и протянул мне свёрток обратно. — Но это твои бабки, не мои. Без твоей помощи я бы уже червей кормил. — Вано, послушай, — начал я, даже не глядя на деньги, а только ему в глаза. — Используй эти бабки, чтобы начать жить. Нормально. Ты ведь пить бросил? Он пожал плечами, снова затягиваясь, но глаз не опуская. Мне показалось, что он говорил правду. — Уже месяц ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. — Переезжай отсюда, — мой взгляд сам поднялся вверх, к тёмным окнам квартиры, которую я выставлял на продажу. — Тебе нужно валить отсюда. Этих бабок хватит, чтобы снять квартиру. — А работу я где возьму? — с долей грусти спросил он и кинул окурок в урну, промахнувшись. Тот ударился о алюминиевое ведро и потух на сухой земле. — Посмотри на меня. Кто меня возьмёт на работу? — Меня же взяли. Хочешь, я о тебе спрошу? Официанты там не нужны, но помощь на кухне понадобится. — Ты серьёзно? — Конечно, — поднялся я и накрыл его худое плечо ладонью. — Только скажи мне честно: ты сам хочешь перестать жалеть себя и топить горе на дне бутылки? Ваня не сводил с меня взгляда. Он медленно качнул головой. Лишь раз. Но этого хватило. Он обнял меня внезапно, похлопывая по спине и повторяя несколько раз: — Спасибо, Артур. — Пойдём, — с лёгкой улыбкой сказал я, чуть отстраняясь. — Поможешь мне со всем закончить там? Всего на пару часов. — Без базара, брат, — незамысловато ответил Ваня, и в его глазах я впервые видел столько благодарности. Мне тогда показалось, что я на что-то способен. Даже если не стану успешным и не буду при бабках — внутри меня не пустота. Мне начинало нравиться просто жить мелочами.

Июнь

Перевернув мясо на сковородке, я подошёл к окну и сделал глоток остывшего чая из чашки с Риком и Морти, которую уже присвоил себе. В другой руке я держал лопатку. Окинул взглядом светлый, пустой двор, где стояли всего пара машин и мусорный бак, и подумал о том, какими бездушными бывают эти колодцы. Ни тебе визга детей, ни лавок. Я иногда ловил себя на мысли, что скучаю по Купчино. Но тут же вспоминал всю грязь и отталкивал эти мысли. Я скучал не по району, а по детству. В который раз. Перевернул мясо для обжарки со второй стороны, добавил специй и перевёл взгляд на серого кота, отиравшегося о мои ноги. Наклонился, подхватил его и поставил на подоконник. Он всегда притворялся голодным, даже когда его кормили вовремя. Когда я сдавался и давал ему желе, он лишь нюхал его и уходил прочь из кухни. Загадочные животные — эти коты. Серый напоминал мне Мира. Ему тоже нужна была подстраховка, путь отхода. Я гладил кота по голове, как ему нравилось, и, когда мясо зашкворчало громче, опустил Серого на пол и продолжил готовку. Мира с Аланом вызвали в участок. Никто толком не знал зачем, но мы предполагали, что снова по делу фальсификации медицинской документации. Сразу после утренней смены в центре Мир поехал туда, а мне после работы пришлось готовить. Хотя я был рад визиту Алана — встретиться с ним удавалось редко. Я присел у духовки и заглянул через стеклянную дверцу внутрь. На фольге томилась картошка, постепенно обретая нужный цвет. Я прикинул, что ещё минут пять — и можно будет доставать, но когда поднялся, чтобы написать Миру и спросить, когда они будут, телефон сам завибрировал в руке. Я взял айфон и прочёл сообщение Мира о том, что они уже в пути. Ответил коротко — «хорошо» — и невольно взглянул на его фотографию профиля в Телеграме. Нажал на неё пальцем. Его тёмный взгляд каждый раз заставлял меня представлять его лицо с тёмными волосами, с его волосами. Настоящими. На том школьном снимке, который я увидел лишь раз, он казался мне особенно искренним и лёгким. Взрослый Мир расслаблялся только в редкие моменты со мной, чаще стараясь всё держать под контролем. Иногда — даже меня. Он никогда не говорил об этом прямо, но я знал: его спокойствие держится на моей силе воли. Сдамся — и мы оба покатимся в пропасть. Хотя я и стоял у самой плиты, совсем позабыл о мясе, еле успевая спасти его от раскалённой сковороды, которая вот-вот превратила бы его в несъедобное нечто. Когда через приоткрытое окно послышался шум въезжающей во двор машины, у меня уже всё было готово. Я листал социальную сеть, прерываясь лишь тогда, когда услышал на лестничной клетке голоса и шаги. — Здоров, — растянулась моя улыбка при виде друга. — Привет, — ответил Алан, и мы пожали друг другу руки. — Как дела твои? — Всё нормас, а твои? Как день рождения отметил? Алан лишь пожал плечом в чёрной рубашке, быстро снял обувь и прошёл на кухню. Он не любил говорить о себе. Только когда выпивал, мог рассказать хотя бы что-то о своих чувствах, а на трезвую голову лишь отрешённо пересказывал происходящие события. Будто протоколы читал. Поэтому я поставил на стол бутылку виски. — Эй, — послышался негромкий, контрастно мягкий голос Мира — в сравнении с басом Алана. При виде его светлых волос и знакомого лица у меня что-то внутри покалывало. Я тут же потянулся к нему рукой, даже не задумываясь. Видел его в последний раз ночью, когда шёл спать, а когда проснулся — его уже не было. — Привет, — шёпотом сказал я ему, утыкаясь своим лбом в его. Мне нравилось вдыхать его прежде, чем поцеловать. — Как всё прошло там? — Странно… — негромко ответил Мир, касаясь меня пальцами через футболку и целуя в губы. Он задержался на них лишь на пару секунд, потом качнул головой в сторону кухни, куда пошёл первым, а я последовал за ним. — Да он и впрямь приготовил ужин, — сказал Алан, обращаясь не ко мне. — Я же говорил тебе, что Артур готовить может, — улыбнулся Мир, качнул головой, глядя на меня, и присел за стол. Серый тут же прыгнул к нему на колени. — Может, но не особо горит желанием, — добавил я о себе же и уселся напротив Мира. — Ты вино будешь? — спросил Мир и уже собирался подняться, как я указал ему взглядом на бутылку на столе и бокалы. Он удивлённо улыбнулся мне и слишком долго задержал взгляд на моих губах. Я знал, что это значило, и будто тут же ощутил его вкус во рту. — Алан? Чего ты не наливаешь себе? — обратился к нему я, толкнув в плечо. Он сидел у тарелки с едой, дожидаясь нас. — Бля, реально, — будто очнулся он, открыл виски и ловко плеснул в гранёный стакан немного крепкого напитка, словно делал это тоже профессионально. — Как хуй на именинах. Мы лишь улыбнулись с типичной для Алана красноречивости с примесью мата. Мир налил по бокалам красного сухого и поставил один передо мной. Мы чокнулись и, прежде чем начать обсуждать то, что произошло в прокуратуре, безоговорочно решили сначала поесть. Мир ел веганское мясо, добавляя сверху горчицу, а мы с Аланом наслаждались тонким вкусом говяжьей вырезки. — Мир, — заговорил Алан, и мы подняли головы. — Тебя не воротит от вида мяса? Тот лишь успел отрицательно помахать головой с набитым ртом, и я решил ответить за него, запивая еду вином: — Он даже готовит мне мясо. Алан приподнял брови, качая головой и накалывая картошку на вилку. — Тогда это определённо любовь. Мы с Миром лишь переглянулись, коротко усмехнувшись. У него не было отвращения к мясу — был лишь принцип самому его не потреблять, но мы решили не объяснять это Алану. — Вы лучше расскажите, что там от вас хотели менты? — решил я перейти к главному. Алан пережевал картошку неспешно и только потом поднял на меня тёмный взгляд. Он не спешил отвечать. — Это были не менты, — сказал он. — Прокуратура. И это не беседа и не проверка. Мир перестал жевать. Я почувствовал, как он чуть напрягся рядом со мной, даже не поднимая взгляда. — Палыча отстранили официально, — продолжил Алан. — Из-за новых обстоятельств. — Каких обстоятельств? — тихо спросил я. — Которые больше нельзя игнорировать, — ответил Алан. — Они открывают отдельное уголовное дело. Не внутри клиники, не по жалобе. Отдельное. Он говорил без пауз, но и без спешки, будто каждое слово уже было выверено заранее. — Они сказали это мне уже без тебя, — он взглянул на Мира, а потом перевёл взгляд на меня и начал перечислять: — нарушение порядка оказания медицинской помощи; — фальсификация или, как они любят писать, ненадлежащее ведение медицинской документации; — причинение вреда здоровью по неосторожности; — создание условий, опасных для жизни пациентов. Мир медленно выдохнул, опуская вилку на тарелку. — Это… это же дохуя, — вырвалось у него. — Это ещё не всё, — спокойно сказал Алан. — Ключевое там не статьи. Ключевое — системность. Повторяемость. И осознанное игнорирование согласия пациентов. Я почувствовал, как внутри у меня что-то сжалось. Не страх, а холодное понимание. — То есть это уже не «ошибка врача»? — спросил я. Мир поднял на него взгляд — растерянный и слишком живой. — Но почему сейчас? — спросил он. — Почему именно сейчас? Алан чуть подался назад, опираясь о спинку стула. — Потому что появился человек, который перестал молчать. Не из вашей клиники. — Кто? — негромко спросил я. — Тот заведующий, который топил за то, чтобы тебя после консилиума перевели сразу в центр, — ответил мне Алан. Его пальцы обхватили стакан виски, будто перед следующим шагом ему обязательно нужно было выпить. Он сделал глоток. На его лице не дрогнула ни одна мышца. — Его взяли по другому делу. Совсем другому. Но когда человеку становится тесно, он начинает вспоминать. Стараться разделить свою вину с кем-то ещё. Я немного помог ему в этом — знаю его адвоката. — Он сдал Палыча? — выдохнул Мир. — Он не «сдал», — поправил Алан. — Он подтвердил. И этого оказалось достаточно, чтобы открыть дверь. В кухне повисла тишина. Серый перестал мурчать, будто тоже почувствовал, что разговор перешёл черту. Алан перевёл взгляд на меня. — И вот теперь — время. — Время чего? — не понял Мир. — Время туза, — сказал Алан спокойно. — Того, который мы держали. Я понял сразу. По лицу Мира было видно, что он лишь пытается догнать смысл. — Артур должен идти в полицию, — продолжил Алан так, будто речь шла о чём-то бытовом. — Не завтра, но скоро. — Зачем? — Мир резко повернулся ко мне. — Артур уже всё рассказал, ему же не… — Потому что теперь его услышат, — перебил Алан без жёсткости. — Раньше это выглядело бы как эмоции. Сейчас — как недостающий фрагмент. Он перевёл взгляд обратно на меня. — Ты приходишь и говоришь одну вещь: у тебя есть показания. Не рассказываешь всё подряд. Называешь конкретные эпизоды. И называешь Тимофея как пострадавшего. — Что… — Мир побледнел. — А он вообще каким боком здесь фигурирует? — Он жертва, — твёрдо сказал Алан. — И это принципиально. Он сделал паузу, позволяя словам лечь. — Я не давлю, — добавил он. — Ты никому ничего не должен. Но если ты готов — сейчас лучший момент. Потом тебя вызовут сами, и это будет другой разговор. Я молчал, глядя в стол. Вино вдруг обожгло горло слишком резко. — Мир, — наконец выдавил я, и сказать то, что я так бережно носил в себе месяцами, внезапно оказалось сложно. — Он при мне… Тима. — Что?! — чуть повысил голос Мир, и кот спрыгнул с его коленей от испуга. — Ты о чём вообще… — Я не мог… — Мир, — перебил меня Алан, привлекая его внимание. — Так было нужно. Он не хотел скрывать это от тебя, но иначе было нельзя. Ты бы натворил глупостей. — Я что, ребёнок, что ли? — обиженно спросил он, на миг заглянув мне в глаза, прежде чем Алан продолжил: — Ты не должен участвовать в этом. Ты являешься инициатором другого уголовного дела — это вызвало бы вопросы. Плюс, ты и впрямь не имеешь отношения к той ситуации. Алан перевёл взгляд на меня, опираясь локтями о стол и чуть подаваясь вперёд, будто не хотел, чтобы я упустил хоть слово. — Свяжись с Тимом, — сказал он уже тише. — Скажи, что у него есть выбор. И что он не один. Мир сидел неподвижно, будто его прибило к стулу. — Вы оба знали и ничего не говорили мне? Алан пожал плечами. — Я ждал. Такие дела не начинают, когда вокруг уже слишком шумно. Сейчас — тихо. Это самое подходящее время. Он взял стакан, сделал ещё один глоток и добавил, уже почти буднично: — Всё остальное — вопрос процесса. — Дай мне тебе всё объяснить, ладно? — сказал я негромко, замечая в глазах Мира не столько злость, сколько обиду. О чём он подумал? Что меня что-то связывало с Тимом? Мне понадобилось три глотка вина, прежде чем я начал долгий рассказ о том, что каждый день прокручивал в голове, лишь бы не забыть ни одной детали. Это могло и должно было стать последним ударом молотка в крышку гроба Палыча — тем, которого он заслуживал. Для него человеческие жизни, как оказалось, значили куда меньше, чем он любил об этом красноречиво рассказывать. Более того, он не просто с безразличием наблюдал за тем, как люди загибаются, — он ещё и помогал им, если считал нужным. Он возомнил себя богом. Алан рассказал, о чём именно проговорился тот заведующий. Он не просто выдал регулярные сговоры с Палычем и давление на персонал, но и рассказал подробности о том, когда всё это началось. Он убеждал всех в наркотической зависимости Богдана, своего сына, который возвращался в их больницу несколько раз с теми же «передозировками» и без каких-либо следов регулярного употребления. Его сын не был наркоманом. Я заметил, как Мир перестал поднимать голову. Он сжимал вилку в руке и молча слушал, лишь иногда делая глоток вина, но ком в горле у него так и не проходил. Алан это заметил и без слов кивнул мне в его сторону, после чего поднялся сам. — Я отойду на балкон. Покурю? Никто даже не посмотрел на него, когда он встал из-за стола со стаканом виски и вышел на лоджию через гостиную. Он бывал у Мира уже не раз, так что провожать его не требовалось. — Мир, — тихо позвал я его по имени, поднимаясь со стула, чтобы обойти стол и присесть перед ним на корточки. Он развернулся ко мне, но взгляда не поднял. — Прости, что не сказал сразу про Тима. Мир молча потёр переносицу, устало выдохнул и негромко ответил: — Я всё понимаю. — Ты из-за меня расстроен? — Нет, вовсе не из-за тебя, — он покачал головой и тут же поднял на меня взгляд. — Я бы не смог так. Ты смелый, Артур. Я слегка улыбнулся, накрывая его колени в джинсах ладонями и поглаживая ноги в попытке его успокоить. — Мне дико хотелось рассказать тебе всё сразу, — признался я. — Я еле держался, честно. Он лишь наклонился ко мне и закрыл мне рот поцелуем. Я был не против. Его пальцы коснулись моей шеи, пока он медленно тянул мои губы к себе. Я окончательно успокоился — он не злился. Я накрыл ладонью его затылок, проводя пальцами против роста волос, и вблизи снова заметил показавшиеся тёмные корни у лба. — Слушай, — тихо сказал я, собирая остатки поцелуя с губ, — может, ты больше не будешь обесцвечивать волосы? Он лишь смотрел мне в глаза, какое-то время не отвечая, будто разглядывал во мне что-то важное. — Я тогда буду слишком обыкновенным. — Ты? — с усмешкой отреагировал я, но Мир не шутил, и лицо его осталось серьёзным. — Ты нихуя не обыкновенный. Я поднялся, взял его лицо в ладони и приподнял к себе, вынуждая слегка опрокинуть голову. Мир выпрямился и смотрел на меня снизу вверх — почти по-детски. Его карие глаза в этот момент казались ещё больше. — Ты безумно красив в любом случае, — сказал я тише, — но мне просто хочется, чтобы ты попробовал быть собой. Если не понравится, — добавил я, проводя пальцами по его волосам, — всегда сможешь вернуться обратно. Мне нравилось, как он смотрел на меня, и в какой-то момент вдохнуть стало сложнее. Я наклонился и поцеловал его крепче, не отпуская лицо из мягкого нажима пальцев. Мне казалось, что в такие моменты мы оба переставали думать — и что бы ни ждало нас дальше, я справлюсь, пока он дышит рядом.

***

Когда я потянул тяжёлую деревянную дверь и переступил порог вокзала, навстречу мне хлынула толпа — люди, только что сошедшие с поезда. За секунду я понял, что иду против течения. Меня толкали плечами, не глядя, будто я был чем-то лишним, не предусмотренным маршрутом. Я опустил голову и упрямо шагал вперёд. Достал телефон и тут же едва не выронил его — в меня врезались так, что я пошатнулся. Я нахмурился и посмотрел на мужчину, который даже не обернулся. Он просто пошёл дальше, растворяясь в потоке и выходя из холла вокзала так же равнодушно, как и остальные. Я снова двинулся вперёд, уже с напором, почти со злостью, расталкивая людей плечом. Меня раздражало, насколько этой толпе было безразлично всё, кроме собственного движения. Они шли, как косяк рыб, — не задумываясь, куда и зачем. Мне казалось, если бы кто-то здесь упал в обморок, его бы просто затоптали и не заметили. Прижавшись к стене у магазинчика, я снова попытался написать сообщение и случайно заметил знакомое лицо у памятника Петру I. Тим прислонился лопатками к монументу, держа на плече большой рюкзак — он казался тяжелее его самого. Я попытался выкрикнуть его имя. Бесполезно. Я сунул телефон в карман ветровки и пошёл к нему, натыкаясь на людей, которые врезались в меня. Если им было всё равно, то и мне тоже. Я не извинялся — лишь разводил ладони, будто без слов показывая, что не имел намерения прикасаться к ним. — Тим! — наконец, оказавшись совсем рядом, я задел боком угол ряда сидений. Обошёл его, с трудом проталкиваясь мимо плотного мужика, который выругался себе под нос и продолжил стоять, ожидая кого-то. — Привет, — едва заметно улыбнулся Тим. Мне показалось, что он был не в настроении язвить, как делал это обычно. Я улыбнулся в ответ и обнял его за шею. Он накрыл мои лопатки ладонями. Почему-то мы застыли так на несколько секунд. Я успел почувствовать его запах — тот же самый, что и годы назад. Невольно вспомнил, как мы целовались в темноте. Я посмотрел на его лицо. В глазах было слишком много грусти. И больше не было того огня. «Если найдёшь меня снаружи за десять минут — познакомимся. А если нет… значит, не судьба» — прозвучали его слова в голове так, будто я слышал их только вчера, а не пару лет назад. Я помнил, как за ним захлопнулась дверь, и я остался в темноте один. В тишине — с собой. И тогда мне казалось: если я не пойду за ним, то за кем тогда вообще идти? А сейчас я смотрел на него и думал о том, что теперь он идёт за мной. А я — от него. — Пойдём? Я такси вызвал, — сказал я сквозь приглушённый шум голосов, бесконечных шагов вокруг нас и монотонные объявления платформ и направлений. — Так сразу?.. — немного испуганно спросил он, опуская руки и снова поправляя лямку рюкзака. — Ты хочешь выпить кофе? — Не знаю. Просто… — он сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Быстро как-то. — Эй, — я встал прямо перед ним, перехватывая его взгляд. — Ты ведь не в тюрьму едешь. Это реабилитация. По твоему собственному желанию. — Да я знаю, просто… — он запнулся и выдохнул. — Не знаю. Я буду взаперти. Без телефона. Как вообще… Он смотрел на меня так, будто в этот момент поверил бы любому моему слову. И это пугало не меньше, чем радовало. — Знаешь, почему я хочу, чтобы ты лёг именно в этот центр? — начал я, кладя ладони ему на плечи. Через тонкую футболку я чувствовал, какой он худой. Будто стал ещё меньше с нашей последней встречи. — Ну, потому что ты там сам лежал? — предположил Тим. — Нет. Знаешь… — мои руки опустились по его предплечьям вниз. — Я ведь и раньше во врачей не верил, но теперь… После того главврача, который тебя накачал, я окончательно в них разочаровался. — Зачем тогда мне туда ложиться? — будто схватился он за последнюю нить, ведущую к прошлой беззаботной жизни. — Может, я просто пересижу дома? — Там работает человек, которому я доверяю больше, чем себе. — Мир? — быстро разгадал он меня, а я лишь чуть улыбнулся и кивнул. — Ещё лучше… Я на фоне него ещё более ущербный. Тим в который раз одёрнул лямку сумки на плече и пошёл вперёд по немного опустевшему холлу — теперь можно было хотя бы не пробиваться к двери, а просто шагать к ней. — Эй, я ведь не это… — хотел остановить его я, беря за плечо, и зацепил рюкзак, отчего тот скользнул по руке вниз. Я ловко перехватил его, вешая уже себе на плечо, и прошёл вслед за Тимом через главный вход. Улица встретила нас ярким небом, которое даже без солнца казалось мне слишком светлым для Питера. Я слишком привык к пасмурной погоде. — Чё тут так серо вечно? — возмутился Тим, скрещивая руки на груди и оборачиваясь ко мне. — Тим, слушай, — перехватил я его за запястье, лишь бы он не побежал от меня дальше. — Ты всегда можешь обратиться к Миру. Я буду приходить к тебе, если захочешь. Там есть одна девушка, Лиза, вы с ней явно споётесь. — А если я захочу уйти? — Уйдёшь, если захочешь. Там жизнь не останавливается, она просто течёт тише. А тебе эта тишина сейчас необходима. Тим опустил голову и слабо кивнул. Я неделю уговаривал его приехать и лечь хотя бы на какое-то время в центр, и он до последнего находил отговорки. Пока вчера едва не сорвался из-за своих столичных «друзей». Они принесли травы, а после пары косяков Тим уже обнаружил себя в ванной, думая о том, чтобы достать что-то «поинтереснее». Он набрал меня. Звонок разбудил и меня, и Мира, но он не злился — наоборот, помогал мне подбирать аргументы, лишь бы удержать Тима. Утром Тим осознал, что едва не запустил ту же цепочку, и испуганно написал мне, что хочет лечь в рехаб. Он впервые попросил меня о помощи сам. В такси он нервно покачивал коленом, и пока мы оба сидели на задних сиденьях, я видел, как его трясёт. Ему было сложно отказаться от того уровня жизни, который у него был раньше, и просто залечь на дно. Я поймал себя на мысли, что если он сбежит прямо из центра, я его пойму. Не стану давить — я знал, каково это. — Что? — заметил он мой взгляд и повернул голову в мою сторону. Я сидел у другого окна, чуть поодаль. — Твои родители знают? — Знают что? О том, что я едва не сторчался? Таксист поднял глаза к зеркалу заднего вида, и я заметил его короткий, цепкий взгляд. — Ну, хотя бы. Или о том, что ты собираешься лечь в… — Нет. Им не стоит этого знать. Они перестанут слать мне бабки, — негромко ответил Тим, отвернулся обратно, и мне показался его тёмный затылок. — Думаешь, они не заметят, если ты перестанешь выходить на связь? — Им похуй, Артур. Ты ещё не понял? Когда он снова посмотрел на меня, я увидел в его взгляде обиду и узнал в его интонации себя. Раньше меня тоже ранило безразличие отца, пока в какой-то момент я не осознал, что его внимание обходится мне дороже. Я лишь выдохнул и отвёл взгляд, не находя слов, которые могли бы хоть как-то облегчить его состояние. Наверное, таких слов и не существовало — тех, что срабатывают как панацея. Мы ехали по до боли знакомому маршруту обратно к центру, куда я не раз ездил с Миром, и теперь казалось, что страх перед этими стенами отступил. Я уже был почти уверен, что стою на ногах крепко и больше не вернусь сюда как пациент. Впервые я встретил цветущий двор центра с лёгкой улыбкой на лице, и ещё до того, как машина остановилась у ворот, мне хотелось выйти. Оба раза до этого я оказывался здесь после больницы, и санитары заводили меня внутрь бережно, поглядывая искоса. А теперь — я знал здесь каждого. Я остановился у ворот, щурясь от светлого, хоть и посеревшего неба, и ждал, когда меня заметит Мир. Его светлый затылок был виден сразу, а белый халат будто подсвечивался дневным светом. — Артур! — знакомый до боли голос заставил даже Мира обернуться. — Саня! — широко улыбнулся я, протягивая ему руку через кованый, чуть поржавевший забор. Друг выглядел свежее. Его наконец перевели из изолятора — он стремительно шёл на поправку, как только начал получать нужные медикаменты. — Ты как, чувак? — спросил он меня, не отпуская мою руку, а другой потирая бритую макушку. — Да вот, — кивнул я в сторону Тима, который плёлся от такси. Он встал у меня за спиной, кривя лицо. — Друга привёз. Я пнул Тима в плечо, и тот недовольно скрестил руки на груди. — Господи, при свете дня это местечко выглядит ещё хуже, чем я помнил… Мы с Саней задумчиво посмотрели на неказистые стены центра и только тогда, кажется, по-настоящему заметили, насколько он выглядел убого. — Когда тут ремонт делали? До Первой мировой? — продолжил Тим. — Все такие серые… Господи. — Чего ты хотел, блядь, показ мод? — Я здесь только показ морд увижу, — с прищуром ответил он мне и внимательно осмотрел Саню. — Да у нас тут, смотрю, завелась принцесса, — вскинул бровь Саша. Он не вёлся на подобные провокации ни от Лизы, ни от кого-то ещё — только смеялся над ними, и те быстро теряли интерес. Тим отмахнулся и отвернул нос в сторону. Мир подошёл к воротам с другой стороны неспешно, звеня ключами в руке. Саня сказал ему что-то негромко, после чего оба чуть улыбнулись. Мир поднял на меня взгляд лишь на секунду, и я засмотрелся на него. Его лицо казалось бледным при дневном свете — в последнее время я видел его только по вечерам. — Харе скалиться, — пнул меня Тим локтем, забрал свой рюкзак с моего плеча и пошёл вперёд, будто был приглашённым гостем в дом Playboy, а не переступал порог закрытого наркотического реабилитационного центра. — Привет, — сказал я Миру и на этот раз попытался сдержать улыбку. Он качнул головой, и наши взгляды пересеклись чуть дольше, чем следовало бы. Саня тянул меня вперёд, к остальным, а Мир направился внутрь центра с Тимом. Точнее — за Тимом. Тот поднял подбородок и пошёл по побитой дорожке к главному входу так, словно это был подиум. Санитары, сидящие на лавке, переглянулись между собой, но почти одновременно снова уставились на его тощую фигуру с татуировками на бледной коже. — Что за дива? — послышался тонкий голос рядом, и я сразу повернул голову к Лизе. Она стояла передо мной с другой стрижкой: отросших корней больше не было, волосы не казались жёлтыми. Я от удивления замолк, и она сама обняла меня худыми руками, приподнимаясь на носки. — Привет, — выдавил я, накрывая её хрупкую спину ладонью. — Ты классно выглядишь. — Спасибо, — дёрнула она плечом, улыбаясь игриво, но лезть ко мне целоваться не стала — и это меня даже удивило. — Это всё Мир. — Он что, подстриг тебя? — брови сами собой чуть приподнялись. — Да нет, глупый, — посмеялась она, поправляя футболку с принтом, и в тот же миг я узнал её — она была моей. Я подарил её ей когда-то. — Он водил меня в город, мы заскочили в бьюти-салон. Ну и вот. Она ещё раз довольно покрутилась, широко улыбаясь, но мне показалось, что теперь в её лице не было прежней ехидности. Взгляд её скользнул к хлопнувшей входной двери. — А кто это? — наконец спросила она. Мы с Сашей переглянулись. Как только я хотел пошутить, Саня положил руку мне на плечо, останавливая, и сам перехватил инициативу: — А это блогер известный. — Что? — засияла она, раскрывая рот. — Он что, приехал нас снимать? — Ага, интервью брать, блядь, — промямлил я, еле сдерживая улыбку. — Нет, он приехал на время. Лечиться тоже. — Боже, — выдохнула она, протирая пальцами под глазами, стирая осыпавшуюся тушь. — Наконец-то приличные люди, а не эта челядь. «Да, они точно с ним споются», — подумал я, вздыхая и улыбаясь вместе с Сашей. — Артур, — внезапно остановилась она рядом со мной, кладя руку мне на грудь, — ты мне всегда нравился. Я про остальных. — Конечно, — наигранно ответил я, кивая, и она неспешно пошла по траве к другим пациентам у скудного огорода. Те стояли кто с граблями, кто с тяпками, но уставились на меня все сразу. — Лавриенко! — крикнул Вова, с кем я раньше всегда играл в карты. — Давай, минута славы, — хлопнул меня по спине Саша, и я, вздохнув, направился за Лизой к ребятам. Мы сели на лавке, и меня окружили только те, кто знал меня давно: Татьяна спрашивала про моё здоровье, прямо как заботливая тётка; Саня отпускал шутки о том, что я теперь на «свободе»; а Лиза всё шептала мне на ухо вопросы про Тимофея. Мужики рассказывали, что без Палыча стало по-другому, и что никто не верил в его виновность, а я лишь молчал и пожимал плечами. Саня тоже дал показания против него, как и Лиза, и мы лишь переглядывались друг с другом, но молчали. На время следствия им строго велели держать рты на замке. Хотя меня удивляло, как Лиза вообще могла сдерживать это обещание. Может, она и вправду начала идти на поправку и стабилизировалась ментально? Медсёстры тоже мне улыбались, хоть и не очень искренне. Несколько из них были новенькими, но остальных я мог назвать по именам. Олечка даже призналась, что рада была меня видеть, и подметила, что я стал намного свежее и «будто подкачался». Саша лишь тихо ржал, а потом подкалывал меня, что пора бы мне переключиться на кого-нибудь постарше. Он не знал о нас с Миром. Думал, что я живу один. Так было лучше — сплетни и искажённое восприятие Мира как врача из-за его ориентации вынудили бы его менять работу. Я повторял Тиму сотни раз, чтобы ни при каких обстоятельствах он не проговорился, и тот поклялся мне, а потом добавил, в своём репертуаре: «Ну а о нас-то с тобой рассказать мне никто не запретит». Не знаю, шутил ли он, но что-то мне подсказывало, что ему всё равно никто не поверит. Саня ушёл с остальными на обед, а я остался сидеть на подоконнике у кабинета главврача. Там уже не висела фамилия Палыча, и я умиротворённо рассматривал трещины на старой белой краске, дожидаясь, когда Мир закончит первичную консультацию с Тимофеем. От скуки достал телефон. Мы с Ваней общались чаще прежнего. Он иногда писал мне по поводу работы, где мы теперь регулярно встречались, но чаще просто скидывал картинки со смешными подписями. В тот раз я снова открыл его входящее и не смог сдержать смеха. Дверь в кабинет тихо приоткрылась, и я с широкой улыбкой на лице поднял голову, видя перед собой Мира в белом халате. Он качнул головой и пригласил меня войти. Я тут же стёр радость с лица, готовясь к капризам Тимофея, и зашёл в до боли знакомый кабинет. Там всё было точно так же, как и раньше, будто никакого переворота и не было. Будто это кресло не принадлежало Палычу раньше. Тим сидел на стуле чуть в стороне от стола, внимательно вчитываясь в напечатанные буквы на белоснежном листке бумаги. Он держал ручку слишком крепко, как будто боялся, что её у него отнимут. А потом расслабил пальцы и подписал. Никто не торопил. Никто не давил. Впервые за долгое время он делал это сам. Мир коснулся моей руки пальцем, проходя мимо, и я тут же перевёл на него взгляд. Стоило ему только приблизиться ко мне, как весь каркас моих мыслей рассыпался, как те песочные замки под волнами в Крыму. Он спокойно обошёл стол, сел в кресло и подпёр кулаком подбородок, указывая мне взглядом на место напротив. Я покорно сел. Откинулся на спинку стула и, пока Тим перелистывал бумажки, не сводил взгляда с Мира. Он смотрел на меня в ответ. Так же двусмысленно, как и я на него. Мои пальцы невольно гладили деревянные подлокотники, пока я любовался линиями его лица. Всю неделю мы виделись лишь вечером — после моей и его работы, и вот теперь, когда мне выпал выходной, меня будто магнитом тянуло в центр. Обстоятельства сами привели меня к нему. — Всё, кажется, — голос Тима заставил нас обоих перевести взгляд на него. Он подвинул бумажки по столу, положил ручку сверху и выдохнул. — Сдался, выходит. — Ещё раз, — начал Мир, принимая от него бумаги и скрепляя их степлером. — Ты можешь пробыть здесь ночь, сутки, неделю. Здесь не карцер для тебя, ты не опасен ни для своей жизни, ни для остальных. Тим и я переглянулись. Он выглядел немного взволнованным, хоть и старался сделать вид, что ему всё равно. — В отличие от многих, ты попал сюда по собственному желанию, и это уже огромный шаг. Здесь тебе попытаются помочь, услышать тебя, и как только ты ощутишь, что набрался сил, ты сможешь выйти. — А телефон… можно оставить? — Я не имею права отнимать у тебя телефон, — ответил Мир, складывая документы в папку, а я не отводил взгляда от его длинных пальцев. — Но мы просим всех сдавать сим-карты на хранение. Я поглядывал на реакцию Тима и уже был готов схватить его за руку и остановить, но он и не пытался убежать. Лишь кивал. — Звонки будут по расписанию, — продолжил Мир, — а интернет мы раздаём по вечерам, в общей комнате. Он выдвинул полку, убрал туда папку и аккуратно задвинул её обратно. — Когда я тут лежал, таких поблажек не было, — слегка улыбнулся я, пытаясь приободрить друга. Тимофей вздохнул, глядя на меня и сжимая в пальцах телефон в ярком чехле. — Ладно… Иголка есть? Я симку вытащу… — он положил айфон на стол. Мир взял скрепку, согнул её и помог открыть лоток. Сим-карту он положил в маленький зип-лок, и мы с Тимом снова обменялись многозначительными взглядами. И мне, и ему этот зип-лок напомнил о наркотиках. — Пойдём, передам тебя медсёстрам, они всё покажут, — сказал Мир, когда закончил и поднялся из-за стола. — Артур, — тут же потянулся ко мне Тим рукой. Он схватился за моё колено, как ребёнок, которого привезли в летний лагерь. — Ты правда будешь приходить? — Конечно, — легко улыбнулся я ему, — видишь, кореш мой тут отдыхает. Я и к нему, и к тебе буду приезжать. Не каждый день, но… — Ну хоть иногда, — отчаянно перебил Тимофей. Я кивнул ему и мягко улыбнулся, наклоняясь вперёд и обнимая за шею. Он уложил щёку мне на плечо. Мы сидели на стульях рядом, пока Мир ждал нас у приоткрытой двери в коридор. — Послезавтра после работы приеду. Продержишься? — Да, — кивнул он, потирая нос голой рукой и поднимаясь со стула. — Это им нужно держаться. Я здесь всех научу жить правильно. Мы с Миром улыбнулись. Тим прошёл по кабинету вяло, но я окликнул его и протянул тяжёлый рюкзак, который он забыл на полу. Тот вернулся, сказал мне негромкое «пока», и они вышли в коридор. Хотя это и был всего лишь первый шаг, он его уже сделал — и без моего давления. Это заставляло меня поверить в то, что он сможет начать жить полноценно. Без бустов. Я поставил локти на письменный стол главврача, выдыхая и разглядывая мелочи на нём. Свет из окна подсвечивал царапины на полированной поверхности тёмного дерева. В глаза бросился бейджик с другим именем. Я знал его лишь по рассказам Мира — временная замена Палыча. Может, я встречу его, когда вернусь сюда снова. Буду приезжать к Сане. К Тиму. И, может быть, к кому-то ещё — если понадобится. Откуда-то во мне появлялись силы вытягивать других. Будто я раз за разом доказывал сам себе, что выбрался из омута. И я наконец мог признаться себе: если и упаду туда снова, то очень не скоро. И поднимусь опять.