Раннее утро

XIII век, Венеция В самый разгар невыносимо жаркого июльского дня, под кронами деревьев стояли два человека, выделяясь своим мрачным видом среди пестрой толпы, словно две тени, назло всему возникшие под полуденным солнцем. Один из них — коренастый, рыжий и широкоплечий — скрывал лицо под уродливой маской чумного доктора. Второй — темноволосый и по-королевски статный — был закутан в бархатный темный плащ. — Мессир, вы не считаете это слишком жестоким наказанием? — Что ты имеешь в виду? Сделать его моим слугой на семьсот лет или оставить его в теле человека? — Оставить в теле человека. В таком случае, для него эти семьсот лет покажутся невыносимо долгими. И невыносимо тяжелыми. — Ты недооцениваешь безумца, который во всеуслышание имел наглость шутить над устройством этого мира, сомневаясь в существовании моей обители, и склонять людей к ложной вере. Он утверждал, что все они — падшие ангелы, влекущие жалкое существование на Земле — темном царстве Сатаны. А потом вдобавок и с вызовом заявил, обращаясь к злому духу, что «если эта Земля со всеми ее мучениями, обманами и пороками не твое владение, то что же худшее может скрываться в нем? Я знаю, ты здесь! Так выйди и покажи нам мир в его истинном обличии!», — лицо говорящего исказила презрительная, насмешливая улыбка. — Ты недооцениваешь и меня, мой милый Азазелло, если полагаешь, что я откажу человеку в такой недвусмысленной просьбе. Его собеседник ничего не ответил и лишь сильнее нахмурил брови. Он наблюдал за длинным и худощавым человеком, во всю шнырявшим по площади вместе с огромным черным котом и призывавшим народ принять участие в его «невероятных фокусах». В вакханалии Венецианского карнавала все считали его простым балаганным клоуном и, не задумываясь, шли к нему, впоследствии оставаясь без кошелька, одежды или даже головы. — А они неплохо спелись, — заметил второй говорящий, также пристально следивший за странной парочкой. — Бегемот и Фагот. — Думаю, он единственный, кто может уживаться с этим несносным котом. Но полагаю, мессир, они еще не раз удивят мир своей изобретательностью… Рыжий все не сводил глаз с неугомонного балагура. «Странный, однако, этот… новенький, — скептически рассуждал он. — Рыцарь, член одного из тайных религиозных орденов, приговоренный к казни за свой длинный язык и еретические взгляды, а теперь главный шут и правая рука самого Сатаны… Непростая работенка, ничего не скажешь, а особенно с его-то человеческим сердцем. Но ведь и слова лишнего не проронил, француз, принял все как должное… Видно, это и вправду человек слова. Да, когда-нибудь он нас точно удивит, не сомневаюсь. Если, конечно, продержится больше месяца…» Бросив последние взгляды на площадь, две таинственные тени растворились в воздухе. *** XIX век Какая ирония, во все времена люди страшились Божьей кары, с ужасом веря в то, что именно Он покарает их за все грехи и пороки. Но для чего же тогда, любезные мои господа, существует дьявол? Нет, вы ответите и будете решительно неправы. Он не жаждет сбить нас с пути истинного и погрузить Землю в непроглядный мрак, он лишь добросовестно выполняет свою работу, сохраняя баланс света и теней в нашем ветреном мире. Виня во всем лукавого, люди сами слепо идут прямиком к нему в руки. Так было всегда и, как это ни прискорбно, так будет вечно. Эти мысли не покидали его головы вот уже более пятисот лет. Став одним из приближенных самого Сатаны, он с горечью осознал, что все мировое зло, вопреки всеобщим убеждениям, находилось не в повелителе тьмы, а в самих людях. Он все продолжал чувствовать себя одним из них, но был уже слишком далеко от их мира. Неужели он действительно заслужил все это? Спустя столько времени, проведенном в царстве теней и мрака, этот вопрос стал для него риторическим… Азазелло заметил Фагота не сразу. Регент, как он сам частенько себя называл, молча сидел на подоконнике и мрачно смотрел на луну. Демон еще никогда не видел его таким… таким обреченным и уставшим. Фагот услышал его шаги и резко повернул голову: — А, это ты… — Мессир просил найти тебя. Честно сказать, странно видеть тебя таким… невеселым, — решил высказать свои мысли демон. — Ведь все-таки главный шут, как-никак, душа компании… — Да вот, знаешь, — не спеша протянул он, — после стольких лет существования начинают невольно накатывать размышления о прожитых годах. А когда начинаешь все это осознавать, то понимаешь, что веселиться-то особо и нечему. — В нашем случае лучше вообще о таком не думать, — хмыкнул Азазелло. — Такие мысли делают тебя не только несчастным, но и слабым. А с подобными качествами на нашей и без того шаткой должности долго не протянуть. Лично я стараюсь не допускать подобных… слабостей. — Слабостей? — немного иронично уточнил регент. — Мне всегда казалось, что у демонов вообще нет таких понятий. Хоть я и сам, мой друг, в какой-то степени служитель ада, но всегда чувствую, что меня тормозит что-то… человеческое. Порой мне кажется, что отсутствие сердца — высшая награда спустя столько времени… У каждого свое наказание. Но ты прав, мой друг, не стоит об этом. К черту уныния, к черту все эти бесполезные раздумья! Ведь сегодня мы летим в Пруссию? О, как давно я там не был… А какая там кухня, musstest du sehen!..* *** Предрассветные сумерки сгущались повсюду. Раннее утро — самая скучная пора для сил тьмы, ведь уже исчезли те, кого они пугали ночью, и еще не проснулись те, над кем они станут издеваться днем. В комнате стоял запах табачного дыма и дорогого вина. Из угла, где регент с Бегемотом играли в шахматы, время от времени раздавался стук фигур о деревянную доску вперемешку с ехидными замечаниями игроков. У камина на большом бархатном кресле восседал Воланд, держа в руках старинную книгу в черном переплете. Азазелло лежал на кровати. Он не отрывал взгляд от Фагота. «Паяц, шут, — думал он, — ведет себя как ребенок! Но, черт возьми, сколько же энергии в этом теле! Сколько силы в этом человеке, который каждый день умудряется прятать свои настоящие чувства под маской неиссякаемого веселья, сколько? Порой мне кажется, что он даст фору любому из нас, этот хитрый бес!» Демон пристально изучал его, пытаясь разгадать все тайны, скрывающиеся в этом мрачном рыцаре, бывшем регенте, жестоком шутнике и первом помощнике Сатаны. Их вечерние разговоры друг с другом стали уже своеобразной традицией. Каждый раз, когда над городом сгущались сумерки, когда все счеты за день были сведены, а долги оплачены, эти двое подходили к окну и смотрели вдаль, сквозь ночной город. Фагот, уставший от постоянных похождений с неугомонным Бегемотом, и Азазелло, уставший от частых поручений мессира, они говорили до поздней ночи, говорили и не могли наговориться. И в те минуты казалось, что все было так легко, что не было Вечности, давящей на них со всех сторон, была лишь луна и возможность хоть ненадолго, но снова побыть собой. Больше ничего не надо. Их голоса слышались до тех пор, пока не приходило время заступать в «ночную смену». А потом все начиналось заново… «А что я? — продолжал рассуждать демон. — Я могу лишь распознавать его чувства, слышать его дыхание, отсчитывать пульс и осознавать все холодным, здравым умом. Допустим, как например и то, что в последнее время рядом со мной его сердце начинает биться чаще, улыбаться он начинает слишком натянуто, а говорить быстро и сбивчиво. Это не страх — после стольких лет, проведенных бок о бок, бояться он может кого угодно, только не меня. Значит, либо он что-то хочет, либо скрывает. Симпатия? Любовь? Вряд ли. Слишком опрометчиво и глупо с его стороны, это сделало бы его чересчур уязвимым, а уж такого он бы точно не допустил. Да и ко мне? Смешно, честное слово! Хотя как я могу судить о том, чего никогда не знал? Эх, как бы мне хотелось хоть на секунду испытать какое-нибудь чувство… Хоть боль, хоть страдание, хоть эту треклятую любовь… Черт! Что за идиотские мысли!» Демон со злостью схватил со стола первую попавшуюся книгу и уставился в неё, чтобы хоть немного разогнать беспокойные думы. Не в силах сконцентрироваться на словах, он посмотрел в окно. Первые лучи солнца, раннее утро, самая скучная пора…