Раннее утро

Спустя 52 года. Москва, 1930-е Полная весенняя луна разливалась золотом по водной глади. Над Патриаршими прудами застыла душная безмолвная ночь. Уже давно исчезли все хохочущие прохожие и подвыпившие гуляки, смолкли последние неровные шаги и мелодичные звуки гитары. Лишь один, нелепо смотрящийся в короткой клетчатой одежде, худощавый и сутуловатый человек устроился на грязной деревянной лавке, вальяжно закинув ногу на ногу и держа в руке почти догоревшую сигарету. Он взглянул туда, в сторону поскрипывающего на ветру турникета, где еще несколько часов назад царила атмосфера ужаса, истерии и всеобщего безумия, туда, где теперь остались лишь голые рельсы да пятна потемневший крови. Небрежный взмах ладони — и уличные фонари потухли один за другим: он не любил электрического света. Клетчатый выпустил изо рта струйку сизого дыма. Сняв разбитое пенсне, он задумчиво глядел на яркие, расплывающиеся в глазах, словно сошедшие с загадочных картин Ван Гога звезды. Спустя столько лет непрерывного наблюдения за преисподней, Воланд со своей свитой решил вновь взглянуть на свои земные владения и на их беспечных обитателей. Местом своего визита он выбрал самое могущественное, погрязшее в безверии и новых устоях государство двадцатого столетия. То, где его совсем не ждали… Новый век нес с собой радикальные и неотвратимые перемены. Отгремела Первая мировая война, а свинцовый тучей на горизонте уже приближалась Вторая. Рушились великие империи, а из их праха возводились новые, еще сильнее и еще страшнее. Всемирные политические вожди беспрестанно сменяли друг друга, диктуя свои законы и по-своему верша историю. Не подозревая, что сама история неумолимо вносит свои коррективы… На время земного путешествия Фагот выбрал себе новое звучное и броское имя — Коровьев; стал «переводчиком при особе знатного иностранца», а также «бывшим регентом», умудряясь таким образом при первом же знакомстве в нескольких словах рассказать всю свою биографию. Ответственный за неустанную болтовню, беготню, лицемерные ухищрения и грязную работу, он любил проводить вечера наедине с собой и своими мыслями. Устало запрокинув голову назад, клетчатый прикрыл глаза. Перед ним, словно смутные далекие сны, проносились образы сегодняшнего путешествия: шумный город, гудящие машины, шныряющие повсюду люди… А потом, как это часто бывало безоблачными лунными ночами, мысли регента неизбежно переносились к нему. Он знал, что демоны не могут воскреснуть после своей смерти, знал, что никто и никогда больше не будет в силах его услышать; но, несмотря ни на что, Фагот продолжал, с радостью одинокого ребенка и с отчаянием потерявшего все взрослого, представлять его, говорить с ним, доверять свои самые сокровенные тайны… «Как ты там, mon amour? Все хорошо? У нас тоже. Мы приехали в Москву, внести небольшое оживление в ряды загнивающего пролетариата. Удивительной красоты город, но, я уверен, ты бы сейчас не преминул замолвить словечко про свою Италию… А помнишь, мы спорили с тобой, там, в Лондоне, когда его с треском вышвырнули из такси: сможет ли Бегемот когда-нибудь прокатиться на общественном транспорте? Так вот сегодня этот наглый бес забрался на подножку трамвая и доехал чуть ли не до Тверской! Бессовестно, я согласен, но кот на трамвае несомненно имел место быть. Так что, полагаю, с тебя… Хотя знаешь… Думаю, я тебе прощаю…» Последний пепел упал на траву, и бычок погас на водной глади, сверкнув на прощание слабой искрой. «Я так устал, мой бесценный друг… Тешу себя единственной мыслью о том, что близится мое освобождение. Вот уже через пару дней Владыка отпустит мою измученную душу. Не станет больше этого бренного идиотского тела, и, может быть, я вновь рожусь каким-нибудь простым, весьма заурядным мальчишкой. Буду слепо верить в добро, надеясь на Всевышнего, драться, радоваться жизни и читать старинные рассказы, мечтая стать благородным рыцарем… Не смогу вспомнить ни тебя, ни мессира, ни Бегемота, ни Геллу — никого, из тех, кого я когда-либо знал. Но, может, все это к лучшему, mon amour, все к лучшему… Только забвение и вылечит меня.» Регент безрадостно усмехнулся своим же мыслям. Забвение? Нет, он не в силах забыть его. Это было последнее, ради чего он все еще продолжал цепляться за жизнь… «Похоже, спустя столько лет, мой милый друг, я стал чересчур сентиментальным…» Фагот нарочито вздохнул, и сонную тишину Патриарших нарушил плавный, протяжный свист: «Утомленное солнце Нежно с морем прощалось…» Эту песню он слышал сегодня в одной из соседних пивных. Простые мелодии лучше всего приводят мысли в порядок. Коровьев начал дремать… Но вдруг где-то в тени, справа от него, раздался приглушенный шорох, словно кто-то слабо, еле-еле шаркал ногами по каменистой дороге. Фагот в тот же миг открыл глаза и насторожился. Заплутавший прохожий, полуночный гуляка, пьяница? Нацепив свое треснутое пенсне, он вгляделся во тьму. Незнакомца осветил тусклый лунный свет. Он был одет в наводящий ужас длинный черный плащ с капюшоном, полностью закрывавшим лицо. Регент лишь презрительно хмыкнул на этот маскарад — чего ему бояться? — он видел целиком выпотрошенные тела людей и пил виски вместе с их потрошителями!.. Но вновь уходящий в свои мысли Коровьев решил не трогать этого чудака и просто притвориться спящим, чтобы тот молча прошел мимо. Он закрыл глаза. Незнакомец с шуршащей походкой все продолжал идти вперед. Вот его шаги слышны все ближе и четче, вот он уже совсем рядом — только руку протяни… Вдруг все шорохи умолкли, темная холодная фигура застыла перед Фаготом. Он нехотя и тревожно открыл глаза. *** Незнакомец стоял, скинув темный капюшон, и смотрел ему прямо в глаза. Регент издал сиплый приглушенный стон. — Нет. Не может быть. Ты ведь… ты… — Привет. Фагот был не в силах издать ни малейшего звука, ни пошевелиться. В струящемся лунном свете перед ним замер безмолвный, холодный, словно выточенный из самого чистого мрамора, демон с бесконечно черными глазами. — Азазелло… — бессильно выдохнул он. Регент хотел встать, но понял, что у него начинает кружиться голова. Весь мир вокруг него рухнул в один миг. Ему стало страшно, он боялся, что все это лишь мучительный сон. Он не верил ничему, даже своим глазам. — Сколько меня не было? — голос демона звучал спокойно, но даже за ним он не мог скрыть гложущую изнутри тревогу. — Сколько? — Пятьдесят три года, — еле слышно прошептал клетчатый. — Что?! О нет… Проклятье… я не… Фагот, — казалось, пораженный Азазелло вмиг сбросил маску своей вечной сдержанности и хладнокровия, безотчетно закрыв рот рукой, — прости меня, прости! Я не знал… я думал, год-два… Но регент не слушал его, с неверящим взглядом и отрешенной улыбкой он медленно встал на ноги и с нежной осторожностью провел тыльной стороной ладони по щеке напарника.  — Это ты… — бормотал он, — ты… Не могу поверить… — Демон чувствовал едва уловимую дрожь в невесомой руке. Фагот смотрел в его глаза и не мог наглядеться. Это он. Азазелло. Его бесконечная любовь и страдание, его отчаянная надежда и безумие… Это он!.. На глаза его стали наворачиваться невольные слезы и, чтобы напарник не успел этого заметить, регент, не раздумывая, со всей страстью, которую он упорно скрывал внутри все эти годы, поцеловал его… Когда Фагот наконец отстранился, демон с жадностью и лаской прижал его к себе, опустив бессильную голову на плечо напарника. Так они и стояли, безмолвные, заключенные в объятья, и, казалось, могли простоять так всю ночь. Каждый из них боялся, что если один хоть на секунду разожмет руки, то второй обязательно пропадет, растворится в лунном свете, и он больше никогда не сможет увидеть его… Они боялись спугнуть этот счастливый хрупкий мираж. *** Теплый весенний ветер ласкал молодые, легкие, как шелк, листья, пробегался по водной глади и путался в волосах… Двое служителей тьмы сидели на старой исписанной лавке под густой сенью зеленеющих лип, склонив головы друг к другу и устремив взгляд в светлеющее небо. — Почему, скажи, mon amour, почему ты исчез так надолго? — Прости меня. — На этих словах Азазелло лишь сильнее прижал к себе напарника и, пытаясь совладать со своими чувствами, немного усмехнулся: — Я боюсь, после моего ответа ты просто возненавидишь меня. Но я пробыл там всего лишь год. — Он нахмурился, постепенно возвращаясь к своим воспоминаниям. — Самый черный, страшный и невыносимый год своей жизни. Надеюсь, тебе никогда не придется побывать там, mon chevalier, на девятом круге, где царит бесконечная ночь и бушуют смертельные вьюги. Время там идет по-другому, то растягиваясь, то вновь сжимаясь вокруг тебя. И там, в самом центре бесконечного смрада и грязи, я залатывал эту чертову трещину. Но даже все это не может сравниться с тем, что пережил ты. Не отвечай, Фагот, я знаю. Ведь я могу видеть твои чувства. Вся эта боль, я ощущаю ее… Эта ярость… Фагот, я… — Тише, мой друг, — регент ласково приложил палец к его губам. — Не смей винить себя! Никто из нас не властен над капризами циничной судьбы. Давай… просто забудем все это. Раз и навсегда, как страшный, никому не нужный сон. Начнем все заново, словно ничего и никогда не было: ни смерти, ни слез, ни горя, ни наших чертовых проклятий… И просто будем жить дальше. — Фагот смотрел вверх, на тускнеющую луну, и улыбался, самой печальной и чистой улыбкой. Он знал: они оба слишком устали, устали от бесконечных потерь и страданий. В этот миг бедному, всеми забытому рыцарю хотелось лишь одного: просто жить и любить, искренне, без памяти, как он мог любить только его одного… Спустя годы верной службы у Сатаны, это было последним, во что он еще мог отчаянно верить… Словно в ответ на эти слова, Азазелло прикоснулся губами к макушке регента, который тихо склонил голову ему на плечо. — Только сейчас заметил, какая… чудесная на тебе одежда, — не выдержав, оскалил зубы демон. — Тебе идет. — Ох, молчи уже! — Клетчатый шутливо пихнул его локтем в бок. — Я же не виноват, что у людей этого времени такой чудной вкус! Ничего, мой драгоценный друг, завтра же я самолично выберу тебе костюм в лучших традициях современной московской моды. Хотя знаешь… Это время не такое уж и плохое. Да и город хорош! Помню его еще при Иване Грозном… — Регент мечтательно смотрел на далекие холодные звезды, проглядывающие сквозь листву. — Да все это пустое, mon ami, все пустое… Мы здесь мимоходом: пара дней и снова — в бесконечный путь… — Но… — Азазелло будто очнулся от пьянящего разум дурмана. — Ведь скоро грядет день твоего освобождения. Твой долг будет закрыт. Ты… исчезнешь? — Никогда, — негромко, но безоговорочно ответил Фагот. — Еще час назад я верил, что это был мой единственный выход. Но теперь, мой милый друг… никогда. — Но твоя душа, твоя живая душа?!.. Ты ведь навсегда останешься… — Знаю, ты возможно считаешь, что я окончательно сошел с ума, но я все решил. — Регент выпрямился и взглянул напарнику в глаза, но Азазелло показалось, что он смотрит гораздо глубже, читает его мысли, словно открытую книгу, знает каждое слово, которое тот хочет произнести… — Мне плевать, кем я останусь, и что будет с моей треклятой душой. Ты жив, ты снова рядом. И пусть мне сулят хоть прощение, хоть свободу, хоть тысячи лучших жизней, но на что они мне, если там не будет тебя?!.. Думаю, mon amour, ни в одну из ночей я бы не смог так честно и открыто признаться во всем этом. Я… я просто не могу без тебя. — Демон завороженно глядел на сидящего перед ним Фагота и вновь видел в нем того своенравного, молодого и отчаянного рыцаря, каким он когда-то, много лет назад, впервые увидел его. Как бы жестокая, безжалостная судьба ни кидала их из стороны с сторону, ни мучила временем, ни отбирала последнюю надежду, он знал: она никогда не оставляла их. Регент опустил взгляд и, улыбнувшись, еле заметно кивнул, будто решая что-то важное и окончательное для себя, а потом, вскинув голову, сказал уверенно и ясно, словно это была очевидная, неоспоримая истина: — Сегодня я остаюсь. Сегодня и навсегда. Яркие мерцающие звезды, будто невесомые искры, таяли на светлеющем небосклоне. Теплые лучи восходящего солнца отражались в закрытых окнах и золотили мощеные московские улицы. Где-то там, на безоблачном востоке, разгорался новый майский день. Вместе с темной душной ночью исчезали все страхи и нелепые сомнения, оставалось лишь невесомое чувство трепетного ожидания. И казалось, что в этот миг целый свет вокруг них рождался заново, больше не было прошлых тревог и сожалений, а впереди была лишь вечная, вечная жизнь… Мир наполняли первые, дрожащие в прохладном рассветном воздухе солнечные лучи. Наступало раннее утро, самая удивительная пора…