Аллюзии романа

Джек Уайлдер мертв, и поэтому ему все можно. Дилан так долго и старательно доносил до него эту истину, что теперь в девяти случаях из десяти Джек спокойно принимает свой статус. Быть тузом в чужом рукаве иногда, конечно, надоедает. Он не настолько одержим популярностью, как, например, Дэнни, но все же не совсем лишен амбиций. Тогда Родс снова напоминает: для "Всадников" настало время уйти за кулисы. Им всем приходится чем-то жертвовать. Сам Дилан периодически разыгрывает идиота-в-форме, водя за нос следственный комитет – для такого умного и гордого человека, как он, это не должно быть просто, пусть даже за плечами годы практики. Мерритт почти все время сидит в четырех стенах, развлекаясь лишь тем, что меняет съемные квартиры, как перчатки. Атлас давит свои пресловутые амбиции и обстригает роскошные кудри под ноль, и характер его становится совсем невыносимым, так что Хенли долго рядом не выдерживает. - Думаю, ей просто надоело постоянно прятаться, - словно оправдываясь, говорит Дэнни, но ему никто не верит. А Джек Уайлдер мертв, и поэтому ему все можно. В пределах разумного, конечно, и, тем не менее, это – свобода. Джек всю юность провел, бегая от полиции, подобный стиль жизни ему привычен. Хуже всех (после Хенли, само собой: со своим бойфрендом-параноиком она – вне очереди) приходится Мерритту. Без постоянного общения с людьми, без их секретов и слабостей МакКинни буквально чахнет. И в какой-то момент Джек (он же вообще-то неплохой парень, правда, с друзьями у него по жизни не очень складывалось, но это не значит, что он не хотел бы их иметь) решает именно так распорядиться своей свободой: начинает кочевать по съемным квартирам вместе с ним. Ему, в отличие от остальных, любые контакты разрешены – некому спрашивать с покойника. Дилан даже выглядит довольным. Он не очень хорош в тимбилдинге и догадывается об этом. - Оу, не стесняйся! – когда четвертый день подряд «как-то» выходит, что Джек остается на ночь, МакКинни салютует ему пивной бутылкой. – Перевози вещи! В моей берлоге полно места, пересекаться будем раз в месяц. Определить, сарказм это или предложение, невозможно ни по голосу, ни по выражению лица, а глаза Мерритта блестят весельем. Однокомнатная квартирка в трущобах действительно напоминает берлогу, но личных вещей у Уайлдера настолько мало, что даже не приходится освобождать полки в шкафу. Соседство выходит взаимовыгодным: МакКинни получает постоянного собеседника, а Джек… ну, Джек делает доброе дело. Через три месяца у них весьма предсказуемо случается секс. Для Мерритта - чистой воды эксперимент, для Уайлдера – «хорошо забытое старое» (с мальчиками у него всегда выходило лучше, чем с девочками: меньше сомнений до, меньше истерик после). Причина все та же: МакКинни скучно и он испытывает свои излюбленные приемы на единственном человеке, который постоянно находится рядом. Гораздо большее значение имеет сам процесс соблазнения, нежели его результат. И Уайлдер ведется. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что им не стоит, но, в конце концов, Джеку тоже скучно. Он официально мертв, ему и не такое можно. И ничего страшного не происходит, небо не падает на землю. В глобальном смысле, характер их взаимоотношений даже не особенно меняется. Однажды Мерритт отпускает весьма двусмысленный комплимент насчет ловких рук, и Джек обещает научить его продвинутым карточным фокусам. Начинает с того, что заставляет карты скользить по собственной коже, и наслаждается тем, что МакКинни, изумленно присвистнув, признает это «круче любого стриптиза». Если в самом начале их знакомства он был уверен, что скрытое, почти сверхъестественное обаяние Мерритта держится по большей части все на том же гипнозе, теперь ему порой кажется, что наоборот, МакКинни вводит людей в гипнотический транс одной лишь силой своей личности. - А еще я некрофил, оказывается. По телеку крутят документальный фильм о "Всадниках", сверстанный из репортажей годичной давности (геростратова слава, как она есть). Живописные кадры той самой автокатастрофы занимают особое место. К счастью, в действительности Джек Уайлдер все же жив, и потому он тихо смеется, прижимаясь боком к горячему и твердому, как кирпичная печь, телу Мерритта - на одном диване им вечно не хватает места, каким бы большим ни был. Его не столько веселит довольно примитивная шутка, сколько согревает чужая спокойная привязанность. И все это ему тоже разрешается.