Если бы было иначе

Я думаю, что должен был заметить раньше. Она всегда была рядом, так близко, что, кажется, уже давно стала лучшим продолжением меня. Я эгоистично верил, что она никогда меня не бросит. Я эгоист. Но героям такое простительно. Так говорит Джинни, но я совершенно с ней не согласен. После Войны мы все были травмированы. Страдания других людей так прочно впитались в наши души, что дальнейшая жизнь казалась чем-то непонятным и невозможным. Мы жили втроем в моем доме, по адресу Гриммо 12, и все, что мы могли, это бесцельно слоняться по пыльным комнатам, натыкаясь друг на друга. Вероятно, мы просто не умели жить. Нам не нужно было бороться, спасать кого-то и жить в постоянном страхе теперь. Но мы не могли понять, что тогда нужно делать. Рон часто говорил мне, что ему хочется плакать и куда-то бежать. Он говорил: — Мне кажется, что завтра я проснусь, а за окном будут стоять Пожиратели Смерти, а на улицах будут плакаты с нашими лицами. Мне страшно, Гарри. Мне очень и очень страшно. И я его понимал. Я много молчал и думал. Я винил себя в смертях других людей. Ночами мне снились кошмары — будто бы именно я убил каждого из них. Я не Волан-де-Морт. Гермиона оправилась первой из нас. Тогда я был рад, что бездна кошмаров отпустила ее. Сейчас я задумываюсь — может это был первый звоночек? Может, если бы мы не отпустили ее, то сейчас все бы было иначе? Может быть. Самой главной моей ошибкой была невнимательность. Она продолжалась многие годы, а когда я все понял — было поздно. Я люблю ее. И всегда любил. Просто я не всегда это понимал. Так или иначе, мы с Роном остались вдвоем. Наша внутренняя темнота становилась все хуже и хуже. Мы постоянно ссорились, но только во время этих ссор нам становилось легче. Это продолжалось полгода. За все время мы оба почти потеряли связь с реальностью, и никто не осмеливался тревожить нас. Мы боялись. Это было нормально. Посттравматический синдром — так потом заявляла Гермиона. Она была единственным человеком, который так и не попытался нас навестить. Мы утешали себя — может быть, она просто не хочет видеть как наши страдания медленно, словно раковая опухоль, пожирают нас. Может быть, она просто научилась жить. Может быть, мы настолько больны, что она устала смотреть, как мы страдаем. И я, и Рон говорили себе все это тысячу раз. Тысячу раз, тысячу минут, тысячу секунд, в моменты которых ее рядом с нами не было. Так чувствует себя псина, которую хозяин выкинул на улицу без причины, — больной и сломанной. Такими же были и мы. Я оправился раньше Рона, хоть и мое гипертрофированное чувство вины мешало мне еще долгое время. Мне помогала Джинни. Ласковая и рыжая, она перенимала на себя часть моих переживаний, поэтому мне становилось легче. Гермионы с нами не было. Я все понял во время нашего разговора спустя почти год разлуки. Она смотрела на меня и улыбалась. — Почему ты не приходила к нам? Я пришел к двери ее дома, и она даже не пускала меня за порог. Она смотрела на меня, а ее глаза ничего не выражали. — Думала, что в этом нет необходимости. — Чем ты была так занята? — мой голос дрожал, и я чувствовал себя плохо. Ей было все равно. Мерлин, ей же действительно было все равно. — Карьерой. У меня все получается, но все свободное время уходило на изучение новых данных. Новые данные. Вот что интересовало ее больше нас двоих. — А как же мы? Она пожала плечами. Я внимательно посмотрел в ее карие глаза. Они были пусты. И я сдался. Много месяцев спустя я узнал, что с ней на самом деле. Наша подруга просто была не в состоянии испытывать эмоции. Она отказалась от них во время Войны — без шанса на возврат, потому что тогда нам нужен был ее трезвый рассудок и логика. Не ее переживания. Гермиона не была несчастной — но она и не была теперь живой. Мне теперь кажется, что все это можно было предотвратить — она уже очень давно чувствовала себя потерянной и думала, что ее интеллект нам важнее ее самой. Такие ритуалы не проводятся за один раз. Это то, что сказала мне Джинни. Гермиона ничего не чувствует уже очень давно. Я люблю ее. Но она никогда не полюбит меня. Никогда не испытает душевной боли и счастья. Она выбрала знания, а не людей — теперь лишние эмоции не отвлекали ее от информации, которую она тоннами вбивает себе в мозг. Она была такой уже давно. Я просто ничего не заметил.