Странствующий воин

Прошла неделя с тех пор, как Лексу подобрал проходящий мимо заброшенной платформы поезд. Неделя, показавшаяся ей месяцем. Дни, города, пейзажи вокруг были крайне однообразны. Она боялась, что потеряла вкус этой дороги, что путешествие ей приелось и больше не манит, не влечет так, как раньше. Она искренне боялась этого, ведь тогда Лекса понятия не имела, что с собой делать дальше. С каждым днем Лекса все дольше и упорнее слонялась по незнакомым тротуарам, все чаще заглядывала в придорожные лавки, бары, все больше старалась разнообразить свое существование. Ей начали сниться плохие сны, будто она бежит, а ноги еле перемещаются, вязнут в зыбком песке. Она подскакивала, утирая испарину со лба и находя скомканное одеяло в ногах. Не надо было быть гением, чтобы провести прямую параллель между снами и реальностью. Она и правда будто попала в какой-то замкнутый круг. Топталась на месте и боялась не только не суметь сдвинуться дальше, но и быть настигнутой прошлым. Так и вышло. Лекса убивала очередной бессмысленный день в кафе, потягивая остывающий кофе и вновь и вновь перебирая в голове причины своего угнетенного состояния. Приглушенно звучащий голос репортера из включенного телевизора напротив вырвал ее из оцепенения. «… репортаж из Полиса, где до сих пор продолжаются массовые протесты, начатые сотрудниками журнала «Аркадия». Напоминаю, что две недели назад они в количестве 12 человек начали демонстрацию перед зданием правительства против политики властей в отношении прессы. Разогнать демонстрацию удалось только силовыми методами…» Лексу словно сбила фура. Сбила и протащила за собой еще километров сто, наматывая на колесо. Ее разум отчаянно трезвонил, пытаясь отключить слух, зрение, пытаясь заставить тело подняться и бежать, но то в свою очередь словно приросло к стулу. Лекса, не моргая, наблюдала за репортажем, ее взгляд метался от одной фигуры к другой в поисках знакомой. «На текущий день количество протестующих возросло в геометрической прогрессии. К «Аркадии» присоединился ряд местных изданий и их сотрудников, а также некоторые известные общественные и политические активисты и блогеры. Все они именуют себя борцами за свободу слова и справедливость по отношению к журналистам. Они призывают правительство прекратить душить СМИ цензурой, прекратить государственную пропаганду и остановить давление на блогосферу». Сердце Лексы разогналось до предела. Она не заметила, как переместилась на край стула, вцепившись в стол до белеющих костяшек. И еще до того, как на экране появилось знакомое лицо, она знала, словно предчувствовала, что этого не избежать, что вот он момент их новой «встречи». «Я отдала этому журналу 8 лет своей жизни, и я не намерена смотреть на то, как нас цинично растаптывают представители власти. Своей деятельностью они фактически уничтожают сферу независимых средств массовой информации, они препятствуют свободе слова. И задумайтесь, ведь если сейчас это происходит в сфере СМИ, что дальше? Цензура затронет искусство, образование?» С экрана вещала брюнетка, чьи волосы были красиво заплетены, добавляя мягкости и женственности в ту жесткую позицию, которую она отстаивала, активно жестикулируя. Внизу экрана надпись гласила: Костия Редвуд. Главный редактор журнала «Аркадия». Лекса остолбенела. Она до рези в глазах вглядывалась в экран, пропуская все следующие слова мимо ушей. Она второпях оглядывала черты лица родного, но уже совсем незнакомого ей человека. Ей казалось, она заметила даже ту морщинку, что глубоко пролегла между сведенными бровями. Ее раньше там не было. Лекса не могла припомнить лица Костии без улыбки, а ее голос всегда был теплым, мягким, не резким, как сейчас, не грубым. И она все также говорила руками, все также активно жестикулировала, за чем Лекса до сих пор наблюдала зачарованно. Лицо Костии пропало с экрана, и шатенка только сейчас ощутила физическую боль от нехватки воздуха в легких. Она учащенно задышала, не сводя глаз с экрана. Репортаж сменился, а Лекса продолжала смотреть в одну точку, судорожно стискивая края стола. «Дыши, дыши, все в порядке». В ее голове словно сигнальный маяк мельтешили эти слова, перемежаясь с картинкой Костии, протестующей толпы, сдерживающих их полицейских. Где-то параллельно картинке звучал другой голос – дерзкий, жесткий: «Я отдала журналу 8 лет….уничтожают сферу…задуймайтесь…задумайтесь..» Бросив на стол купюру, Лекса на ватных ногах вынесла свое тело за пределы кафе и с силой вдохнула прохладный воздух. Она дошла до угла здания и, облокотившись на него, наклонилась, уперев руки в колени. Ей казалось, что сейчас стошнит, что весь завтрак сейчас окажется снаружи. Ей хотелось вместе с завтраком вытошнить и часть себя, внутренности, чувства, воспоминания, просто раз – и вырезать, вынуть из себя. Слезы душили, и Лекса уже видела, как маленькие капельки срываются и летят с щек на тротуар. Сквозь стиснутые зубы она дышала глубоко, звучно выпуская воздух, пытаясь успокоиться. Перед глазами словно вкопанное стояло изображение с экрана, и Лекса замотала головой, растирая кулаками веки. - Черт бы тебя побрал, - выдохнула она вместе с воздухом. Простояв так еще минут 20 и, наконец, поймав некое подобие успокоения, Лекса зашагала, куда глаза глядят. Она отрешенно переставляла ноги друг за другом, то и дело сталкиваясь плечом с прохожими или обнаруживая, что идет на красный через дорогу, слыша недовольные гудки машин. Было бы наивно полагать, что сегодня она сумеет думать о чем-то, кроме прошлого. Оно ее догнало и накрыло, обесточив, отрезав пути к отступлению, сковав ноги зыбучим песком. Лекса вспоминала друг за другом моменты их жизни с Костией, события перед расставанием, их последние диалоги. В голове все кружилось водоворотом, наслаиваясь. Лекса в который раз убедилась, что такой исход их отношений был предрешен заранее. Она изначально знала, какая Костия по натуре, знала, что рано или поздно ее –Лексы – станет мало. Костия не умела жить в тихих гаванях. Ее судно жаждало океанов, штормов, никаких штилей, только рвущего паруса ветра, только борьбы. Лекса, пожалуй, наивно и влюбленно полагала, что, потрепавшись в буре, Костия найдет дорогу обратно и бросит якорь. Надеялась, что тихая гавань все же пригодится. Желала быть тем местом, куда Костия сможет вернуться, где сможет быть в безопасности. Но, как оказалось, их дороги все же слишком разные. Она помнила те недели до финального диалога, когда Костия стала отрешенной, далекой. Она задерживалась в редакции все чаще и чаще, а дома подолгу говорила по телефону с коллегами. Уже тогда в их рядах зарождался этот протест, противоречие текущей политике. Лекса пыталась держать руку на пульсе, быть в курсе, но Кос не позволяла. Она целовала ее в лоб, устало улыбалась и просила не переживать за нее. А по прошествии еще нескольких недель все же призналась, что не может продолжать совмещать свое любимое дело, «борьбу» и тихую гавань их семейной жизни. Что не может позволить себе втянуть Лексу в эти передряги, которые не закончатся лишь на одном марше протеста. Что не сможет измениться и бросить якорь, как того хотела бы шатенка. И еще много всего, что она не может, хоть и любит Лексу отчаянно. Странно. Лексе всегда казалось, что если и есть что-то в мире сильное и неизменное – то это любовь человека к другому человеку. А вышло вот так. Пришлось прощаться, расставаться, разъезжаться и одновременно говорить «люблю». В ее голове это еще долго не укладывалось и, возможно, не уложилось до сих пор. А может было просто слишком страшно поверить, что одной любви достаточно не всегда. Ей даже казалось, что было бы проще, узнай она об изменах, о предательстве, о нелюбви. Тогда была бы хотя бы причина, повод уничтожать в себе эти чувства. А так… А так, как можно вдруг прекратить любить кого-то без повода? Ей также казалось, что прошедший месяц немного притупил эти чувства, а постоянная гонка постирала часть воспоминаний. Но лишь пара минут потребовалась, чтобы все лавиной вернулось обратно. А поверх еще и чувства стыда, разочарования в себе, что в такой момент – важный и значимый для Костии – она не рядом, не стоит с ней плечом к плечу, не поддерживает ее или хотя бы просто не ждет дома. А бежит. Ноги Лексы замедлились только тогда, когда вокруг замаячили окраины города, медленно переходящие в цветущие поля. Пройдя вдоль трассы и отдалившись от города, Лекса свернула в поле с травой по колено. Приминая ее, она шла вперед и вперед, пока не осталось сил и она не шлепнулась на попу прям там же, скрывшись ото всех посторонних глаз. Подложив рюкзак под голову, она раскинулась на чуть влажной земле, буравя взглядом небо над собой. Слез не осталось, лишь какое-то онемелое ощущение. Лекса уже не удерживала ни воспоминания, ни мысли, она позволяла им просто перетекать внутри черепушки, сменять друг друга, унося ее за километры отсюда. Она медленно накручивала на палец травинки вокруг себя и просто лежала, не желая подниматься и продолжать свою дорогу, ведь определенно она не приносит ей никакого спасения. Через какое-то время Лекса начала ощущать, что земля под ней холодеет, по телу высыпали мурашки и начало смеркаться. Она заставила себя встать и вернуться в город на вокзал, куда в скорости подходил очередной поезд. Лекса все также не ощущала внутри ничего, кроме тоски и горечи. Она снова и снова прокручивала момент их знакомства с Костией, значимые события, предложение, которое получила на двухлетие их отношений, и диалог, ставший их окончанием. И чем больше она вспоминала, тем больше убеждалась, что ничего нельзя было изменить, хоть она и пыталась. Она цеплялась за развалившиеся отношения все то время, что еще была в городе, писала и звонила Костии, прося ее вернуться. Лексе не было стыдно предстать такой сломленной, не было неловко просить любить ее дальше, ведь это был ее родной и близкий человек. Однако, Костия каждый раз мягко отказывала, прося в свою очередь позволить ей жить и отстаивать свои убеждения без постоянного чувства вины перед человеком, что ее ждет дома. И Лекса смирилась. Ей пришлось. Теперь этого дома нет. И теперь Лекса пытается не ждать. Пытается не чувствовать своей вины, но пока не удается. Сев в поезд, она ощутила, как ломит все тело. Она вытянула ноги и уставилась в окно, пытаясь отвлечься. Но ощущение жжения на пальце не исчезало. Взгляд то и дело падал на обручальное кольцо, что она до сих пор носила. Казалось, будто оно теперь стягивает палец плотнее. Лекса начала его покручивать. Она стянула его, задержав на самом краешке пальца. Забавно, что такое простое действо могло значить так много. Она не могла себя заставить снять кольцо полностью, при этом впервые желая это сделать. Лекса вернула кольцо на место и достала блокнот. *** Я хочу вернуть тебе кольцо. Я знаю, ты просила оставить. И мне кажется, я понимаю сейчас, почему. Невыносимо видеть его каждый раз. Ты может таким образом пыталась огородить себя от воспоминаний? Но вряд ли и меня хотела к ним привязать. Поэтому, я его сниму. Допишу, сниму и вложу в конверт. Я сегодня так много думала о нас, и столько хотела тебе сказать, а сейчас вот пишу и кроме как «прости», мне ничего в голову. Я не буду извиняться за то, какой была – по-другому не могла. Я, пожалуй, извиняюсь просто за то, что и тебе сейчас тяжело, я знаю. И ты, наверное, тоже порой тоскуешь, ведь я знаю, что было между нами – настоящее. Прости, что у нас не получилось и на какое-то время внутри так пусто. Ты говорила не раз, что нужно время, много времени, чтобы это забылось, прошло, утихло. Прости, что я не могу ускорить этот процесс. Тебе не нужна моя тихая гавань, прости, что не была для тебя океаном. Я *** Лекса, стиснув челюсти, сняла кольцо с пальца. Она покрутила его, ощущая нагретый кожей металл, провела пальцем по внутренней стороне, чувствуя гравировку, но не решаясь прочесть ее снова. Она вдруг заметила, что на безымянном пальце остался незагорелый след, и улыбнулась. Действительно, для всего нужно время. Лекса вложила кольцо в черный конверт и запечатала его. Она еще раз провела пальцами поверх конверта, борясь с желанием вернуть все, как было. Длинный протяжный гудок поезда заставил ее очнуться. *** Кларк. Мне кажется, мы не виделись сотню лет, но я отчетливо помню, как спокойно и тепло мне ощущалось в твоих объятиях. Все, чего я хочу сейчас – ощутить их еще раз. Ни разговоров, ни размышлений, ни воспоминаний. Я хочу быть обнятой. Тобой. Человеком, которому не все равно. Мне кажется, мне сразу стало бы легче. Сегодня был такой долгий день, ты не представляешь. Я будто три последних года прожила заново. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебе или кому бы то ни было в полной мере объяснить, каково это – чувствовать себя, как я сейчас. Раздавленной полностью. Мне, однако, думается, что ты меня понимаешь. То, как ты на меня смотрела в те дни, как присутствовала рядом, молча, без лишних вопросов, то как…. как создавала во мне ощущение, что все возможно. За это мне стоит благодарить тебя отдельно. И обнимать тебя в ответ бесконечно. ** Лекса отложила оба конверта на соседнее сидение, не решаясь, как поступить. В ее рюкзаке набралась уже увесистая пачка писем для Кларк, которые она никак не решалась «забыть» по дороге. Она их просто носила, не перечитывая, но и не отправляя. Ей будто казалось, в этих письмах содержится она прошлая – живая, тянущаяся к людям, и будущая – беззаботная, избавившаяся от груза своих проблем. Лекса носила письма будто частички себя, той, которой она пыталась быть. Конверт Костии же сегодня отличался от всех остальных. Во-первых, кольцом, во-вторых, содержанием письма, признающим поражение, признающим, что все – окончательно. Недовольно цокнув, Лекса затолкала оба конверта вглубь рюкзака, и продолжила вглядываться в темноту за окном.