Seeing Wolves (Where There Are No Wolves)

Счастье – не является тем, что вы откладываете на будущее; счастье – это то, что предназначено для настоящего. Джим Рон

Стены кабинета Доктора Лиан Ланди бежевые, их освещают лишь одна лампа и три зажжённые свечи. Старомодный CD-проигрыватель стоит на ее столе, сама она сидит в кресле-качалке, скрестив ноги. Диван, не такой уж удобный, скрипит под массой тела Дерека. Через спинку дивана перекинут плед; с правой стороны, у самого подлокотника, стоит маленький столик, на котором можно увидеть коробку с носовыми платками, маленький дзен сад*, и зажженную свечу. Эти свечи пахнут ванилью и какими-то цветами. Запахов слишком много для чувствительного носа Дерека, но он этого не показывает. Никогда не показывал. У нее на коленях лежит папка, и ручка готова приступить к записи, но она выглядит расслабленно и даже пассивно. Он видит, что на самом деле она сконцентрирована, и ему это вроде бы нравится. Цвет ее одежды не бросается в глаза, на шее у нее бижутерия, а волосы ее отброшены назад и свисают с низкой спинки кресла-качалки. Ей, наверное, немного за сорок. На проигрывателе видно время: прошло уже пять минут их сеанса. Из колонок доносится мягкий шум льющегося дождя. Дерек чувствует себя в западне. — Так, — начинает она. — Так. — Прежде чем мы начнем, мне нужно сказать тебе пару вещей, хорошо? — Да, — выдыхает он. — Я просто хочу напомнить, что все сказанное в стенах этого кабинета, остается только между нами. Твои мысли, чувства, всё. По крайней мере до тех пор, пока я не стану опасаться, что ты можешь навредить себе или кому бы то ни было другому; или признаешь, что тебе известно о насилии над несовершеннолетними или взрослыми в любом виде и форме. Так же, в случае противозаконной деятельности, вся информация может быть легально изъята. А если у меня возникнут опасения, что ты можешь себе навредить, тебя принудительно госпитализируют. Есть вопросы? — Нет. Она протягивает ему папку и просит: — Подпиши здесь, — указывает она на маленький крестик в поле «Подпись». — Здесь сказано, что я проинформировала тебя о правилах конфиденциальности, при каких обстоятельствах они могут быть нарушены и так далее. — Ясно, — сухо говорит он, подписывая бумаги. — Это безопасное место. Я уже долго практикую, в этой самой комнате. Здесь остаются секреты, решаются проблемы и сохраняется безопасность. Это твое время, и мы можем использовать его как ты пожелаешь. Если ты хочешь посидеть в тишине, я не стану заставлять тебя говорить. Если ты намерен тяжело трудиться, я тебе помогу. — Он ничего не говорит в ответ. Тогда она садится удобней, открывая папку, и спрашивает: — Давай начнем с пары вопросов? Ты не против, если я буду вести записи? — Нет, — отвечает он. — Все в порядке. — Хорошо. Я знаю, что ты нашел меня в контактах своих родителей. Поэтому давай обозначим очевидное: оба мы знаем, что ты ликантроп. Да? — Да, — кивает он. — Хорошо. Так, я знаю, что ты ничего не принимаешь и, возможно, даже никогда не посещал психолога или психотерапевта. — Он согласно хмыкает в ответ. — Могу я звать тебя по имени или ты предпочитаешь что-то другое? — Нет, то есть… Можете звать меня по имени. Она едва заметно двигает ручкой, что-то отмечая. — Такое замечательное субботнее утро, но вместо того чтобы расслабляться на пляже, ты пришел ко мне. Так почему ты здесь? — спрашивает она. Он не думал, что ему придется объяснять причину. Он думает сказать «я омега, и я никогда не думал, что останусь один, но теперь мне кажется, мне судьбой обещано жить в одиночестве» или «из-за Питера мне кажется, я все делаю не так, как надо, и я боюсь, что не знаю разницы между правильным и неправильным». Он думает сказать «мне двадцать пять, а моя жизнь — одна большая не прекращающаяся плохая шутка» или «кучка подростков пошутила, что мне нужна терапия и я не знаю, где провести линию», а может «я не помню, когда был счастлив, и боюсь, что все станет только хуже», «все к чему я прикасаюсь рушится, а я не хочу больше никому причинять боль», «меня пугает любовь, я не чувствую радости – лишь вину, и я ненавижу себя». Он думает: «Кошмары мучают меня еще до того как я засыпаю» и «у меня пассивно-суицидальные наклонности, я постоянно чувствую тревогу, меня мучают отрывки из прошлого». Он думает, что мог бы сказать, что «четырнадцатилетний я был бы разочарован, увидев меня сейчас» или «я всех подвожу, и окружающие меня люди страдают». Он решает сказать: — Я не знаю. Он чувствует себя загнанным в угол. В итоге, больше он не произносит ни слова. Так заканчивается их первая встреча. Вторая встреча проходит приблизительно так же. Он весь час сидит, дергаясь на диване, меняя позы, играя с рукавами. Он открывает рот пару раз, но тут же закрывает. Перед уходом он просит Доктора Ланди в следующий раз открыть окно, потому что от запаха свеч у него слезятся глаза. Это неправда, она это знает, но все равно в следующий раз открывает окно. Их третья встреча проходит через три недели после первой, и тогда он знает, что сказать. — Я хочу измениться, — говорит он, чувствуя подступающую тошноту. — Я не… я не знаю как это сделать. Не знаю, что хочу изменить. Мне…мне нужна помощь. Я уже давно хотел измениться, но я не мог говорить об этом. Теперь я готов говорить. — Хорошо. — Лиан записывает что-то. — С чего ты хочешь начать? Дерек удивленно ведет бровью. — Наверное, с начала? — Звучит неплохо, — улыбается она и показывает продолжать. Он вздыхает, смотря на свои руки, лежащие на коленях. — Я… Ну… Начну с семьи, наверное. Я родился в большой стае. Мама – Талия – была Альфой. Стая состояла из бабушки Пенни, отца Эндрю, дяди Питера, тети Даниэль, маленькой кузины Розы, старшего брата Лиама, старшей сестры Лоры, меня и сестрёнки Коры. Мы жили в одном доме. — Звучит тесновато, — шутит женщина. Он кивает, вертя большими пальцами. Он думает: "Но мне нравилось. Всегда было чем заняться, куда сходить, с кем поговорить. " Он вспоминает, что должен делиться мыслями. Она назвала это безопасным местом. Ему приходится громко сглотнуть, чтобы произнести это вслух. — Уверена, — отвечает она, не принижая его усердий, но и не давя, позволяя отдышаться. — У тебя были теплые отношения с семьей, пока ты рос? Дерек помнит как сидел на диване в гостиной, будучи мальчишкой, готовый всю жизнь носить обувь на липучках или шлёпки. Тогда Лора подошла к нему и научила завязывать шнурки. Он помнит то ощущение, как волосы развевались на макушке, когда папа носился с ним на плечах по заднему двору; помнит как мама проверяла есть ли у него жар, когда он случайно в лесу наткнулся на аконит. Он практически слышит, как Лиам смеётся, рассказывая родителям, что Дерек спрашивал у него, когда он сможет отрастить волосы на груди. Помнит как Питер толкал его на качелях, когда он был маленьким. Помнит как бабушка била его по лбу деревянной ложкой, стоило ему прокрасться на кухню перед ужином. Он едва проглатывает ком, вставший в горле. — Да, — отвечает он. Говори, идиот, говори. — Да. Лиам был старше меня на несколько лет и бывало издевался надо мной, но мы любили друг друга. Ближе всего я был с Лорой и дядей Питером. — Дядя Питер был семьей с чьей стороны? — Брат моей мамы. Лиан делает записи, а затем смотрит на него, взглядом предлагая продолжить. Он замирает, жалея о том, что она не может просто понять его без необходимости озвучивать все. Долгие минуты спустя он в силах выговорить: — Понимаете… все пошло наперекосяк, когда мне исполнилось четырнадцать. Доктор Ланди склоняет голову в бок и без промедления спрашивает: — Что произошло, когда тебе было четырнадцать? — Пейдж. Её имя слетает с его губ, а сердце заходится гулкой песней: "оБожеМнеТакЖальПростиМеняПейджОБожеПростиПейджПейджПейдж." Он навсегда запомнит её, четырнадцатилетнюю, он ненавидит себя, ненавидит. Он помнит ее озорной сияющий взгляд, по-детски пухлые щёки, налитые румянцем, и ему хочется умереть. — Пейдж, - повторяет доктор Ланди. — Расскажи о ней. — Она была моей первой любовью, — начинает он медленно, чувствуя как нервы черным плющом вьются по телу к горлу. На шее у него выступает холодный пот. — Её совсем не впечатляла моя самоуверенность, и я не мог этим насытиться. Я жаждал её внимания, хотел, чтобы она меня хотела. И когда это произошло, мне уже не хотелось быть с кем-либо другим. Она смотрела на меня, и мир прекращал существовать. Она была остра на язык, красива, талантлива и немного опасна. — Опасна оборотню? — усмехается доктор Ланди. Дерек смущённо улыбается и объясняет: — Опасна для гормонального подростка с проблемой контроля. Она знала куда давить, и ей это нравилось. — Ясно, — хмыкает женщина. — Я… всё было хорошо. Для меня всё было хорошо, пока Питер не начал давить… — Как давить? — Он говорил, что ей нужен Укус, — отвечает Дерек. — Или точнее, что другой Альфа должен подарить ей Укус. — Его руки дрожат, но он продолжает. — Он уверял меня, что мы не сможем быть вместе пока её не укусят. Я не думал, что так правильно, но я не знал почему это неправильно. Я даже подумать не мог, что он мог направить меня не туда. Я даже представить себе не мог, что за ошибку я… Он помнит руку Пейдж в своей; помнит, как солнце сияло в её лице; помнит, какой музыкой ему слышался её голос. Он помнит её родинки и веснушки, её мочки, её смущённый смех, её неспособность выговорить «Р» на уроках испанского. Он помнит её вечное желание поесть филе лосося, картофельный пирог или соус из хрена (всегда по отдельности, потому что вместе для неё это было гадостью). Он помнит, как её смех отражался от стен в их гостиной. Помнит, как думал, что её профиль самое прекрасное в мире, смотря на неё во время их совместных классов. Её смущённые объятия, как она едва касалась его талии руками. Её маленькие нежные руки. — Что произошло, Дерек? Он смотрит на доктора Ланди, вина окрашивает его лицо. Он опускает взгляд на свои руки, пытаясь во всем обвинить их. — Я… я пытался её спасти. Но было поздно. Укус. Её тело не приняло Укус. Мне пришлось… она умоляла меня. Я… — Ты спас её от боли, — заканчивает за него терапевт. Дереку кажется, что она его оправдывает. Ему плохо, на него давит груз, ему кажется, что он полный эгоист, и ему тяжело дышать под этим весом. Под весом четырнадцатилетней девочки, умирающей в крови и страхе на его руках. Он видит её затуманенные болью глаза, чувствует её всхлипы. Ему снова пятнадцать, и он молится о том, чтобы всё оказалось сном, чтобы проснуться или начать всё сначала. Он так боится жить без неё, боится что это правда, боится что сам навлёк на них это горе. Он закрывает глаза и медленно дышит. Открыв глаза, он лишь кивает. Доктор Ланди записывает что-то и спрашивает: — Не против поговорить еще немного о Пейдж? Её молодое окоченевшее тело лежит у него на коленях. Комната выкрашена в тёплые тона, в ней тепло, но Пейдж в его руках немного синяя, она не шевелится и никогда больше не пошевелится. — Нет, - врёт он. — Я могу об этом поговорить. Она, кажется, замечает его неуверенность, но он чует исходящее от неё уважение и концентрацию. Она внимательно смотрит на него и ему кажется, что он безоружен. Иррационально он боится, что она видит тело в его руках. — Назови пять самых любимых вещей в Пейдж, — просит она. — Я не думаю, что смогу выбрать пять. Ему хочется провести пальцами по её волосам. Он всегда этого хотел, но он знает, что если занесёт руку, коснётся лишь пустого воздуха. — Тогда просто назови любимые пять вещей. — Её мотивация, — легко предлагает он. — Не думаю, что можно назвать это силой воли, ведь её невозможно измерить. Но она была очень целенаправленна… целеустремлённа. Мне это нравилось. — Над следующим он долго думает. Вздыхая, он говорит: — Она была слишком любопытна. Она искала приключений, была преданна и… После минутной тишины Доктор Ланди спрашивает: — И? — Она меня любила, — говорит он грустно, смотря себе под ноги. Он видит её посиневшую руку, свисающую вниз. — Она любила меня и не просила меняться. Она никогда не говорила, что мне чего-то не хватает или наоборот, что чего-то во мне слишком много. Она хотела меня таким, какой я был. Без фальши и без цензуры. Записывая что-то, Доктор Ланди спрашивает: — Что в то время значила для тебя Пейдж? — В смысле? — Когда тебе было… сколько тебе было? — Я встретил Пейдж, когда мне было четырнадцать. — Так что ты чувствовал, думая о Пейдж, когда тебе было четырнадцать? Что она для тебя значила? — Любовь. Спокойствие… и доверие. Возбуждённость. Будущее. Проходит минута, пока она записывает то, что он сказал, а затем она продолжает: — А что Пейдж значит для тебя сейчас? Он хмурится, чувствуя себя загнанным в угол животным. — Вина, — говорит он. — Гнев. Тупость. Страдание. Потеря. — Правильно ли я понимаю, что ты винишь себя за смерть Пейдж? — Это и есть моя вина, — зло рычит он. — Конечно, это моя вина. Если бы не я, Пейдж была бы жива. Моя семья была бы… — Была бы? — Здесь, — заканчивает он. — Как так? — бесстрастным тоном спрашивает женщина. — Я был глуп, — начинает он, звуча измотанно. Он боится произнести вслух свой внутренний монолог, что проговаривал себе несколько тысяч раз. — Мне было больно. Когда я потерял Пейдж, я потерял всё. Семья смотрела на меня по-другому, мои глаза отличались от глаз всех остальных. Я был уязвим. Я был лёгкой добычей. Охотница… Звуки не выходят из его горла, и голова, кажется, кружится. Кровь в венах словно застыла. Ему хочется в землю провалиться. Хочется умереть, но не заканчивать предложение. — Продолжай, Дерек, — подбадривает его доктор Ланди. — Расскажи, что произошло. — Она была преподавателем на замену в школе, — говорит Дерек сквозь зубы. — Она забралась мне в голову. Она использовала меня. Мне было пятнадцать. Это была моя первая сексуальная связь, и слишком скоро после смерти Пейдж. Я был слишком глуп и слеп, чтобы увидеть красные огоньки. Она убила их. — Убила кого? — Всех. — Дерек задыхается. — Всех, кроме Лоры и Питера. Лора была со мной в школе. Питер выжил. Едва. Наш дом подожгли. Их заперли в подвале. Я никому не говорил. Никто не знает. — До сих пор? — спрашивает Лиан. — Я не уверен. В прошлом году… — он почти говорит «мальчишка, которого я знаю», но думает, что это слишком странно звучит. Он думает сказать «член стаи», но Стайлз не в стае, ведь у него нет стаи. Он решает сказать: — Парень, которого я знаю, сказал кое-что, и это звучало так, словно он… Мне быть тише? Мне? Ты говоришь мне что делать? В то время как твоя чокнутая маньячка-подружка — вторая, с которой ты встречаешься, между прочим — бросила моего связанного отца где-то ждать ритуального жертвоприношения? — Он… по его словам, можно было понять, что он знает о Кейт. Так звали ту женщину. По его словам казалось, что он знает, что произошло между нами. Доктор Ланди спрашивает с сомнением: — Мог этот «парень» узнать о произошедшем от кого-то? — Нет, — настаивает Дерек. — Ну, я так не думаю. Он очень умный. Он скорее всего всё понял сам. Единственный человек, который знает кто был убийцей – это Питер. Но Питер не знает о нас с Кейт. — Понятно, — говорит женщина. — А тебе бы хотелось, чтобы Питер знал? — Нет, — усмехается Дерек. — Питер – это последний человек, которому я бы хотел всё рассказать. — Почему? — Дерек издаёт раздражённый звук, не желая объясняться. Тогда Лиан перефразирует вопрос. — Какие у вас отношения с дядей Питером, Дерек? — Какие отношения? Не знаю. Он бич моего существования, — предлагает Дерек. — Я думала, ты говорил, что вы были близки. — Были, но потом случился пожар. Он изменился, — говорит Дерек, чувствуя как гнев и сожаление бурлят внутри. — Он всегда был задницей, но из-за пожара он лишился рассудка. Он жадный до власти психопат. Он убил Лору два года назад, чтобы забрать её силы Альфы. А затем я убил его. Одна банши вернула его к жизни. У него квартира за городом, он развлекается тем, что записывает на мой DVR передачи, что я не смотрю, и постоянно указывает, что мне следовало бы делать. — Аха, — отвечает немного впечатленная Доктор Ланди. — Что произошло с Питером после пожара? И как вы жили с Лорой? — Он неправильно исцелялся. Он был в больнице почти шесть лет. Мы уехали. Лора иногда навещала его. Я видел его только два раза после пожара, больше не мог, — он представляет лицо Лоры, наполненное пониманием. От воспоминаний о ней он вздыхает. — Лора была сильнее. Она регулярно его навещала, почти дважды в месяц. Но тогда её не было в Бикон Хиллз больше месяца. Она думала, что пришлый дикий оборотень терроризирует город. Лора решила приехать посмотреть, что происходит, потому что Бикон Хиллз технически территория стаи Хейл. Но это был Питер, и он убил её. Я приехал тогда, потому что её долго не было. С тех пор так и остался. — Понятно, — она кивает и смотрит на него. — За эти события ты тоже себя винишь? — Если бы я сразу поехал с ней, этого бы не произошло. Не стоило позволять ей ехать сюда одной. — Но ведь она часто приезжала одна, так? — Да, — ворчит Дерек. — Но никогда, чтобы найти одичалого Омегу. Мне не следовало отпускать её одну. Доктор Ланди снова что-то пишет, и Дерек думает, что зря позволил ей делать записи. — Что произошло с тех пор? Ты сказал, что Питер убил Лору два года назад. Что произошло с тех пор? — Пока Питер был Альфой, он укусил пацана по имени Скотт. Скотту было шестнадцать. Он хороший малый. Но он наивен и некомпетентен, такой же, как я в его возрасте. Доктор Ланди ведёт бровью и с улыбкой спрашивает: — И что ты чувствуешь по этому поводу? — Страх. Страх за Скотта. — Ты играешь какую-то роль в жизни Скотта? — Я бы не так выразился, — признаётся он. — Я хотел. Хотел ему помочь, но ему моя помощь не нужна. — На лице доктора расцветает удивление, словно она хочет спросить почему. Тогда Дерек говорит: — Я не самый простой человек… со мной тяжело, я его не виню. Я собрал стаю после убийства Питера. Мне было страшно без Лоры. Мне было страшно быть Омегой. Я обратил четырех ребят. Бойда, Эрику, Айзека и Джексона. Джексон не обратился в оборотня… Он стал чем-то другим. Мне почти пришлось его убить. Эрика и Бойд мертвы. Айзек теперь в стае Скотта. — Айзек оставил тебя? — предполагает Ланди. — Я оттолкнул… заставил его уйти, — признаётся Дерек. — Почему? — Чтобы защитить. Айзек дорог мне. Но я словно чёрный кот. В то время я сам был в опасности, и мне пришлось его оттолкнуть, чтобы защитить. Это всё, что я мог сделать. — А Эрика и Бойд? — Бойд убил Эрику, озверев. Их пытали и держали в плену. Стая Альф. Одна из этих альф убила Бойда моими руками. — Джексон? — Он умер. Банши вернула его к жизни. Его семья испугалась и отослала его. Он где-то в Европе, — объясняет Дерек. — Что за банши? — Лидия. Она член стаи Скотта. — Это вся стая Скотта? Лидия, Айзек и Скотт? — Кира – китсуне, Малия – оборотень-койот. И Стайлз. — И чем является Стайлз? — Человеком, — гордо отвечает Дерек, впервые за час смотря Ланди в глаза. — Он человек. Его отец шериф и он слишком любопытен. Он лучший друг Скотта. Он был с ним с самого начала. — Исправь меня, если я не права, но звучит так, словно ты завидуешь Скотту и его стае. Дерек пожимает плечами. — Наверное. Часть меня определенно завидует, но больше я обеспокоен. И мне жаль. — Почему? — Жаль, что я заговорил с Пейдж, — говорит он, качая головой. — Жаль, что влюбился в неё. Жаль, что я убил её, и её кровь стала в своем роде жертвоприношением Неметону. — Неметону? — Неметон – это древняя магия в лесах, в которых жила моя семья. Он притягивает к себе много существ. Тех, что не особо дружелюбны. Из-за того, что я убил Пейдж там, он пробудился. От этого пострадала стая Скотта, и поэтому мне тоже жаль. – Он нервно трёт ладонями колени. — Скотт хотел убить Питера, веря, что это поможет ему стать человеком. Я ему не позволил. Я убил Питера. Я отобрал его шанс и за это мне тоже жаль. Мне жаль, что Питер доставляет им проблемы… много проблем. Если бы я не заговорил с Пейдж, я бы её не полюбил. А не полюбив её, не стал бы обращать. Не обратив её, мне бы не пришлось её убивать, и если бы я не убил её, я бы её не оплакивал. Тогда бы я не был так уязвим, чтобы позволить Кейт подобраться ко мне, и моя семья не была бы мертва. Питер бы не сошел с ума и не стал бы обращать Скотта. Если бы Питер его не укусил, Скотту бы не пришлось иметь дело со всем этим. С этой болью и потерями… Он потерял свою первую любовь. Её убил древний злой дух и это моя вина. Всё происходящее – моя вина. — Ты винишь себя за всё, что произошло не так? — Конечно виню. — Хорошо, — говорит Доктор Ланди, заканчивая запись громким стуком ручки о лист. Дерек вздёргивает бровь и перестает тереть колени. — Что? Он думал она скажет, что это не его вина, или что он ещё ребёнок. Он ждал, что она скажет, что ему не нужно злиться и винить себя. Она смотрит на него немного пассивно, и он понимает, что не поверил бы ни единому произнесенному ею слову, если бы она начала с фразы «это не твоя вина». Он громко сглатывает, и она спрашивает: — Так. Ты винишь себя. Как это чувствуется? Дерек роняет голову в руки, локтями упершись в колени. — Не очень. — Как насчёт того, чтобы больше себя не винить? — Что вы имеете в виду? — бубнит Дерек. — Что случится, если ты прекратишь винить себя? Пальцы Дерека дёргаются и он, наверное, выглядит переполненным гневом, но он ничего не может с этим поделать. Он не знает, что будет. Он пытается представить, что было бы. На ум приходят лишь слова эгоистичный, бессердечный, недостойный. Он ничего не говорит, и Доктор Ланди горько улыбается. Она придвигается и смотрит ему прямо в глаза. — Для чего тебе вся эта вина, Дерек? — Я не… это моя ответственность, — настаивает он, чувствуя, как плечи поднимаются почти к ушам. — Перед кем? — Перед собой. Семьёй… этими детьми. — Он паникует и осознаёт это. — Если бы не я, все были бы живы. Она отдаляется, даёт ему пространство. — Знаешь, люди – единственные животные на планете, испытывающие чувство вины. — Неправда. — Дерек бросает на неё тяжелый взгляд, сжимая кулаки на коленях. — Собаки чувствуют вину. Вы видели как они поджимают хвост и прижимают уши к голове, если на них орут? — Да, но собаки не беспокоятся о дерьме на ковре спустя две недели. — Дерек замолкает, а Ланди улыбается. — Только люди пытают себя чувством вины. Мы единственные такие на всей планете. Так если ни одно другое животное не испытывает вины, есть ли в ней толк? — Нет, наверное, — говорит он безучастно. — Нет, — соглашается Ланди. — Люди – это животные с изъяном. Ты сказал, что хочешь измениться. Ты правда этого хочешь? — Да, — готово отвечает Дерек, всегда открытый новому вызову. — Тогда нам придётся поменять то, как ты мыслишь. Это будет нелегко. — Так всегда бывает. Она ободряюще улыбается. — Наше время почти истекло, — объявляет она. — На следующей неделе в то же время? — Может два часа? Сразу. Сюда долго ехать, а нам… нам предстоит долгая работа и, наверное, мне следует проводить здесь больше времени, чем час в неделю. — Я не против, — говорит Лиан. Прежде чем он уходит, она встаёт у двери и говорит ему: — Помни, Дерек, когда ты испытываешь дискомфорт или испытываешь неприятные чувства, ты должен спросить себя почему и есть ли в них смысл. Он кивает в ответ. Он едет домой в час пик. У него уходит полтора часа, чтобы добраться домой, и всё это время он до крови кусает щёку.