Encounter

— Это последний на сегодня, — докладывает Чангюн и кладет перед директором тонкую папку с проектом договора. Кихён задерживает внимание на его длинных пальцах и некстати вспоминает, на что эти пальцы способны в другом месте и в другое время. А еще он вспоминает, что через неделю Чангюна не будет в стране и ему придется провести мучительное для него время в совершенном одиночестве. Мысли об этом раздражают, поэтому он поспешно забирает договор из чужих рук и перелистывает страницы, почти не вдумываясь в написанное. Чангюн, заметив внезапную перемену настроения, отходит к двери — за несколько лет работы он научился обращать внимание даже на самые незначительные мелочи. Кихён, в общем-то, никогда не позволяет себе ничего вызывающего, но Чангюн думает, что его начальник очень эмоциональный, просто эмоции всегда остаются внутри, словно клокочущая лава под слоем застывшей магмы. Иногда в его взгляде мелькает что-то такое... чему Чангюн не может подобрать определение, но он уверен, что взрыв этого вулкана нанесет непоправимый ущерб всему окружающему. Это внутреннее пламя, которое тлеет под необходимостью всегда держать лицо, манит своей недостижимостью каждого альфу, которому не повезло встретить Кихёна на своем пути. Чангюн видит это практически ежедневно: как ирония и чувство превосходства — ведь Кихён всего лишь омега, — стирается с лица какого-нибудь самоуверенного самца будто ластиком, линия за линией, оставляя размытые следы недоумения и желание подчинить, которое никогда не бывает удовлетворено. Потому что Кихёна нельзя подчинить. Его нельзя уговорить, купить, взять штурмом, подластиться. Его не интересуют свидания, ночные прогулки по набережной, ужины при свечах и дорогие презенты. Его не интересует даже секс в том самом, романтическом, смысле. Кихён ни с кем не спит. Не совсем. Раз в месяц, когда природа берет свое, он отпускает водителя и уезжает в загородный дом с рабочим ноутбуком и своим помощником. Да, — Чангюн мысленно усмехается, — даже секс у директора по расписанию. Трех дней вполне хватает, чтобы удовлетворить взбесившееся либидо, хотя течка продолжается дольше, но три дня — это все, что может позволить себе Кихён вдали от компании и офиса. Трахается он так же как и работает — технично, но безэмоционально, на износ, чтобы хватило на весь следующий месяц. Кажется, Чангюну хватает тоже, хотя он отчетливо понимает, что это такая же работа и его зарплата уже давно включает в себя бонус. — В воскресенье ты летишь в Шанхай, — тихо говорит Кихён, откладывая папку в сторону и откидываясь в кресле. — Кое-что мне кажется подозрительным, и я хочу, чтобы ты проверил все на месте. — Но... Да, Чангюн чуть не сказал это вслух. Вообще, начинать предложение с но не самая удачная идея в разговоре с начальством. Он действительно пытался напомнить Кихёну, что на следующей неделе у него как раз случится течка, и как же он... Как же он что? Справится без своего помощника? Вот уж глупость. Словно в подтверждение его мыслей Кихён делает удивленное лицо и явно ждет продолжения. — Но? — Нет, я... — Чангюн собирается в кучку и выдерживает прямой взгляд директора. — Я понял. Завтра же дам распоряжения насчет поездки. — Вот и отлично, — с добродушной улыбкой кивает Кихён и, потягиваясь, встает с кресла. — На сегодня свободен, иди домой, Чангюн-а, отдыхай. Он кланяется и выходит из кабинета. Кихён провожает его взглядом и устало опускается обратно — дела требуют его непосредственного участия, но сам он совершенно точно не сможет полететь в Китай. Не то чтобы он считает, что спать со своей правой рукой — очень удачная идея. И когда Кихён в начале карьеры подыскивал кандидатуру на должность референта, то уж абсолютно точно не думал о том, что секс будет входить в список его обязанностей. Просто так вышло. Традиция уезжать из города на эти три очень тяжелых для него дня возникла задолго до появления Чангюна, он всегда предпочитал переносить течку в одиночестве, подальше от родных и вообще от людей. Красноречивый взгляд помощника, оценивающего его излишнюю бледность и темные круги под глазами после бессонных ночей, которые не скрывал никакой крем, говорил ему, что Чангюн его понимает и очень даже сочувствует, но Кихён не нуждался в сочувствии. Поэтому когда однажды Чангюн появился в ночи на пороге загородного дома с каким-то неотложным и требующим немедленного вмешательства Кихёна делом, все произошло само собой. Прямо скажем, в течной омеге мало адекватности, она словно мартовская кошка, разве что не орет благим матом и не катается по ковру. А поскольку, чтобы решить насущные вопросы, требовалась хотя бы крупица здравого смысла, Кихён, недолго думая, завалил покрывшегося пунцовыми пятнами референта прямо в гостиной и, надо заметить, тот не сильно сопротивлялся. Кихён не дурак и прекрасно замечал, какие взгляды Чангюн бросает на него, поэтому когда в следующий раз директор напрямую сказал, что тот едет с ним, то ничуть не сомневался, что услышит безоговорочное да. Так все разрешилось к вящему удовольствию обоих. Что больше всего радовало Кихёна — работа от этого ничуть не страдала. Его отец всегда мечтал о сыне-альфе, которому он сможет с гордостью передать свое дело, но судьба распорядилась иначе, и в семье одна за другой появились две очаровательные омеги. С самого детства он слышал, что его удел быть слабым, покорным и не вмешиваться в дела альф. Кихён ненавидел, когда родители ругались, точнее, ругался отец на своего мужа, который старался не показывать этого детям, но каждый раз сильно переживал. Он вырос с твердой уверенностью в том, что не хочет быть таким, как они. Кихён дрался в школе, когда кто-то обижал маленьких омежек, старался учиться лучше всех, ни в чем и никому не уступая. Решив для себя, что карьера домохозяйки никогда не будет пределом его мечтаний, Кихён, вопреки устоявшимся традициям, постигал азы менеджмента и экономики, вместо того чтобы ходить на свидания с достойными кандидатами и заниматься более подходящими, по мнению окружающих, для омеги делами. К слову сказать, ничто омежье ему не было чуждо: он прекрасно готовил, в свое время даже специально посещал кулинарные курсы, очень любил музыку и с удовольствием посвящал свободное время искусству. Но одно другому не мешает, по его мнению, быть разносторонней личностью гораздо интереснее, чем отдать всего себя какому-нибудь альфе и домашнему быту. Нет, он совсем не против детей, но обзаводиться потомством сейчас не входит в его планы. Кихён прекрасно отдает себе отчет в том, что рано или поздно придется рожать хотя бы для продолжения династии, но к выбору мужа он относился примерно так же, как к выбору продуктов в магазине: срок годности, состав продукта, цена и качество. Если омеги представляются альфам некими инкубаторами для вынашивания детей, то почему бы альфам не быть всего лишь банками спермы. Довольно современный взгляд на вещи и, безусловно, рациональный. Что до поиска истинной пары, то тут вообще никаких вариантов. Мало ли, может он вообще живет на другом конце планеты, и Кихён никогда в жизни его не встретит. Поэтому он никогда не мечтал об этом и даже относился скептически. Существуют ли вообще эти истинные? Возможно, их запах просто намного более привлекателен по сравнению с остальными, ведь у каждого свои предпочтения. Это как с бетами — они выбирают себе пару по личному вкусу, внешности, характеру, сексуальной совместимости... Кто-то может нравиться больше, кто-то меньше. А запах лишь дополнительный критерий. Кихён предпочитает подходить ко всему с прагматичной точки зрения. И с точки зрения выгоды, конечно. Кого вообще волнуют какие-то там флюиды и феромоны?

***

Чангюн улетает в Китай, и накануне Кихён подробно инструктирует его на предмет вопросов, которые стоит выяснить перед тем, как они подпишут контракт. В делах с китайцами всегда надо быть начеку. В воскресенье вечером, собрав личные вещи в небольшую сумку — на самом деле все необходимое уже есть в доме, — он спускается на подземную стоянку к своему автомобилю. Первые признаки: излишняя нервозность и неприятное тянущее ощущение внизу живота, — уже дают о себе знать. Кихён делает большой глоток воды и хлопает себя по щекам влажными ладонями. Пары часов как раз хватит, чтобы добраться до загородного дома, а там... Первый раз за три года он едет туда один, и это немного не привычно, но он справится. Наверное. Справлялся же как-то раньше. Уже на подъезде к дому его начинает выкручивать так, что Кихён вынужден свернуть к обочине, чтобы выпить таблетку, хотя терпеть их не может, и перевести дух, в надежде, что она подействует быстро. Он бросает взгляд в зеркало заднего вида — лоб покрыт испариной, лихорадочный румянец на щеках, — Кихёну невыносимо жарко, он расстегивает воротник рубашки и открывает окно, несмотря на то, что на улице поздняя осень, подвергая себя риску простыть. Предчувствие, что он будет все три дня выть в подушку, скрипя зубами, и кататься по кровати, не покидает Кихёна со вчерашнего дня. А что, если... Нет, эта мысль кажется дурацкой и чужой. Это не про него. Кихён осведомлен, что есть специальные службы для помощи омегам, которые не имеют постоянных партнеров, но и отдаваться первому встречному тоже не жаждут. Конечно, это не проститутки, но платный секс он и есть платный, как ты его не назови. Полная анонимность и неразглашение гарантируется, особенно для людей его положения. Об этом никто не узнает, даже Чангюн, потому что к тому моменту, когда он вернется через неделю из Шанхая, запах другого альфы успеет выветриться. И не то чтобы Кихёна это вообще сильно заботило. И все-таки нет. Таблетка начинает действовать, и руки уже не так трясутся, выворачивая руль, чтобы снова въехать на дорогу. Автоматические ворота медленно поднимаются, и Кихён почти умоляет их делать это быстрее, нетерпеливо нажимая на газ, чтобы наконец-то попасть во двор. Он паркуется как попало на подъездной дорожке и, схватив сумку с заднего сидения, вылетает из машины. Быстро, пока действие таблетки не кончилось, Кихён включает электричество, закидывает бутылки с водой и что-то из еды в холодильник и торопится наверх, в спальню. К его приезду постель уже застелена свежим, практически ничем не пахнущим бельем, потому что резкие запахи его раздражают. Это еще одна причина, по которой ему так сложно выбрать кого-то в любовники или, тем более, мужья. Сбросив одежду, он идет в душ смыть с себя городскую пыль и пот — горячая вода расслабляет, немного снимает острое напряжение, скопившееся за несколько часов дороги. Низ живота все равно нестерпимо тянет, скручивая тугим узлом внутренности, спазмы пробегают по всему телу, и Кихён просто садится в ванну, позволяя воде объять непослушное тело. Он бездумно рассматривает себя сквозь колышущуюся толщу, лениво шевелит пальцами ног, погружаясь все глубже в воду и в какое-то бессознательное. Что угодно, лишь бы отвлечься от этого непристойного желания, выворачивающего наизнанку. Словно он безмозглый, ослепленный инстинктом, бьющийся в стекло мотылек. Вода постепенно остывает, и Кихёну становится прохладно, потому что лихорадка не отступает. Он выходит из ванной и ныряет в простую хлопковую пижаму — такая же лежит в изголовье кровати, на смену. Найдя пульт, он открывает консоль, из которой опускается большой экран, и щелкает на первый попавшийся канал. Надо бы сходить за водой, хотя она вряд ли достаточно охладилась, но пить хочется невозможно. Пока Кихён спускается по лестнице, его снова посещает эта мысль. Что толку мучиться в одиночестве три дня, когда можно... Это аморально. Да к черту мораль! Почему нельзя рассматривать это как... медицинскую помощь, к примеру. Господи, почему он вообще задается такими вопросами — Кихён давно уже взрослый человек, и даже если бы он трахнулся с первым встречным хоть в подворотне, никто бы не сказал ему ни слова. Никто бы не сказал, только он потом себя бы заживо съел. Нет, не потому что стыдно. Потому что недостойно. Излишней совестливостью он тоже никогда не страдал, а вот чувство собственного достоинства ронять никуда не собирается. Но это же не первый встречный. Приложив прохладную бутылку ко лбу, Кихён возвращается обратно, пытаясь игнорировать настойчивые позывы внутреннего Я, которое вкрадчивым голосом нашептывает позвони, пригласи, ни в чем себе не отказывай... Получается из рук вон плохо. Телевизор не помогает, Кихён бесцельно щелкает по каналам, то и дело поглядывая на часы — что будет, когда начнется течка? Сколько времени он еще так продержится? И сколько времени потребуется, чтобы... Кихён отшвыривает пульт в угол и зарывается лицом в подушку. Он думал, что сильный и справится, только вот ни черта. Регулярный, пусть и раз в месяц, секс тоже не способствует выдержке. Да пошло оно все! Он решительно вскакивает с постели и берет с комода телефон. — Минхёк? — почему его голос звучит так жалобно. — Кихён-и! — раздается радостное на том конце трубки, и, словно опомнившись, следом проскальзывает беспокойство. — Ты в порядке? Что-то случилось? — Нет-нет, все нормально. Извини, что так поздно, но у меня тут... — Кихёну очень не хочется говорить это, но раз уж он решился. — У тебя случайно не осталось того номера? Ну, который... помнишь, когда тебе было плохо? Минхёк явно подвисает, это слышно по тишине, разлившейся в динамике. Наверное, никогда бы не подумал, что Кихён может позвонить ему среди ночи с подобной просьбой. — А-а, — через несколько мгновений Минхёк все-таки подает признаки жизни, — так ты об этом номере. Погоди. Судя по всему, он куда-то идет, а затем слышится щелчок закрывшейся двери. — Прости, я понимаю, что совсем не вовремя... — Не извиняйся, — перебивает его Минхёк. — Просто не очень хочу говорить об этом при Хёну, если ты понимаешь. Хотя он, конечно, не думает, что до него я был святошей и девственником. Кихён подавляет рвущийся наружу смешок. Уж в этом Минхёка точно трудно заподозрить. — Ты где вообще? — За городом. — Ясно. А ты уверен? Я, честно говоря, просто поражен... — Пожалуйста, не начинай, я не в состоянии сейчас играть в десять вопросов. — Ладно-ладно, я понял. Ничего не буду спрашивать, но, чур, потом все мне расскажешь! Номер сейчас сброшу. Постарайся как можно подробнее описать желаемое хм... в общем, ты понял. И уточни все пункты по поводу оплаты. Дополнительные услуги, если понадобятся, и все такое... — Я понял! — чуть ли не стонет Кихён. — Спасибо, правда, как только вернусь, сразу тебе позвоню. Обещаю! — Удачи! — успевает крикнуть Минхёк до того, как Кихён сбрасывает вызов. Вот что ему понадобится, так это удача. Телефон вспыхивает новым принятым сообщением, но Кихён не торопится его открывать. Описать как можно подробнее... Что это вообще такое? Рост, вес, возраст, комплекцию, цвет волос? Если так, то у Кихёна нет никаких предпочтений. Ну, кроме возраста, пожалуй. Запах. Вот да. Чтобы не терпкий и не навязчивый. Желательно не болтливый — тоже плюс, но и не тупоголовый качок, который двух слов связать не может. Ну и какая разница, он же не разговоры приедет разговаривать! Черт, возьми себя в руки, Ю Кихён! И про какие такие дополнительные услуги говорил Минхёк? Кихёну на ум сразу приходят почему-то наручники и плетки, и он слегка морщится, представляя этот арсенал. Видимо, именно что-то такое и имелось в виду. Но нет, этого не надо. Через полчаса мучительных раздумий Кихён все-таки решается набрать номер и с грехом пополам высказывает свои нехитрые пожелания молодому человеку с очень приятным голосом, который в крайне вежливой форме все выслушивает, записывает, задает ряд уточняющих вопросов и обещает перезвонить в течение ближайшего времени. Томительные пятнадцать минут проходят для Кихёна в сомнениях и метаниях. Еще ведь не поздно отказаться? А что, если альфа ему не понравится? Оператор сказал, что он может отменить заказ в любой момент, и никаких издержек, только символическая плата за сам выезд. Может зря Кихён вообще все это затеял? Состояние нервозности явно не положительным образом сказывается на его самочувствии, потому что становится только хуже. Кихён снова потеет, а по его внутренностям точно проходит военным парадом армия злобных лилипутов в шипованных ботинках. Кихён ждет, но звонок все равно раздается для него неожиданно. — Я звоню для подтверждения заказа, — все тот же приятный голос. — Мы подобрали вам пару. Выезд за город на трое суток, все правильно? Огласив конечную стоимость заказа, поблагодарив за использование услуг их компании и пожелав приятного времяпрепровождения, молодой человек кладет трубку, но практически тут же раздается новый звонок. Номер не определен. — Я слушаю, — стараясь придать голосу уверенность, говорит Кихён, хотя сейчас он больше похож на маленького ребенка, чем на исполнительного директора крупной компании. — Добрый вечер. — Добрый, — выдавливает он из себя. — С кем имею честь? — Мое имя Вонхо. — У невидимого собеседника такой голос, что в него хочется закутаться с головы до пят. Он звучит как ночь. Перед глазами мерцают крупные звезды на фоне бархатистого темного неба, которое бывает только где-нибудь в тропиках. На Кихёна веет тропическим бризом хотя, конечно, это всего лишь самообман, да и в его состоянии мало ли что померещится, но ветер доносит до слуха тихий шелест пальмовых листьев, а под ногами плещется океан, ласково гладя волнами теплый шелковистый песок. Голос Вонхо излучает уверенное спокойствие не в пример самому Кихёну. — ... алло! Алло, мистер, вы меня слышите? Если вы сбросите мне адрес, я могу быть у вас в течение полутора часов. Вас устроит? — Что? Ах, да, хорошо. Конечно, устроит! — торопливо говорит Кихён, кляня себя за рассеянность. — Прекрасно, тогда до встречи. В трубке гудки, но Кихён продолжает держать ее, так и не нажав отбой. Наваждение проходит, и его охватывает легкая паника. Он умеет обращаться с альфами на деловых переговорах, но не в спальне. И внутренний голос, подсказывающий ему, что клиент всегда прав, что бы он ни делал, даже в сфере услуг такого рода, ничуть не успокаивает. У него нет абсолютно никакого опыта общения, да Кихён даже флиртовать не умеет. Господи, на что он подписался! Это всего лишь шлюха. Кихён думает, что нужно выпить. Этого времени должно хватить, чтобы притупить бутылкой хорошего вина собственную мнительность. Возможно, ему станет уже все равно и к приезду Вонхо не будет так трясти. Смакуя это имя на вкус вместе с красным вином, он включает камин и устраивается в большом кресле под музыку, льющуюся из больших встроенных в стены спальни колонок. Кихён пытается мысленно нарисовать Вонхо по голосу, но получается не очень, он никогда не был силен в образном воображении. Время летит незаметно, если не смотреть на часы, и, когда он слышит переливчатую трель видеофона, то чуть не опрокидывает бокал на себя. Кихён резко вскакивает и торопится вниз, чтобы открыть ворота и входную дверь. Он слышит снаружи шум подъезжающего автомобиля, нервно поворачивается к большому зеркалу, висящему рядом на стене, и пытается пригладить всклокоченные волосы. Кихён мысленно матерится и клянет себя за то, что даже не подумал о собственном внешнем виде, и что теперь подумает о нем альфа. Какая к черту разница, что он подумает?! И строптивое внутреннее Я в этот раз оказывается право. Он согласно кивает своему отражению и вдруг замирает, обернувшись к двери. Кихён чувствует того, кто за ней стоит... У него в буквальном смысле перехватывает дыхание, а тело превращается в какой-то студенистый пудинг, так что даже поднять руку кажется непосильной задачей. Когда же ему это все-таки удается, и он открывает дверь, каждая клетка внутри него бесится и ходит ходуном, словно на пьяной студенческой вечеринке с фейерверками и прыжками в бассейн. Если бы Кихён не был так озабочен собственным состоянием, то непременно заметил, что у Вонхо — О Господи, он такой красивый! — не менее озадаченное выражение лица, но он гораздо лучше владеет собой, и его совершенно невозможные губы растягиваются в приветливой улыбке. — Привет еще раз, — он так скользит взглядом по телу Кихёна, будто тот перед ним голый. — Милая пижамка. — П-привет, — шепчет Кихён и невольно отступает назад к стене, инстинктивно желая оказаться как можно дальше от этого сногсшибательного великолепия. Пусть альфа расценит это как гостеприимство и... И тут начинается. Маска добродушия моментально слетает с Вонхо, его взгляд темнеет, зрачки расширяются до размеров радужки, потому что запах Кихёна не просто разливается в воздухе, он накрывает как нахлынувшая волна цунами. Ой! — успевает пискнуть Кихён до того, как Вонхо, захлопнув дверь ногой, решительно шагает к нему и наклоняется, тычась носом в изгиб кихёновой шеи. — И что мне с тобой делать? — хрипло бормочет он, упираясь рукой в стену за спиной Кихёна, нисколько не стесняясь, сразу переходя на ты. У Кихёна подгибаются колени, волна жара прокатывается по всему телу, а лицо вспыхивает алыми пятнами. По бедрам течет смазка, штаны становятся очень мокрыми и неприятно липнут к ногам. Он хочет потерять сознание прямо сейчас, а еще лучше впасть в кому — на недельку так, не меньше. В голове бьется мысль, что этого не может быть, что нет никаких истинных, все это чушь и выдумки для сопливых романтиков. Но факт того, что от одного присутствия Вонхо весь он превращается в желе, пусть даже в этом частично виновата чертова течка, и единственное желание Кихёна сейчас запрыгнуть на его член, намекает на то, что не спроста все это. — Что вы... ты себе позволяешь! — с отчаянием шепчет он, краем глаза пересчитывая сережки на левом ухе Вонхо, пытаясь хоть на чем-нибудь сфокусироваться. — О, — тянет тот и мрачно усмехается. — Я позволяю себе все. Кихён откидывает голову назад, послушный движению Вонхо, который кладет ладонь на его шею, задирая подбородок, и ведет носом вдоль сумасшедшей жилки, которая бьется под кожей, источающей натуральный дурман. — Х-ха... — выдыхает он куда-то за ухо, посылая стайку мурашек в путешествие по чужому позвоночнику. Кихён хочет оттолкнуть его, потому что не на это он рассчитывал. Не на каких-то там истинных, да. Кихёна пугает водоворот собственных ощущений, в который его затягивает, пугает сам Вонхо. Он никогда не испытывал ничего подобного, весь его сексуальный опыт сводился к простому удовлетворению своих потребностей, точнее, потребностей проклятой омежьей природы, к которой он всегда относился с презрением. Быть омегой это как клеймо на всю жизнь. — Не люблю долгих прелюдий, — продолжает Вонхо, как будто не обращая внимания на состояние Кихёна, и слегка подталкивает его к лестнице. — Пожалуй, начнем осмотр дома сразу со спальни. Кихёну неловко, стыдно, он чувствует себя неуклюжим и очень-очень беспомощным, когда Вонхо останавливает его в центре комнаты и начинает бесцеремонно раздевать, кидая вещи прямо на пол. Это возмущает Кихёна, но может ли он сопротивляться, когда тело предает его с каждой секундой, а самому хочется заурчать и подставится под жаркие ладони. — Я-я... ведь все еще могу отказаться? — попытка с точки зрения Вонхо смехотворная и бессмысленная. — Да ты юморист, — весело улыбается он и проводит пальцами по ребрам, поддевая пояс его штанов, а потом притягивает Кихёна к себе и шепчет прямо в губы. — Тебе это, кажется, гораздо нужнее, чем мне. Кихён судорожно всхлипывает, снова оказываясь в опасной близости от вызванного им дьявола, а в глазах Вонхо простирается бархатная, усыпанная звездами ночь и плещется океан. Штаны падают на пол, он кладет руки на ягодицы Кихёна и сжимает их, заставляя того прижаться еще сильнее. Вонхо подцепляет каплю смазки с кожи и демонстративно растирает ее в кончиках пальцев прямо перед лицом Кихёна. — Все еще хочешь отказаться? — мягко спрашивает он, так, наверное, змеи гипнотизируют своих жертв. Кихён завороженно смотрит на его губы, подавляя безотчетное желание поцелуя. Разве шлюхи целуются? — Или хочешь меня раздеть? — продолжает Вонхо и отступает на шаг. Кихён теряет опору и чуть не падает на подгибающиеся колени, но вовремя хватается за руку, тянущуюся к ремню на чужих джинсах, и решительно отстраняет ее. Вот еще, в конце концов, он тут хозяин положения, — ни черта, конечно, потому что сохранять здравомыслие удается практически никак. Вонхо удовлетворенно хмыкает и раскидывает в стороны руки, позволяя ему делать, что вздумается. Он с любопытством наблюдает как сосредоточенно, закусив от напряжения губу, Кихён расстегивает все молнии и пуговицы на его одежде, стараясь лишний раз не прикасаться к нему, а потом стягивает ее, складывая на спинку рядом стоящего кресла. Если б он знал, чего стоит Кихёну эта выдержка! Обнаженный Вонхо еще прекраснее, чем одетый, и Кихён подавляет в себе природную скромность и воспитание, чтобы не отвести взгляда, потому что наверняка это снова очень позабавит альфу. Он жадно скользит взглядом по впечатляющему рельефу мышц, прекрасно понимая, что от Вонхо не укроется восхищение в его глазах. Ну и черт с ним, он знает, что красив, пусть лишний раз потешит свое самолюбие. — Насмотрелся? — вкрадчиво интересуется тот и снова притягивает к себе Кихёна, чтобы не только видел, но и чувствовал. — Разрешаю потрогать. Да тебя каждую ночь кто-то трогает. Врожденный цинизм все-таки неискореним, но Кихён рад этому как спасению от полной капитуляции. — Ты всегда такой? — Какой? — с вызовом спрашивает он, решающий в этот момент сложную дилемму, куда деть руки: то ли на широкие плечи, то ли на спину Вонхо, то ли так и стоять солдатиком. В конце концов, чужая поясница кажется ему наиболее подходящим местом. — Отмороженный. Или... не знаю. Как это... а, вот, чопорный. Звучит оскорбительно, Кихён поджимает губы, невольно выдавая, что его это задело. И да, он всегда такой, даже стонать себе громко не позволяет в момент оргазма, а что?! Это запрещено каким-то законом? — Всегда, — огрызается он и руки убирает. — Не всем же быть... — Шлюхами? — подсказывает Вонхо. — Я этого не говорил! — вспыхивает Кихён и дергается, стремясь вырваться из крепко держащих его рук. Неужели это прямо-таки написано на его лице? — Не все так... экспрессивно выражают свои эмоции. Вонхо забавляют попытки Кихёна отстраниться. Ему до мурашек нравится коктейль остро-сладковатых ароматов, которым пахнет Кихён, и он очень ему подходит, навевая ассоциации с кондитерской, пряными специями и экзотическими цветами. Его запах в буквальном смысле дурманит, обволакивая своей тягучестью, обвивает как лианы. Наверняка, от альф нет отбоя, зачем же тогда?.. — Прекрати на меня так пялиться. — Мне кажется, ты можешь, — беспардонно перебивает его Вонхо. — И я очень хочу это проверить. Он толкает ошарашенного Кихёна на кровать и, опираясь коленями на край, подтягивает к себе за лодыжки. Закинув одну ногу на свое плечо, Вонхо проводит языком под коленкой, наблюдая за тихой паникой в глазах напротив. Ему хочется, чтобы Кихён умолял его трахнуть. Не тело, нет — за этим его сюда и позвали, а чтобы умолял он сам. Кихён очень ухоженный, с чистой и гладкой кожей, явно не знающей, что такое солнце. Тонкие кости, изящные линии, что-то аристократичное в наклоне головы, жестах и других еле заметных мелочах. Он очень красив, но какой-то печальной красотой, и напоминает Вонхо золотую осень — яркую, солнечную и ароматную, но обреченную на скорую гибель под натиском близких заморозков. Когда Вонхо ведет языком по внутренней стороне бедра, слизывая тонкие потеки смазки, Кихён мелко дрожит и очень хочет закрыть глаза, чтобы всего этого не видеть, но тогда борьба будет проиграна с самого начала, — как будто у него есть шансы! — а он не может себе так позорно сдаться. Накатывающее волнами возбуждение заставляет сердце биться с бешеной скоростью и невольно вздрагивать, когда Вонхо оглаживает ладонями влажные бедра, поднимаясь все выше, одновременно лаская пальцами покрытую испариной кожу. Кихён задыхается под этими прикосновениями. — Ты сказал, что не любишь долгих прелюдий, — срывающимся голосом напоминает он. — Все бывает в первый раз, — усмехается Вонхо и внезапно широко разводит его ноги в стороны, жадно оглядывая открывшийся ему вид. Краснеть дальше некуда. Кихёну с трудом удается удерживать бедра на весу, он комкает руками простыни, чтобы не сползти дальше, когда Вонхо наклоняется и едва касается губами впалого живота, а потом такими же невесомыми поцелуями поднимается по груди. Обведя сосок языком, он втягивает его в рот, мягко посасывая, и Кихён выгибается навстречу, еле сдерживая рвущийся стон. Вонхо вздергивает его на свои колени, так что возбужденный член вжимается в мокрую промежность. Кихён чувствует его — горячий, пульсирующий в такт толчкам приливающей крови, — и очень хочет взять в руку, ощутить его тяжесть в ладони. И кто тебе запрещает? Кихён приподнимается на локтях, встречаясь с Вонхо взглядом, темная бездна зрачков отражает его собственный слегка размытый в неясном свете огня силуэт, втягивает Кихёна в свое зазеркалье. Он хватает Вонхо за затылок и подается навстречу для поцелуя, — и похуй, что шлюхи не целуются, — не встречая никакого сопротивления. Вонхо с готовностью накрывает покрасневшие искусанные губы, проскальзывая языком внутрь, ласкает его рот напористо и властно. Не прерывая поцелуй, он опускает Кихёна на спину, сжимает его бедра и трется членом между ягодиц, заставляя его сходить с ума от ожидания момента когда же... Кихён не стонет, он тихо скулит, почти неслышно за шумным дыханием обоих, елозит задницей по простыне и резко открывает глаза, когда чужие пальцы сжимаются у основания его члена. Вонхо смотрит на него каким-то первобытным взглядом, как на добычу, которой хочется овладеть, и вот оно — только руку протяни, но он оттягивает этот момент, чтобы обладание принесло наибольшее наслаждение. Он сводит меня с ума. Кихён понимает, что Вонхо действует намеренно. А еще очень и очень профессионально, в этом и заключается его работа — ублажать омег, которые порой совсем себя не контролируют. Чего он только не видел, и вряд ли Кихён способен его чем-то удивить. Не говоря уже про те самые дополнительные услуги. Вот и какая Вонхо разница, что перед ним истинный? Он не будет вести себя по-другому, для него Кихён — просто очередной клиент. Возможно — только возможно! — Вонхо и правда хочет его, но это лишь приятное дополнение. Даже обидно. Почему один Кихён должен терять голову. Разве в его обязанности не входит удовлетворять клиентов и в этом смысле? Чтобы человек чувствовал, или хотя бы думал, что он возбуждает, он желанен. К чему эти игры? Собрав остатки самообладания, Кихён изворачивается, роняя Вонхо спиной на постель, и садится сверху, чтобы показать, что тоже может владеть ситуацией. В темных глазах мелькает едва заметное удивление вперемешку с одобрением, Вонхо хищно усмехается. Но в такой позе Кихён тоже уязвим, пальцы скользят по ягодицам ко входу, и Вонхо проникает внутрь, слегка сгибая фаланги и поглаживает гладкие стенки. Кихён шумно втягивает воздух сквозь зубы и до боли закусывает губу, чтобы не закричать от прошивающего насквозь удовольствия. Он прогибается в спине, запрокидывает голову и скребет ногтями по плечам и груди Вонхо. Кихён не сможет так долго сдерживаться. Другой вопрос, сколько сможет сдерживаться еще он сам. Член чертовски болезненно ноет, а когда Кихён заводит руку за спину и обхватывает его пальцами, оттягивая крайнюю плоть и поглаживая головку, Вонхо сам прикусывает язык, чтобы не застонать. Эта игра закончится капитуляцией обоих. Вонхо садится и притягивает его к себе за талию, продолжая трахать Кихёна пальцами. Ему нравится, как раскрываются в немом крике припухшие губы, трепещут мокрые слипшиеся ресницы на полузакрытых веках, капли срываются с кончиков пропитанных влагой волос и сбегают вниз по вискам. Он думает, что сдержанность совсем не идет Кихёну, он создан для другого секса — откровенного, разнузданного. Чувствуя, как сжимаются стенки вокруг его пальцев, Вонхо представляет на их месте свой член, который сейчас надрачивает Кихён. А еще он бы с удовольствием представил бы его у Кихёна во рту, чтобы эти влажные розовые губы скользили по стволу до самого основания, как можно глубже. Ох, нет, это уже слишком. Вонхо вынимает пальцы и с легкостью приподнимает Кихёна, убирая ноги, а потом переворачивает его животом вниз, шлепком заставляя вздернуть бедра. — Черт! — позорно вскрикивает Кихён и тут же закусывает костяшки пальцев, чтобы не застонать в голос. Господи, ну наконец-то... — Скажи это, — хрипло приказывает Вонхо, скользя большим пальцем между ягодицами, но Кихён отчаянно мотает головой, зарываясь лицом в простыни. — Говори! — Нет, — тихо просит он. — Не заставляй меня, пожалуйста... Но имеет в виду совсем не это. Вонхо, качнув бедрами, легко входит внутрь, пытаясь игнорировать настойчивый внутренний зов, который требует взять свое по праву, подчинить, завладеть целиком и сразу. Он ведет рукой вдоль позвоночника Кихёна, прижимает его за шею ладонью и вплетает пальцы во влажные волосы, слегка стягивая их на затылке. Вонхо хочется вздернуть его на себя, увидеть выражение лица и убрать его руки к ебеням, чтобы не сдерживал свои стоны. На бледной коже расцветают красные отпечатки от его пальцев, когда он слишком крепко сжимает влажные бедра. Кихён вымученно дышит при каждом толчке, хватается за простыни, тихо и совсем не аристократично ругается сквозь зубы. Вонхо дергает его за лодыжки, заставляя выпрямить ноги, и опускается всем весом, прижимая к кровати и упираясь на нее локтями. Он скользит внутри него и снаружи, прикусывает загривок, оставляя ощутимый след от зубов, вылизывает его шею и плечи, чувствуя, как Кихён дрожит под ним. Тело уже не подчиняется ему, он чувствует прикосновения Вонхо не только кожей, будто его пальцы играют на оголенных проводах кихеновых нервов. От сдержанности остаются ветхие лохмотья, Кихён кусает губы чуть ли не до крови, пока Вонхо не разворачивает его лицом к себе, подхватывает под колени, и снова входит, не давая опомниться. Отнимает ладони от лица, переплетая пальцы со своими, и заводит наверх, не оставляя Кихёну ни единого шанса. Тот беспомощно терзает нижнюю губу и все-таки срывается во время очередного движения, — по комнате разносится громкий, почти отчаянный стон. Кихён закрывает глаза, смирившись с тем, что ему не победить — ни природу, ни альфу, — и к дьяволу! В конце концов, это первый и последний раз в его жизни. Вонхо прав, он тоже может позволить себе все, хотя бы здесь и сейчас. Первый оргазм накрывает почти стихийно, когда Вонхо поднимает его согнутые ноги и разводит колени в стороны, меняя угол проникновения, — тело реагирует быстрее, чем мозг, и Кихён тонет в удовольствии, захлебываясь собственными стонами. Он распахивает глаза после того, как под веками наконец-то перестают кружиться звездные галактики, и в немом удивлении смотрит в потолок, до сих пор пытаясь понять, как такое вообще возможно. Если секс должен быть таким, то чем Кихён занимался до этого момента? Вонхо прерывисто дышит ему в шею, но слезать явно не собирается, поэтому Кихён вяло толкает его в плечо. — Мы еще не закончили, — бормочет тот, стискивая Кихёна, чтобы тот даже не думал вырываться. После этого он уже даже не пытается руководить, бороться с Вонхо только тратить силы, которых и так остается все меньше, тем более, что Кихёну нравится все, что вытворяет с ним альфа. Разве не ради этого все и было задумано? Вот только... — Ты что делаешь? — в ужасе говорит он почти беззвучно, когда после очередного оргазма чувствует набухающий узел внутри. — Не волнуйся, — хрипло бормочет Вонхо ему в шею. — Я... предусмотрел. — Предусмотрел? — Еще по телефону, в общем... — он замолкает на несколько секунд, что-то обдумывая. — Не важно, есть специальные лекарства, средства, которые подавляют... Ты не залетишь, ясно? Успокойся. Вообще-то, Кихён сам предусмотрительный и всегда берет с собой контрацептивы, но при виде Вонхо у него все вылетело из головы. Поэтому он все еще в панике, но... Ведь Вонхо знает, что делает, да? Ему нет никакого смысла обманывать. Сцепка длится несколько часов, хотя Кихён уже давно потерял счет времени. Вонхо буквально везде, его очень много: он забирается под кожу, вдыхает кислород в его легкие, сжимает рукой чужое сердце, заставляя биться в такт со своим, течет по венам густой бурлящей патокой, подчиняет себе всего Кихёна. Один за другим перед глазами взрываются красочные фейерверки оргазмов до тех пор, пока они почти не могут двигаться, и Вонхо медленно выскальзывает из него, тяжело заваливаясь рядом. Засыпают мгновенно, проваливаясь в усталое небытие, обессиленные и опустошенные.

***

Первый раз за не вспомнить уже какое время утро наступает для Кихёна в обед. Тусклый желто-оранжевый шар висит высоко над кромкой леса, верхушки которого хорошо видны из окна спальни. Кихён просыпается медленно, продирается сквозь пелену дурного сна, словно собирает себя из разрозненных частей. Первое, что он осознает достаточно отчетливо, это чужая нога на его бедре. За этим ощущением приходят воспоминания о минувшей ночи и жгучий стыд, разливающийся по щекам алым румянцем. В воздухе царит такая какофония запахов, что Кихён невольно морщится и утыкается носом в подушку — не помогает, потому что она тоже пропитана ярким благоуханием. Он чувствует почти жизненную потребность добраться до ванной и пытается медленно отодвинуться к краю постели. Со стороны это, наверное, смотрится весьма комично, только Кихёну сейчас не до смеха, он совершенно не хочет разбудить того, кто спит за его спиной. Вонхо Имя, которое он боится называть даже в своем уме. Прям Волан-де-Морт какой-то, саркастично думает Кихён, когда ему все-таки удается добраться до края без происшествий. Он тихо соскальзывает ногами на пол и, благо в его доме нет скрипучих половиц, практически бесшумно пробирается к двери, прихватив с собой белье и домашнюю одежду. Душ кажется ему божьим благословением, Кихён больше получаса стоит под горячими струями, смывая с себя грязь, пот и всевозможные последствия ночных утех. С остервенением трет себя мочалкой, до красноты, рискуя содрать кожу, — если бы это помогло. Ванную наполняет пар и аромат любимого геля для душа. Кихёну становится немного спокойнее, и он перестает вздрагивать при каждом моменте, который услужливо подбрасывает ему память. В конце концов, все не так уж плохо. Даже, если на секунду отвлечься от кихеновых метаний и комплексов, очень замечательно. Лучше, чем он предполагал и намного превосходнее всех его ожиданий. Так чего переживать? Спустившись вниз на кухню уже в абсолютно благожелательном расположении духа, Кихён загружает кофеварку и лезет в холодильник, думая, что бы приготовить на завтрак. Секс это, конечно, замечательно, но сыт им точно не будешь. Он пропускает момент, слишком занятый приготовлением омлета и обжаркой овощей одновременно, когда в дверях появляется Вонхо. Что-то напевая себе под нос, Кихён порхает от рисоварки к плите, от холодильника к раковине и не замечает, что за ним молча наблюдают уже минут пять. И только повернувшись к столу, чтобы поставить тарелки, он видит закутанную в простынь на манер греческой тоги фигуру. Они встречаются взглядами, и у Кихёна появляется зудящее чувство под коленками, как бывает, когда смотришь вниз с большой высоты. — Доброе утро, — хрипло говорит Вонхо и улыбается. — Я пришел на запах. Кихён хочет верить, что он имеет в виду запах еды или кофе, хотя полностью уверенным быть нельзя, поэтому он лишь кивает и осторожно опускает блюдо с холодным мясом на стол. — Доброе утро. — Вонхо подходит ближе, поддевает пальцами один кусок, сразу же запихивая его в рот, и Кихён нервно сглатывает, глядя на мерно двигающиеся губы, которые вчера целовал так исступленно. — В ванной есть чистые полотенца, в шкафчике. И зубная щетка, если ты... Он осекается, потому что Вонхо как-то странно смотрит на него, продолжая жевать. Как будто оценивающе. — Спасибо, хотя зубную щетку я взял, — в конечном итоге выдает он и, развернувшись, идет обратно наверх. — А рамён у тебя есть? Кихён слышит вопрос и удивленно оборачивается, хотя Вонхо уже поднимается по лестнице. Рамён так рамён. Когда Вонхо снова появляется на кухне, сияющий, с мокрыми взъерошенными волосами и в одних джинсах, на столе уже все готово, а Кихён как раз снимает кастрюльку с огня. Он слишком резко ставит ее на подставку и отводит глаза. Тебя не учили, что садиться за стол в полуголом виде неприлично? Кихён еле сдерживается, чтобы не сказать это вслух. — Я думал, ты питаешься исключительно ресторанной едой и полуфабрикатами, — тем временем замечает Вонхо полунасмешливым тоном и открывает крышку, откуда вырывается ароматный пар. В его голосе звучит что-то похожее на такие как вы. — Первое впечатление часто обманчиво, — резко отвечает Кихён, присаживаясь по другую сторону стола. — Приятного аппетита. — Это был комплимент, кстати, — усмехается Вонхо. — И тебе того же. Кихён думает, что за такие комплименты кому-то стоило бы завязать язык узлом, но молчит и вымещает свое раздражение на ни в чем неповинном омлете, безжалостно кромсая его ножом. — Это офигенно вкусно, — заключает Вонхо, набивая рот всем, чем только можно, даже не прожевав. Манеры пещерного человека, думает Кихён, тем не менее, улыбнувшись краешком губ от приятных слов. Оказывается, ему все-таки удается удивить Вонхо, хотя бы таким образом. Завтрак проходит в уютном молчании, и Кихён, собрав грязную посуду со стола, идет к раковине. Примерно на третьей тарелке он понимает, что-то не так, когда на его талию ложатся чужие руки, а на плечо подбородок. По телу вновь проходит уже знакомая дрожь, и он осторожно ставит намыленную посуду, чтобы ненароком не выскользнула из рук. — Спасибо, — мурлычет Вонхо ему на ухо, медленно подтягивая края футболки наверх, и ласково прохаживается пальцами по коже. — И как тебе это удается? — Что удается? — тихо интересуется Кихён, по-прежнему глядя на льющуюся воду. Это хотя бы немного отвлекает от чуть шершавых ладоней, скользящих по ребрам и животу. Вонхо оставляет вопрос без ответа и слегка прикусывает кожу в основании шеи, оттягивая ее зубами, Кихён непроизвольно наклоняет голову, подставляясь еще больше. Мокрые пальцы соскальзывают с мойки, он поспешно хватается за край, громко цокая ногтями по металлу. Он знает ответ, но совсем не уверен в том, что это соответствует действительности. Хотя... Вонхо виднее, наверное. Кихён уверен лишь в том, что близость Вонхо делает с ним невероятные, запрещенные его собственным кодексом вещи, заставляет забывать себя и забываться в нем. Мягким движением Вонхо приспускает с него штаны и скользит ладонью внутрь, по мокрым от смазки ягодицам, а потом между ними. Кихён вздрагивает и чуть прогибается в спине, когда Вонхо коленом раздвигает его ноги в стороны, принуждая наклониться вперед. Кихёну по прежнему стыдно за свою слабость, низ живота сладко ноет, и он ничего не может поделать — ему нравится подчиняться Вонхо. Внутри клокочет что-то жадное и ненасытное. Хочу, хочу, хочу... Он больше не сдерживается, громко стонет, когда Вонхо входит в него одним толчком, до основания, лишь раздвигает ноги еще шире и приподнимается на цыпочки, прижимаясь задницей к горячим бедрам. Вонхо крепко держит его, сжимая так, что, кажется, узор его пальцев впечатывается в кожу, приглушенно стонет с каждым проникновением, откинув голову назад и прикрыв глаза. Все кончается очень быстро, но, оказывается, это совсем не конец, потому что Вонхо тащит его к столу и заставляет забраться на крышку с ногами. Кихёну это кажется кощунством — заниматься сексом там, где они только что ели, — но когда Вонхо опускается на колени и ныряет языком между его ягодиц, из головы Кихёна вылетают все мысли. Он не успевает в очередной раз почувствовать стыд, все его ощущения сконцентрированы сейчас на кончике языка Вонхо, который медленно трахает его языком. — Еще... Кихён не понимает, что произносит это вслух, и не видит полупьяной ухмылки на губах Вонхо, когда тот отстраняется, чтобы посмотреть на результат своих действий. Если бы Кихён мог видеть себя его глазами... Самая развратная порнозвезда могла бы ему позавидовать. Вонхо думает, что Кихён создан для этого — чтобы трахать его везде и в любое время. Его омега совершенна. Он немного раздражается от этой мысли, ведь Кихён ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет, это очевидно. Вонхо бы должно это радовать, потому что у него тоже есть личный кодекс насчет собственной свободы, но почему-то больше злит. Жестко втрахивая Кихёна в ходящий ходуном стол, он следит за каждым его движением, жадно впитывая судорожные вздохи, как тот кусает пальцы и выгибается навстречу, обхватив Вонхо ногами, тихо ругается и просит еще. Вонхо забрасывает кихеновы ноги на плечи, сгибая его пополам, и наклоняется вниз, вгрызается в алые губы. Кихён стонет ему в рот, когда кончает, и Вонхо многого стоит, чтобы не оставить метку на его шее. Нельзя. Поморщившись, Кихён сползает со стола и хватается за поясницу. — Гребаный стол слишком твердый для моих костей, — шипит он, делая пару неуверенных шагов до стула. — В следующий раз специально для тебя подложим подушечку, — смеется Вонхо, натягивая джинсы, и пытается навести порядок на этом самом столе. — Все в порядке? — Чувствую себя столетним дедушкой, — внезапно хихикает Кихён, улыбнувшись, наверное, первый раз за все это время. Вонхо откровенно так зависает, но спохватывается и отворачивается, чтобы поправить съехавшую скатерть. Кихенова улыбка это просто какое-то, мать его, секретное оружие. — Что будешь делать? — Сейчас? — вскидывает брови Кихён. — Почту надо просмотреть, не успел перед завтраком. Мне придется немного поработать, так что, боюсь, тебе будет скучно со мной в ближайшие пару часов. Дом в твоем распоряжении, тут есть тренажерный зал, сауна, бильярд, что еще... А, бассейн, точно! Можешь прогуляться, если хочешь. Или даже поспать. Он вымученно поднимается со стула и, подхватив валяющиеся на полу штаны с бельем, медленно бредет в сторону лестницы. Неловкость и стыд отпускают его полностью, и что является тому причиной: секс на кухонном столе или что-то другое, — Кихён не знает. Да и какая теперь разница. Погрузившись в привычный мир биржевых сводок, цифр, экономических новостей и отчетов из компании, он действительно забывает обо всем вокруг. И очень удивляется, когда обнаруживает рядом с собой Вонхо с двумя чашками кофе, одну из которых тот ставит перед ним. На вопросительный взгляд Кихёна он пожимает плечами и устраивается на небольшом кожаном диванчике напротив стола. — Ты сидишь здесь почти три часа, — говорит Вонхо. — Я успел позаниматься, поплавать и выиграть у самого себя три раза. Ну, и еще кофе сварить. Кихён бросает взгляд на часы — надо же, как быстро летит время. — Что у нас на обед? — продолжает он. — Завтрак мне понравился, особенно десерт. Вонхо вызывающе облизывает губы, словно вспоминая вкус того самого десерта, и Кихён снова неумолимо краснеет, хотя пытается держать лицо. — Можем приготовить мясо на гриле, на веранде есть барбекю, — тихо отвечает он и делает глоток кофе, потому что у него очень внезапно пересохло в горле. — О! — восклицает Вонхо. — Правда? Он бы пошутил про что-нибудь типа Господи, выходи за меня немедленно, но в их ситуации эта шутка весьма двусмысленна, поэтому благоразумно молчит. — Уже проголодался? И почему все ими сказанное или недосказанное звучит так двусмысленно?! Они долго смотрят друг на друга, пока повисшую тишину не нарушает звонок мобильного, и Кихён берет трубку с явным облегчением. — Я слушаю. Чангюн, что у тебя там? — Кихён бросает быстрый взгляд на Вонхо, пытаясь сообразить, не выдает ли его волнение в голосе. Тот выглядит абсолютно незаинтересованным, а вот Чангюн тут же справляется, все ли у него в порядке. Игнорируя вопрос, Кихён спрашивает о проверке, которую тот должен был провести, и дает четкие инструкции, что делать дальше. — Завтра жду твоего звонка в это же время, — заканчивает он разговор и сбрасывает вызов. — Впечатляет, — задумчиво тянет Вонхо, покачивая свисающей с диванчика босой ступней. Кихен не уточняет, что именно так его впечатлило, и поднимается из кресла, потягиваясь, разминает слегка затекшие ноги. — Кажется, ты говорил, что голоден, как насчет поработать? Черт... — Ты об обеде? — ухмыляется Вонхо и тоже встает с дивана. — Да, — Кихён смеряет его взглядом а не о том, о чем ты подумал, — Надеюсь, ты умеешь обращаться с мясом и ножами. Не хуже чем с собственным членом, язвительно хочет добавить он, но вместо этого первым выходит из кабинета. К Кихёну возвращается привычный сарказм, и да, так он чувствует себя намного увереннее. К обеду они открывают бутылку красного и наслаждаются едой на свежем воздухе, последними теплыми лучами осеннего солнца, и, как ни странно, полной гармонией между собой. На самом деле с Вонхо оказывается очень легко говорить обо всем на свете, если забыть о различиях между их мирами. Оба намеренно избегают вопросов о работе и семье — слишком личное. Хотя Вонхо безусловно интересно, откуда у Кихёна такие лидерские таланты, и чем он занимается по жизни вместо того, чтобы наслаждаться семейными радостями под крылышком у какого-нибудь альфы-миллионера. А Кихёну любопытно, что заставило неглупого парня избрать карьеру удовлетворяющего избалованных омег дон Жуана. Памятуя об утреннем опыте, Кихён не заморачивается мойкой посуды, а просто загружает все в посудомоечную машину и предлагает что-нибудь посмотреть или поиграть в приставку, если, конечно, Вонхо не против. Вонхо совсем не против, он только за, потому что вкусная еда и хорошая компания вообще делают его исключительно благодушным и покладистым. После третьей игры он заваливает Кихёна тут же на ковре, потому что охваченный азартом Кихён — слегка взъерошенный, с легким румянцем и излишне эмоционально выражающий свое разочарование от проигрыша, выглядит настолько сексуальным, что удержаться невозможно. Он практически сдирает джинсы с Вонхо и поворачивается сам, опираясь локтями в спинку дивана. Вонхо проводит ладонями по его бедрам и разводит в стороны ягодицы, тесно прижимаясь к ним членом. Кихён сдавленно охает и подается назад, елозит по нему задницей и вообще всеми своими действиями напрашивается на то, чтобы его немедленно выебали как последнюю блядь, чем Вонхо пользуется немедленно и с удовольствием. Внутри клокочет радостное удовлетворение от собственной правоты, Вонхо безумно заводит контраст между сдержанным в обычной жизни и вот таким разнузданным в сексе Кихёном. И он все еще мечтает увидеть его губы на своем члене. Кихён воплощает это в реальность, когда они бездумно валяются в постели и смотрят какие-то дурацкие шоу по телевизору в последний день. Хитро улыбаясь, он сползает вниз под одеяло и устраивается между его ног. Вонхо замирает, не дыша, и машинально жмет на кнопку выключения звука. Первые прикосновения прохладного языка — до этого они пили колу со льдом, — отзываются мелкой дрожью по телу, и Вонхо тут же отбрасывает в сторону одеяло. Это зрелище он не пропустит ни за что. Кихён не уверен в том, что делает все правильно, поскольку опыта в этом у него еще меньше, чем в соблазнении, но ему слишком хочется попробовать Вонхо на вкус, и отказывать себе в этом он не собирается. С энтузиазмом первооткрывателя он исследует его член, очерчивая языком каждый сантиметр, ласкает головку и уздечку, оттягивая крайнюю плоть, из-под ресниц наблюдая за реакцией Вонхо. Тот, закусив губу, не отрываясь, следит за его действиями и протягивает руку, чтобы зарыться пальцами в растрепанные волосы Кихёна. Он старается не давить, но Кихён чувствует, что ему хочется больше, и послушно принимает член так глубоко, как может. Гортанный звук, смесь рычания и стона, служит наградой и показателем того, что он на верном пути. Вонхо вскидывает бедра, пытаясь толкнуться еще глубже, на глазах Кихёна выступают слезы, но он все равно не выпускает его изо рта, продолжая двигаться все быстрее. Влажной от стекающей слюны ладонью он обхватывает его яйца, то поглаживая, то слегка сжимая в руке — все-таки сам себе он дрочил неоднократно. Вскоре Вонхо кончает с протяжным стоном, а Кихён удовлетворенно вытирает испачканные губы рукой и думает, что оно того стоило. Определенно. В эту последнюю ночь Вонхо творит с ним что-то уж совсем запредельное, Кихён совершенно теряется во времени и пространстве, и все, о чем он может думать, это его губы, руки, его влажная кожа и напряженные мышцы, которые хочется трогать бесконечно. Его запах, которым Кихён опьянен и не может надышаться, и как чертовски хорошо ощущается внутри его член, словно по нему лепили. Наступившее утро приносит с собой туман и легкое разочарование от осознания того, что все хорошее когда-нибудь кончается. Они не говорят об этом ни слова, привычно завтракая вместе, а потом Вонхо забирает свою зубную щетку и слишком долго стоит в коридоре в ожидании Кихёна, который должен спуститься, чтобы закрыть за ним двери. Когда он появляется в прихожей, то выглядит бледнее обычного, но упрямо выдавливает из себя улыбку, которая не кажется Вонхо искренней и солнечной — такой, как обычно. Они вообще не знают, что говорить. Спасибо? Был рад знакомству? Надеюсь, еще встретимся? Это все настолько глупо, в самом деле. — Прощай, — нервно комкая пальцами край футболки решается Кихён, но не осмеливается даже посмотреть ему в глаза. — Как тебя зовут? — вдруг спрашивает Вонхо. — Кихён, — тихо говорит он, в удивлении вскидывая голову. Почему так вдруг? Зачем ему знать? — Кихён, — повторяет тот, словно пробуя имя на вкус, и небрежно бросает: — Удачи, Кихён. Он выходит в осеннее утро, чтобы исчезнуть в тумане, Кихён честно ждет, пока его машина не выедет за пределы участка, и нажимает кнопку закрытия ворот. Еще несколько минут он стоит, глядя в никуда, потом сбрасывает с себя гнетущее оцепенение и поворачивается к зеркалу: Ну что, пора домой? — спрашивает Кихён у своего отражения, возвращаясь в привычное для него состояние. — Работа не терпит. Они знают, что у их встречи нет будущего. Что в их случае истинные, скорее, ошибка, чем судьба. У каждого своя жизнь, которой они довольны вполне, и менять ее ради мифического предназначения не собираются. В этом мире не бывает сказок.