Сонмы струпьев — гнилого златоцвета

      Чуть подавшись назад корпусом, Вудс ловко завел руку за голову каннибала и стиснул в кулаке его волосы на загривке, оттягивая от себя, но моментально ощущая несокрушимое сопротивление. В это мгновение он действительно почувствовал не столько силу трупоеда, едва не являвшегося тем самым трупом, образно, конечно, и внутри, и снаружи, сколько твердость его намерений и готовность слечь за нечто важное, что оставит четкий и значимый след в последующем. То было согласие умереть за идею, Джефф понял все-таки, что у границы между ним и Джеком существовало два края. Один являлся почти дискриминационным, колючим и с частыми буграми недопонимания; осуждающим и потому кажущимся Джеффри наиболее неприятным, если затрагивать эту тему за редким разговором. Другой – менее агрессивный, гладкий и несущий холодную спокойность, как лед на поверхности зимнего озера Монона. С такой стороны он вполне мог заявить о себе как о равном и достойном, быть может, даже попробовать где-нибудь в подсознании провести сравнительную процедуру. И кожа Джека сразу станет на пигмент светлее, сплошные сухожилия приобретут жизнь не на словах, будут хотя бы на толику дружелюбнее. А к росту Джеффа обязательно добавится полфута, да, язык лишится колкости, и в голове извилины, слегка укрепившись, завяжутся в более влиятельные узлы.       Вудсу такой исход дела по душе. Но только планировать возводить мост к той границе он пока не торопится: нет ни возможности подступить, найти правильную и созвучную ноту, ни способности восполнять затраты. Последние быть обещают, вроде как так и должно быть. Сложилось когда-то задолго до них обоих.       Джек прошипел горлом – Джеффри это померещилось утробным рыком. В любом случае подобное действие с его стороны по-другому быть воспринято и не могло бы – ну слишком неудобное и выбивающее из колеи. А так все в норме: Джек артачится, может, и ненарочито, но сильно-сильно походит на озлобленного цепного пса, находящегося в преддверии желанной атаки. Да и вообще – Вудс не такой тупой придурок, каким спокойно и безмятежно плывет по течению в его мечтах, догадался еще с их последнего близкого контакта, что цепь, была она или нет – значения нисколько не имеет, каннибала сдавит при каждом неверном движении, дернет, вернув мигом на нужную стезю.       Джефф улыбается еле-еле – перешитые раны на щеках чистые, почти врачебная идеальность. Видно, что понемногу подживают. Болят, правда, все так же.       Джек с рекордной скоростью подался назад, однако был незамедлительно увлечен обратно, когда рука Вудса заехала ему по спине и обессиленно сползла по позвоночнику вниз. Ладонь оставляла после себя скользкие мурашки на коже, пусть оглаживала лишь темную ткань.       Черт.       И, тщательно разобрав реакцию своего тела, каннибал вскользь подумал о степени остроты ощущений, если Джефф не остановится и зайдет дальше, проверяя, прижал его бедрами.       Черт.       Должно быть, Вудс на подобное не надеялся, но откатить запущенные процессы все же не успел: рука дернула в нужную сторону, и заштопанная, нежная после ожогов кожа проехалась по лицу, нити царапнули уголок губ.       Блядь.       Джек опешил, мышцы шеи оказались потеряны.       Блядь-блядь-блядь.       Осознать полностью, что язык Вудса, колкий и отвратительно-наглый, продавливал мягкое нёбо и гладил до зудящей щекотки ребристую полость, постоянно напарываясь на зубы, было легче, чем попытка найти его голову и зафиксировать. Потому-то Джек и решил, что лучше будет то, о чем он, собственно говоря, еще пожалеет. Лучше ответить, и пусть придурок-не-мазохист почувствует себя просвещенным хотя бы в чем-то.       Но вопреки всеобъемлющим надеждам, Вудс оттолкнул первым. Он догадался обо всех нюансах, конвульсивно содрогнувшись в каннибала и с трудом от него оторвавшись, вероятно, в точности тогда, когда понимание пришло и к последнему: вкус, осевший на языке Джека, неожиданной отдачей вернулся к Джеффри. Но, правда, другой: не сухой и с намеками на пепел, а резкий, душащий, гнилостный и давнишний. Покрытая коростой грудина, обескровленная, аппетитно засаленная, пожираемая аутолизом изнутри, всплыла в голове утопленником – то есть никто не знал, когда и станется ли вообще. И произошло. Вудс толкнул Джека в плечо.       – Было лишним, – проговорил сквозь шумное дыхание. – Немного переусердствовал.       – Мы только что говорили на эту тему, – равнодушно отозвался каннибал и так же безынтересно собрал в руке светлую ткань толстовки, убирая. Кожа Джеффа была теплая и с правильным оттенком, человеческим. Если в нем серьезно осталось что-то от прошлой жизни, то вышел неплохой парадокс.       – Ты вот не начинай ща, ага?       При иных обстоятельствах Джек бы ударил его в челюсть и вспорол самим же зашитые раны, не оттягивал на потом, а принялся б сразу после «устранения риска», чтобы не упустить шанс. Но произошло с точностью наоборот, и Джефф, очевидно, почувствовал вседозволенность. Нет, вызываемые его касаниями ощущения вполне подходили под определение новых, неизвестных дотоле каннибалу, которые хотелось оттолкнуть, принять и отразить ради совместного и умноженного эффекта.       А руки налились свинцом, ему и хорошо, и плохо одновременно, раздирает от неопределенности касаний – скромных шагов пальцев по ткани, уже даже ниже: перебрались на кожу, соскальзывая вместе с жаром и дрожью в паховую область, либо боязливо, либо специально медленно забираясь под материю. Вудс рванулся, прижавшись грудью к Джеку. Его сердце забилось очень близко к сердцу каннибала, создавая странный и неприятный аккомпанемент глухих звуков. Того снова прошибло; мысли автоматически силятся воспроизвести в голове какие-то отстраненные, не оставляющие и малейшего шанса на смысл обрывки.       Стоит признать, подсознательно ему и хотелось не знать всего этого, отвлечься. Было бы неплохо: перестать чувствовать совсем и все. Жить бы тогда стало легче. И скучнее… Джек усмехнулся незаметно для Вудса. А ведь прошлый опыт на редкость доходчиво доказал, что ценить нужно любую данную с рождения способность. Но почему только объектом ее «урока» стал именно Джек? Ага, какой-то дерьмовый фатум, очевидно – смола из глаз неспроста сочится. Есть же в этом какая-то своя аллегория, связь тонкая, прозрачная, заметить которую просто так не удастся. Ха-ха.       И все-таки это большой-большой розыгрыш, прикольная такая экспериментальная игра. А целый мир из-за нее потух.       Пока Джек вязнет где-то в своих черных и липких мыслях о несправедливости жизни, Джефф действует: его пальцы осторожно нащупывают плавные изгибы, ровный рельеф, смыкаются кольцом и смещаются вверх – окаймляя венчик и растирая теплое предсемя. Наконец-то, наконец-то он нашел это, то самое, заветное и запретное, мост к той стороне границы. Побочный эффект только сильно мешал – каждая мышца дрожала, а в грудине что-то настойчивое рвалось наружу, готовясь сломать.       Каннибал неожиданно сильно схватил Вудса за плечо и сдавил, стискивая зубы в попытке перебороть себя. Сейчас он был таким на себя не похожим, другим, можно даже сказать, беззащитным. Может, ловушка? «Так вот какой ты с другой стороны, Джекки», – с чувством выполненного долга Джеффри неслышно усмехнулся, оставаясь к тому же совершенно собой довольным, в порыве радости чуть надавил на уздечку через препуций и на себе ощутил то, что испытал Джек. Только искаженно, в худшую сторону, большего ждать и не стоило: и на его плече вспыхнула боль, и расплавленным, затормаживающим движения металлом кровь выступила под толстовкой, окрашивая. И Джек лишь добавил красок в эту палитру абсолютного безумия, толкнувшись в ладонь и одновременно заставив Вудса отшатнуться назад. (Столешница встретила добротно, с объятиями.) От осознания всего Джеффу резко стало не по себе – вроде как к той границе он и добрался без лишних усердий, а Джек остался Джеком, и Вудс ни капли не ощутил себя выше. Во всех смыслах.       – Знал, тебе понравится, – надтреснуто усмехнулся, скрывая боль за сомкнутыми зубами. – Ты такой слабый, мягкий, доступный, Джек, это было реально неожиданно. Не пытайся даже нести всякую чушь об обратном… Ты зависим от меня сейчас, а серьезно, боишься, что я перестану. – Джефф запоздало вздохнул, тяжело, свободной рукой стянул свои штаны ниже и коротко подтянулся, прижимаясь, обхватывая обе плоти. У каннибала кожа в этом месте заметно темнее, намечаются проблески индиго, сильно, завораживающе контрастирует с бежевой кожей Вудса. – Бля, я нахуй готов тебе отсосать, лишь бы ты почаще из злобного падальщика превращался в скулящую зверушку.       Сказано – сделано. В сложившейся ситуации Вудсу иного, в принципе, и не осталось: Джек требовательно двинулся, давя рукой на плечо и пытаясь как-то объясниться, наверное, вспоминая, кому именно придется в очередной раз зашивать раны на лице Джеффа. И если бы тот думал головой, имел какие-то рамки, устои, за которые можно схватиться, чтоб не унесло. Он только лишь незаметно кивнул, стекая вниз, оседая на колени. На всякий случай уперся ладонью в бедро каннибала и прижался губами, давая ощутить грубые нитки, специально начал дразнить пульсирующее возбуждение невесомыми касаниями.       В этом было что-то неправильное, думает Джек и с почти настоящей аккуратностью сжимает волосы парня, перенимая на себя инициативу и задавая движениям того желаемый ритм. Тело непроизвольно несет куда-то вперед – сознание плывет неспешно и оттого создает куда более отвратительные ощущения, вступающие в сопротивление с разливающимся по ногам – и нижней части тела вообще – волнительным возбуждением.       А Джефф довольно быстро вошел в раж (могло ли это при имеющихся обстоятельствах быть странным?): он уверенно обхватывает у основания, и почти сразу каннибал чувствует специфическое влажное тепло в известной зоне, именно где Вудс проводит языком и по-шлюшьи причмокивает – едва ли одновременно с этим в мозг что-то либо ткнулось, либо откровенно вдарило.       Ткнулся, почти точно, запоздавший здравый смысл.       А вот вдарило тут нечто совершенно противоположное, то, от чего Джек, вероятно, все же отошел еще не до конца; или просто так незаметно для самого себя втянулся.

***

      Мать вышла наружу и остановилась почти сразу, чтобы покопаться в своей сумочке и проверить наличие кошелька и ключей от машины – уже второй раз, начиная ровно с того момента, как они вышли из кафе. У единственного окна заказов все еще крутилась стайка загорелых подтянутых девиц в майках и коротких шортах – они быстро переговаривались друг с другом в надежде прийти уже к общему знаменателю и наконец облегчить жизнь толстяку за стойкой, что то и дело смахивал с себя ленивым движением руки пот (от этого в подмышечных ямках обнажались темные комки влажных волос) и тер обгорелую переносицу.       Джеффу сейчас было как минимум не очень хорошо – перед глазами у него все дергалось и плыло, словно на только-только нарисованную картину попала вода или просто-напросто стирались невидимым ластиком все контуры предметов – и даже ощетиненная белоснежными яхтами гладь озера стала давно единым целым с нежно-голубым полотном неба, опушенным вдали рваными облаками. В воздухе пахло пряными специями и проносилось шипение жарящегося на гриле мяса. Звонкий девичий смех как-то по-своему дополнял это и делал ситуацию почти что обыденной.       Джеффри взглянул понуро на бутылку с содовой марки полар, какую с кока-колой поставить рядом и законченному кретину на ум не придет и какая годится разве что на судорожное утоление уже совсем невыносимой жажды из-за своего чересчур ярко выраженного кисло-сладкого фруктового вкуса. К счастью, он еще чувствовал в себе какие-то хилые остатки выдержки и сил и потому просто протянул газировку матери – она взяла ее машинально и так же сунула в пакет, висящий у нее на руке.       – Нашла, – сказала она облегченно, и, кажется, даже восприятию Джеффа стало легче переносить ее облик усталой и измотанной за долгий день домохозяйки на общую проекцию в подсознании – ему вдруг показалось, что за этим он забыл кое-то слишком важное. – Сейчас поедем домой, милый. – Женщина достала ключ от машины.       По пути домой они проезжали сэндвичную и автозаправочную станцию Гетти, где еще год назад находился неплохой магазин электроники, несколько банков, закусочных – и Макдоналдс тоже, кстати, – после чего остановились последний раз в кафе с пончиками. Джефф не был против и вообще даже радовался такому решению матери, а она в довесок купила ему два пончика с маком и кунжутом и творожной начинкой. Уже тогда плохое самочувствие Джеффа окончательно сменилось на вполне приемлемое, даже веселое отчасти.       Приехали они к семи часам. Небо резко посерело на манер пыльного камня, стало таким же скучным и плоским. Растущие у дома деревья шумели темной кроной под тянущимися над ними электропроводами, и перебивал этот шелест только гул соседской газонокосилки.       Этот парень вечно норовит стричь газон во дворе так поздно…       А его звали Дэниел, и он был на четыре года старше Джеффа. Высокий и худой, с тонким прямым носом, немного раскосыми серыми глазами и темными короткими волосами. Его отца-военного отправили служить по контракту в Ирак, мать из-за этого и еще целого шлейфа проблем ушла с работы, и теперь эти двое живут за счет инвалидной пенсии семидесятилетней бабушки Дэниела – конечно, той же лучше. Наверное, ну.       Дэниел и Джефф познакомились благодаря Лью – старшему брату последнего, который общался с ним уже давно. Сначала они не особо-то жаловали новенького в своей компании, да и вообще откровенно умаляли в его же глазах. Но, как обычно и бывает, все было куда проще, чем казалось на первый взгляд, ведь, как Джеффри догадался потом, Лью – бывший авторитет младшего Вудса – откровенно зависел от темпераментного Дэниела, который частенько появлялся на виду с глазами в кучу и упорно оправдывал сей феномен пристрастием к крепкому кофе. Но пахло от него ни разу не кофеином – исходил только тошнотный запах сигарет. И жженого сена.       Узнал Джефф, на удивление, сам: Лью даже и подозревать не мог (или не хотел?). Дэниел давно прочувствовал между собой и Вудсом нечто особенное, пытался проверить и выявить правду сам, но все-таки решил долго и настойчиво выжидать чего-то схожего от Джеффа. Как в шутку, краеугольным камнем этого «чего-то» выступил тот самый чертов запах сена, пропитавший собой пальцы и ворот ветровки Дэниела.       Джефф помнит. Смотрит как на страницу книги, как в экран телевизора – и восприятие не противится и пропускает через себя все правильно, точно до мельчайших – ненужных – деталей: ткань кофты Дэниела меж пальцев, его сухие руки, давящие на ключицы и одновременно путающие волосы, и пропитанные наркотой губы так рядом к губам Джеффа – где-то в глотке стоит все еще беленькое колесико риталина.       На самом деле это было «прикольно».       «Прикольно» втягивать толченый порошок и «прикольно» потом пытаться доказать своему восприятию реальность окружающего мира, чтобы оно «по приколу» не стерло все с личного жесткого диска в голове (а «прикольно») на несколько часов и не оставило лишенную разума пустую оболочку на произвол судьбы ради «прикола».       Еще куда «прикольнее» было в таком состоянии трахаться с Дэниелом в полумраке его комнаты, о, давать отсосать у себя и играть друг у друга в штанах руками, не давая дойти до разрядки и для умноженного эффекта закидываясь новыми таблетками.       Так прошло недели две… а потом Дэниела нашли на берегу поросшего зеленью озера близ полузаброшенного дендрария: его лицо было залито кровью, что пошла носом, а шея – желтоватой мутной жижей с интересными белыми колесиками типа обычного аспирина. Теперь от него пахло лишь кровью, мочой, рвотой и болотной тиной. Но того Джеффу не сказали.       – Теперь ты понимаешь, что ждет тебя, если будешь употреблять эту гадость, – бесновалась мать. – Даже и не думай пробовать!       – Я и не пробовал, – пожал плечами Джефф. Он ушел в свою комнату, проигнорировав существование вставшего на пути Лью, и лег на кровать прямо в ботинках, долго-долго вглядываясь в стену и наблюдая выбросы-вбросы н е м н о г о пошатнувшегося восприятия прямо перед собой – это было уродливое лицо Дэниела со всей кровью и блевотиной вкупе, которое пропустить через призму в сознании и додумать более-менее целостным не удалось больше.       И оно снилось ему той же ночью…       …Дэниел говорил с Джеффом почти что по-настоящему, привычно для себя много жестикулируя и вроде бы смотря в какую-то точку на лице Вудса. Но он говорил с ним и смотрел сквозь него, тараща серые, подернутые лесной плесенью глаза, улыбаясь настолько широко, насколько позволяли только его заросшие коростовой коркой губы.       …Джефф четко видел, как шевелилась его челюсть, как сновал туда-сюда вспухший трупный язык, но только Джефф ни слова из быстрой, прямо как течение реки, речи Дэниела не понимал.       …Он был словно одержим, будто скурил несколько сигарет с косяком за раз – его узловатые пальцы шевелились бесконтрольно и едва-едва не выворачивались в суставах (или это он хотел их вывернуть?), а глаза, как и бывало часто при жизни, к слову, скосились.       – ясьтунревзи угом ен Я ффежД енм игомоП       Джефф проснулся в четыре часа утра. Его тело горело, а в голову будто ввинчивали через уши толстые шурупы. Постель под ним была мокрая, и идентичное по запаху пятно расползлось у него на штанах в области паха.       Дэниел любил повторять, что жизнь очень-очень трудная штука, в которой каждому необходимо уметь и з в о р а ч и в а т ь с я .