Сонмы струпьев — гнилого златоцвета

      – Я, пожалуй, зашью тебе и рот, – констатировал он, дернув на себя Вудса. Сердце пропустило удар. Во второй раз это оказалось ощутимо легче и куда приятнее, так что можно было уже рискнуть сократить секунды между движениями. И Джек перехватил Джеффа поудобнее, толкнувшись в жар и тугую, отбирающую тяжесть внизу живота тесноту. Потом стало понятно, что опустевшее место занимало нечто иное, не просто тянущее, а откровенно зудящее, то, к чему каннибал вообще-то готов не был. Он двинулся резко, сильно, вроде изучая, и легкие рефлекторно сжались, принимая рвано втянутый в себя воздух. Коленные связки постепенно обмякали и разбухали, уподобившись мокрой скомканной бумаге. Потрясывало даже пальцы.       Лицо Вудса вообще не имело эмоций, подходящих под ситуацию: оно было жестким, едва заметная складка выше переносицы вторит о чем-то с приставкой «не», сомкнутые зубы мелькают за приоткрытыми губами, желваки гуляют под кожей. Джефф шумно, с прокатывающимся по острому слуху свистом процедил горячий воздух через прикус и сжал Джека – мешает безумно. Однако ногами он все же стиснул призывно, давя пятками на ягодицы, так что, наверное, его мимика при взгляде с другой стороны за уместную и сошла бы. Да и действия все уже сказали вместо слов, пусть и вступали в открытое противоречие. Но, во всяком случае, Джеку наплевать: порой отсутствие зрения может оказаться полезным. И каннибала ведет, он двинул бедрами навстречу, опять чувствуя встречное напряжение в мышцах, с оттяжкой. Волосы на затылке взмокли и пропитались потом, мелкие капельки выступали поверх разгоряченной кожи. Немного отдалился, медленно, резче толкнувшись обратно. И снова. Чувства, как и ожидалось, сразу другие – выбиваются прямо из глотки. Еще. Голова запрокинулась, воздух скользит по губам, сушит. Выдох. Новый толчок. Когти впиваются в кожу Вудса. «Ты только не кусайся», – стремительно проносится в голове. «Ладно», – каннибал расслабленно, словно бы избавившись от чего-то нежелательного, вздохнул своим мыслям. Когти делают лунки. Джефф изогнул спину, подтянувшись навстречу, и с точностью попал под новое движение со стороны каннибала. Того заглотил неожиданно сильный жар.       Напор увеличился. Скольжение усилилось. Мысли в подсознании тасовались на манер игральных карт и путались, не позволяли схватиться надолго, вмиг улетучиваясь. Легкие сдавливались под ребрами. Да, черт, дыхание у Джека так позорно скоро сбилось, ровный вдох без ноток дрожи был больше невозможен. Сердце только по-прежнему колотилось, то падая, то вновь взлетая и продолжая качать по хитросплетениям тончайших капилляров обогащенную кислородом кровь. Каннибал двинул Джеффа на себя, взяв за бедра, и сжал одной рукой пониже колена. Слабо, но все же чувствуя через плотную сетку подкатившей экзальтации, как постепенно и локтевой, и плечевой сустав готовится прекратить поставленную работу, словно хрящи потрескались, а синовия высохла, Джек с излишней осторожностью коснулся Вудса. В том месте жар еще настойчиво держался и вспыхивал под пальцами. Это было непривычно, но, быть может, тем самым и приятно. Он обхватил Джеффа и сжал в кулаке, стимулируя, желая раз не увидеть эмоции на бледном лице, так хотя бы услышать их в голосе. Но ведь Вудс – это Вудс. Его оттенки и замашки, как бы он их еще не называл, никуда не денутся. И тогда он опять растянет или порвет стежки. И Джеку придется зашивать его «улыбку» снова. А он зашьет. Еще и края обработает. Наверное, того стоило.       – Будь со мной нежнее, Джек-ки… м-м… я не твои гребаные трупы, – судорожно, с отчетливой хрипотцой проговорил Джеффри и в очередной раз сжал каннибала внутри, синхронно этому запрокинув голову и мотнув ею вбок. На этот раз возможность двигаться свободно была отнята. У Джека ввиду этого под краниумом сразу темнело, почти моментально возвращало в реальность ослепительными вспышками сверхновой, заставляя поверить, что снова может видеть. Неприятное своей невозможностью ощущение. Издевается. Еле-еле не погасило пыл под грудиной. Джек мощно двинулся, плечи дрогнули – пересекающие пунцовую кожу нити натужно, хорошо различимо натянулись. В ладони быстро стало тесно, и Джефф болезненно простонал, довершая чем-то тихим и нецензурным. По неизвестной причине это задавало некий свой ритм толчкам, приятным тогда для Джека, но не особенно для Джеффа.       Ирреально, но в этот раз последний промолчал. Его обычно корежащая, но скупая на разнообразие речь осталась невысказанной, что каннибала невероятно радовало. Вудс анализировал, смакуя. Его грудина вздымалась, а мышцы живота подрагивали, как если бы через все тело проходили мелкие волны электрического разряда. И Джек попробовал по-другому: во всю длину, но небыстро, зато с неустранимым напором – и так несколько раз, разбавляя мелкими, в общем-то, поверхностными движениями, чтоб не выбиться из ритма. Крепко зажмуренные, веки Вудса походили на темную креповую бумагу. Он их прижег. Еще когда вспарывал щеки. Что за наваждение им завладело в тот момент? Да не имеет значения: каннибал – человек, ну или почти человек, которому на редкость не важна внешность. А Джеффри и близко не филантроп, благотворительную контору открывать не спешит, а раздавать нуждающимся в прошлом кусочки-шматки своего – тем паче. Каннибалу и не нужно. Он даже счастлив в каком-то самом извращенном определении этого слова, что Вудс такой придурок, серьезно. Это удобно – без четких, еще не сформировавшихся под должным контролем устоев, без «двойного дна», ровный и открытый, как текст. Сиди спокойно и читай. Просто и, главное, без лишних нервов.       В один момент дыхание сбивается как-то по-особенному, слишком порывисто, будто в горле на секунду встряла затычка. Джек ощущает это и то, как кровь в жилах внезапно распаляется, собирается в одном участке тела и едва ли не истерично метается под кожей. То, как мелко-мелко колотит, а по телу растекаются зачатки тягучей и приторной истомы, напитывающей изнутри. Джефф почти замер. Даже вопреки обостренному слуху, его дыхание слышалось будто через стекло, но сливалось в один-единственный, очень шумный, почему-то отторгаемый сознанием звук со статическими помехами и безжизненным треском. Джек понял, правда, слишком поздно, что больше не владеет своим телом, более того – смотрит на все как со стороны, безучастно. Не имеющая целостности и смысла астральная сущность. И пока в сознании через головную боль пробивается цветастая спираль калейдоскопа, пока одна рука рвет кожу Вудса когтями, а другая помогает ему дойти до соответствующей точки, хребет перешибает в нескольких сочленениях, выкорчевывает из тела со всеми прилегающими органами – насколько фантастически ощущения Джека, настолько неописуемы они у Джеффри. И, кажется, это ведь то самое, чего так для остроты изувеченных впечатлений хотелось: вжавшись затылком в пол и тягуче простонав, кончить в чужую ладонь и одновременно почувствовать, как спускают в тебя, как сочатся красным раны под когтями. Сплетающееся с удовольствием омерзение, на которое даже пожаловаться нельзя, оттого что есть первое. Парадокс такой. Амбивалентность чувств. Будто бы мозг вышел из строя. Сперма поднялась по тканевым уровням – замкнуло все.       – Ебать, – усмехнулся Вудс, наконец-то сведя ноги и услышав, как грузно расположился где-то рядом каннибал. – Чувак, ты прям фея-крестная, но без палочки. – Он приподнялся на локтях. – А еще от тебя несет дохлой псиной, – постепенно голос Вудса приходил в норму, тошнотворное своей неторопливостью дыхание уравнивалось, с лица исчезала маска удовольствия. Кажется, эффект экстаза стремительно спадал. – И, что самое главное, ты, бля, в меня кончил. В меня. Слушай, я не буду спрашивать про всякие физиологические особенности, но, если над нашими головами кто-то все же есть, желаю, чтоб у тебя там еще пару дней че-нить зудело и кололо. Ублюдок.       – Джефф, увянь, – донеслось устало и лениво откуда-то сбоку. В отличие от Джеффа, состояние Джека нормализовалось ужасно, болезненно, с налетом из последствий и неправильных чувств, так что никакими имеющимися словами не передать. Это было самым мутным и липким осадком, что оставался на душе. Еще и потому, что вообще оставался. Каннибал тяжело сглотнул вязкую слюну. Организм требовал прогорклого, пряного, сладкого. Требовал подгнившей плоти и прохладной, с яркой нитью тухловатого аромата, крови.

***

      Джек сначала никогда прежде не был так увлечен чьим-то телом, не считая, конечно, его основной прерогативы. Но сейчас, стоя над обездвиженной женщиной (отчего-то казалось, что двигаться она вообще никогда и не могла), он вдруг задумался до такой степени, что в подсознании против воли всплыли ассоциации с мраморной глыбой, статуей, высеченной из камня. Из самого обычного камня, без намеков на прожилки каких-то минералов. Грубая глыба с неровными неотшлифованными изгибами, без объема и тепла. Серая и с серыми запахами горьковатой кожи и сырой плоти, начинающей обрастать соленой коркой. Умерла сравнительно недавно.       Ему не нужно было даже видеть, чтобы понять, что от каждого шага кровь ползет в стороны и уступает дорогу, будто тоже желает узнать ответ на неожиданно выросший, как трава после недавнего дождя, вопрос. Запах постепенно менялся и оповещал о приближении к самому ядру, сердцу проблемы. Он такой же красный и весьма красноречивый, жаловался, расступался и указывал верное направление. Джек остановился. Мотнул головой влево, потом – вправо. Решил в итоге, что сильнее всего аромат крови колышется на – судя по вступавшему в противоречие запаху горелой рыбы – кухне… то есть следовало свернуть направо. Внезапно возникшее чувство Джеку отчего-то показалось ненормальным и раздробленным, как если бы ветер леса еще не успел выветрить все постороннее из его головы. Оно было чуждо, и каннибал не на шутку обеспокоился из-за резкой смены положения мыслей в своем сознании. Впервые за столько лет… Что же, Джеффри огребет еще и за это.       Запах крови казался ему водой, заполнившей весь дом, будто пустую банку. Это было алое море, на мелководье которого вместо харовых водорослей извивались лоскуты кожи, а вместо губок покрывало дно ковром разбухшее мясо. И прямо в эту минуту начался прилив, потому что луна, ни с кем не согласовавшись, решила самовольно изменить свое положение. Но вот луну остановить было нельзя, ничего не поделаешь, а Вудса – вполне. Джек ощутил, как злоба набирает обороты. Его упущение, и сейчас он обязан это исправить.       Прилив поглощал с головой, констатируя. Каннибал перешагнул через еще одно тело, запах которого был схож с мускусом и мерещился много грубее женского. Не серый камень, а уже более темный. Через пару метров вмешался легкий, но вообще-то главный аромат сухого асфальта с кровавыми плевками и… чего-то еще. Мягкого и того, что для кого-нибудь могло подходить под определение родного и близкого. Джек скривил губы в отвращении. «Плоть моей плоти и кровь моей крови» – единственный, кто и мог бы величественно произнести эти слова дрожащими губами, уже мертв. Давно. Та самая плоть и кровь вспорола брюшину, предварительно изуродовав собственную личину. Не мазохист.       – Джефф, – выдохнул каннибал под маской, остановившись и на месте выросши большой, черной, очень разозленной фигурой. – Какого хера?       Вудс соскочил с вопроса, довольствуя одним смешком и резким шагом вбок. Джек окончательно понял, что запах мягкого исходил не от него. Злоба полностью вступила в свои права. И законно, между прочим.       Когда Джеффри двинулся в очередной раз, придушенный стон оповестил каннибала о необходимости начинать действовать. Но вот никто от него помощи по-прежнему не ждал, а надеяться на спасение испуганная и лишенная в хватке Вудса способности шевелиться девушка не решалась. Она пыталась крутиться и брыкаться, и тогда Джефф предупредительно встряхивал ее и крепче зажимал рот рукой. Джеку ситуация не нравилась, потому что она была уже не до конца понятной и подернутой опасностью. Он попробовал подойти ближе, а зеркально тому Вудс отступал назад, словно бы между ними возникла распорка. Медленно, но каннибал все же терял крупицы самообладания. Уходили из ладоней водой, как бы ни старался удержать.       – Джек, да остынь ты, бля, все ж прекрасно, – конец речи был странно завернут крючком, этакой изящной спиралью переходящего в насмешку тона. Видимо, ему этого показалось недостаточно, и он продолжил: – Если ты о девке, то можешь не беспокоиться: я укокошу ее, но ебать, у нее такая мордашка. Или после всего размяться хуем я не заслужил, а? Будто ты такого никогда не де…       – Да заткнись ты уже. – Каннибалу наконец-то удалось подступить на пару шагов. Он перехватил девушку за плечи и дернул к себе – надежная хватка поддалась. – Ты не просто придурок, Джефф, ты тупой придурок, – продолжая отчитывать его, Джек оборвал рыдания неизвестной девушки – впрочем, вообще не важно, кто она такая, – переместив одну руку на ее лицо и с точностью ткнув когтем большого пальца в провал глазницы. Кожа натянулась и треснула, из задетого глаза слезы полились сильнее, чем из симметричного ему – целого и просто покрасневшего. Студенистое тепло обожгло кожу под когтем и отразилось в душе, немного восполняя. Девушка сначала замерла, обмякла, ее руки неожиданно потеряли силу. Но каннибал не верил, в конце концов, слух улавливал прыжки сердца за хрупкой грудиной. Он с напором толкнул ее в сторону, и затылок встретился с углом подвесного шкафа. Пока одна его половина избавлялась от ненужного риска, другая сосредоточилась на стоящем по левую руку Вудсе. Последний мог выкинуть любой кульбит, и подчищать потом последствия Джеку хочется не особо.       Как только сердце прекратило пропускать в воздух ритмичные удары, а челюсть под ладонью каннибала прекратила едва не конвульсивно шевелиться, он оставил уже почившее тело. Мягкий запах разбавился сладковатой кровью, а под ногами хлюпнули несвернувшиеся сгустки.       – И че, теперь доволен, что ли? Убил детку, – развел Джефф руками. В одной находилось лезвие, искусственный свет лип к крови бликами и лился вместе с ней на пол.       – Раз мы все-таки решили, что ты тупой, Джефф, ущеми свое гребаное самодурство. – Джек сжал его руку в локтевом сгибе, давя пальцами. Вудс недовольно прошипел, а частота ударов его сердца возросла. – Вечно везде лезешь, идиот. Черта с два ты такими темпами доживешь хотя бы до восемнадцати. Сдохнешь быстро и глупо, повторяя судьбу таких же ебнувшихся на обширности свободы сопляков.       – Ну не форси, – вывернулся, силясь высвободить руку. – И ты можешь снимать маску, когда говоришь со мной? Меня воротит от нее.       И Джек снял маску, но не по просьбе Вудса, а по собственной инициативе. Он отложил ее на столешницу, после чего она глухо стукнула по поверхности и заставила забыть о своем существовании, и подтянул Джеффа обратно, вжавшись тазом в его. Только в это мгновение каннибал позволил себе думать, что от него безумно разило тем уже изученным запахом, для кого-то родным и согревающим горячим шоколадом, и кровью. Чужой, конечно.       Джефф, проверяя, качнулся вперед, Джек обнажил сцепленные резцы. Всякие чувства рвались наружу, но все как одно были сравнимы разве что с предродовыми схватками у женщин.       – Я тебя прикончу, – прочеканил он.       Взгляд Вудса был необычен и увлечен, глаза приобрели алчный пыльно-синий цвет – немного не подходило по контрасту под экспозицию с багряными оттенками вокруг. Сам он отшатнулся в сторону и опять толкнул каннибала бедрами – не то надеясь отдалиться от заляпанной в крови столешницы, не то провоцируя. Джек хорошо почувствовал заражающий жар в нижней части тела и странную, чуть ли не вынудившую отскочить иллюзию исчезновения опоры под ногами. Невероятно, Джефф пожертвовал все свое внимание, и неопределенность его свойства серьезно напрягала каннибала. Но он оказался утянут почти насильно – Джеффри откровенно нарывается, а его слабое, еще не окрепшее возбуждение упирается в наливающийся теплом пах. Это могло показаться приятным, если бы желание ударить Вудса в челюсть не было так велико. Лицо Джека стало темнее, как будто его обернули еще одним слоем иссиня-серой кожи.       – Все еще хочешь меня прикончить? Или все-таки кое-че другое? – кивнул Джефф и по чистой случайности едва не коснулся лбом жестких губ выше. – Ладно, черт, да хватит уже телиться.