Красавица и Чудовище

В библиотеке было уютно и тепло. Потрескивали поленья в камине, негромко мурлыкал дремлющий на пуфике кот. Тёплый плед грел озябшие ноги, а глаза давно слипались, мешая читать. Положив закладку меж страниц, Бекхён отложил книгу на столик и потянулся, зевая. Часы пробили семь вечера. На улице давно стемнело, и одиноко воющий ветер швырял в стёкла окон пожухшие листья. Октябрь подходил к концу, осень меняла золотые одежды на тусклые мрачные наряды. Зарядившие дожди размыли дороги вокруг дома. В саду из-за нескончаемого потока воды из берегов вышло озеро, заливая всё вокруг. В такую погоду выходить никуда не хотелось. Бекхён и не выходил. Днями парень просиживал в библиотеке, если не нужна была помощь по хозяйству, и поглощал книги одна за другой. Часто компанию составлял и Кенсу, без устали наводящий порядок в своём царстве. Но обычно Бекхёну составлял компанию чёрный кот, почему-то привязавшийся к парню в последнее время и норовящий свернуться клубком на тёплых коленях. Соскользнув по подушке вниз, Бекхён с удобством растянулся на мягком диване, кутаясь в плед. Из-за царящего тепла и уюта хотелось спать, но шатен не мог позволить себе такой роскоши. Нужно бы наведаться на кухню к Минсоку, вдруг тому нужна помощь? Да и кушать хочется. И вообще как-то тихо в этот вечер. Никто не хлопочет в коридорах, прислуга куда-то испарилась, ребят не видно, Кенсу в библиотеке с утра не появлялся. И даже Чанёля видно не было. Вспомнив мужчину, Бекхён почувствовал расползающуюся по лицу улыбку. В этом особняке Бекхён живёт почти полтора года, и жизнь его наполнена радостью, весельем, теплом. Рядом с ним друзья, рядом с ним любимый, и каждый день происходит какое-то чудо. Но, пожалуй, дни Бекхёна раскрашены яркими красками, потому что Чанёль всегда рядом. Они часто гуляют по лесу, ходят к озеру или к реке, да и дома им всегда есть чем заняться. Пак не даёт Бекхёну скучать или хандрить, часто дарит подарки и всячески оказывает внимание. Кенсу каждый раз морщится, видя два светящихся любовью лица, и говорит о том, как же всё это «приторно сладко». Ну и пусть. Бекхён любит сладкое. — Бекхён-а? Ты здесь? Негромкий бархатный голос за дверью, и кованая ручка со скрипом опускается вниз. В проём просовывается лохматая голова, и карие глаза пристально осматривают помещение, замирая на улыбающемся Бекхёне. Зайдя в зал, Чанёль закрывает за собой дверь и вскоре опускается на ковёр подле дивана, широко улыбаясь. — А я тебя потерял. — Я здесь с самого утра. Ты ушёл утром, мне было скучно. Чанёль мягко берёт чужую руку в свою ладонь, поглаживая, а после переплетает пальцы. Щёки Бекхёна покрывает румянец, а бледные пальцы сжимаются крепче, закрепляя замок. Положив голову на чужие колени, Чанёль прикрыл глаза. В присутствии Бекхёна всегда становилось очень спокойно. От парня пахло чаем, мятой и горячими булочками с корицей. От него веяло теплом, светом, добротой. Ощущая внутренний свет Бекхёна, Чанёлю становилось легче, зверь внутри затихал. — Опять вы здесь разлеглись, — недовольно проворчал Кенсу, заходя в библиотеку и направляясь к своему столу. — Это вам не спальня. — Кенсу-я, если мы мешаем, то можем уйти, — виновато сказал Бекхён, и До тут же сдулся. — Да сидите уж. Кенсу частенько ворчал, но это так, чтоб не забывались. В конце концов, Бекхён был аккуратен и беспорядка не наводил, а Чанёль так и вовсе ничего особо не трогал, приходя лишь для того, чтобы побыть рядом с шатеном. А потому хозяину книжного царства нечего было опасаться. Усевшись в своё кресло, До осмотрел притихшую парочку, недовольным взглядом окинул кота, который демонстративно точил когти о мягкий пуф под тяжёлым взглядом, и вновь перевёл взгляд на парочку. — Бекхён, а ты будешь вместе с нами отмечать Самайн? — Нет. И Бекхён и Кенсу ошарашено посмотрели на вмиг подскочившего Чанёля, в глазах которого взметнулось пламя. — Он не будет отмечать Самайн. И мы не будем. Этот праздник пройдёт мимо нас, — прорычал хозяин замка и стремительно покинул помещение. Какое-то время в коридоре был слышан грохот и ругань, видимо, служанка на пути попалась, а после всё стихло. Бекхён тут же весь подобрался, разворачиваясь к Кенсу и сверля его взглядом. — Самайн? Что это? Я никогда не слышал о таком празднике, — с интересом спросил Бекхён. — Это древний праздник, уходящий корнями во времена кельтов, — пояснил Кенсу, понимая по сверкающим глазам, что просто так шатен от него не отвяжется. — Самайн празднуется в ночь с тридцать первого октября на первое ноября. Этот праздник символизирует многое. Древние кельты считали, что в эту ночь начинается новый год. Тридцать первое октября так же считалось последним днём сбора урожая. Самайн — праздник почитания мёртвых. В эту ночь нужно жечь костры, священный огонь очищает души. Говорят, именно в ночь Самайна грань между мирами как никогда тонка и может порваться, и тогда духи могут хлынуть в мир живых. Где-то считается, что духи эти злые, и нужно носить страшные костюмы и маски, чтобы отпугнуть их. Другие же верят, что это души усопших возвращаются домой к своим семьям, потомкам, и что для них нужно готовить угощение. — Но вы ведь духи, разве вам подобает праздновать такой праздник? — с любопытством спросил Бекхён. — Ведь вы и так на грани межмирья, и ваши семьи в прошлом, к которому, по словам Тао, мы медленно, но верно приближаемся. Значит, вы будете злыми духами? Пойдёте в мир людей и будете пугать их и делать гадости? — Нет. Мы всё больше люди и всё меньше призраки. Время всё так же движется для нас, только в другую сторону. Но это только для нас. Мы стремительно «молодеем», но те, кто были с нами когда-то, стареют и умирают. Пожалуй, это души наших усопших потомков могут навестить нас, тех, кто застрял здесь. Но духи, как ты и сам только что сказал, не всегда добрые. Да и сам праздник, его сила и магия влияют на нас. Так что во время Самайна мы можем потерять самих себя. Единственный островок постоянства здесь — ты. И кто знает, что здесь может с тобой случиться во время Самайна. Поэтому я и спросил, будешь ли ты с нами. Хорошо бы держать тебя в поле зрения, чтобы ничего не случилось. Но раз хозяин против, так тому и быть. Кенсу погрузился в работу, и Бекхён стремительно поднялся, выбегая в коридор и стремясь на кухню. Помещение встретило его теплом и запахом свежей выпечки. Около плиты хлопотал Минсок, колдуя над мисками и плошками. На звук шагов мужчина обернулся, и губы его растянулись в улыбке. Кивком приглашая за стол, Мин спешно налил в кружку чай и достал из закромов баночку с вишнёвым вареньем. Водрузив всё на стол и поставив рядом тарелку с булочками, повар сел напротив Бекхёна, подпирая щёку кулаком. — Что-то не видно тебя сегодня, Бекхён-а. Опять в библиотеке закрылся? Становишься похожим на Кенсу, хотя тот и то чаще тебя на свет выходит, — пожурил намазывающегося булочку вареньем парня Ким. — Просто нашёл очень интересную книгу и зачитался, — улыбнувшись, Бекхён принялся кушать. — Кстати, Мин-а, а ты знаешь что-нибудь про Самайн? — Это кельтский праздник чествования духов. Кстати, ведь через несколько дней уже. Нужно начать подготовку, да и сладости нужно приготовить. Знаешь, в своё время, когда я был ребёнком, матушка любила готовить яблочную карамель, яблоки с орехами в сиропе, яблочные ириски. Из яблок вообще много всего вкусного приготовить можно. Лухан как раз последний урожай собирает, я из них чего только не приготовлю. А еще, конечно же, нужно испечь печенье. И приготовить печёную тыкву с пряностями. А ещё шоколадные кексы со сливочным кремом, — мечтательно протянул Минсок, прикрывая глаза. — Не выйдет. Хозяин ясно дал понять, что праздновать не будем, — заявил Сехун, входя на кухню и садясь за стол. — Он только что был у меня и под страхом смерти запретил проводить сие мероприятие. — Хозяин может решать что угодно, но если мы не задобрим духов, будет плохо. Пусть мы и сами не совсем люди, но подобную выходку нам не простят, — отозвался Минсок. — Тем более, насколько я помню, хозяин в это время всегда где-то вдалеке от особняка, ведь новолуние, и зверь внутри него рвётся на свободу. Он и не узнает ни о чём. — Я бы очень хотел отпраздновать, — кивнул Бекхён, смотря на закатившего глаза дворецкого щенячьим взглядом. — Это же так необычно и интересно. Да и давненько мы ничего не отмечали. Так и со скуки помереть можно. — Ладно. Но учтите, раньше, чем хозяин покинет особняк, приготовления никакие не начинать. Не хочу получить нагоняй из-за того, что поддался на ваши уговоры. Покинет особняк хозяин только тридцатого числа утром. У нас будет не так уж много времени. — Ооо, время — не проблема, — раздался негромкий шелест в углу, и из сгустка темноты вышел Тао. — Думаю, я смогу вам немного помочь. Милая Лета ради меня усмирит свой бег. Но подняться придётся пораньше. Если хотим всё сделать как нужно, то не только готовить сладости и украшать дом следует. Бекхён, ты поможешь мне. Я найду тебя, когда настанет момент. Никто и ответить ничего не успел, а часовщик уже исчез. Сехун тут же удалился по своим делам, Минсок захлопотал у плиты, начиная приготовления к ужину и попутно размышляя о том, где же его книга рецептов, а Бекхён довольно улыбался, поедая булку с вареньем. Кажется, грядёт что-то интересное. Правда, парню было жаль, что Чанёля не будет рядом, но, с другой стороны, если Пак будет находиться в особняке, то ничего и не удастся сделать. А Бекхёну очень хотелось праздника, чтобы развеять холодную осеннюю тоску.

***

В подвале особняка темно, сыро и страшно. Бекхён идёт медленно и осторожно, рука, удерживающая подсвечник с небольшой свечой, дрожит, отчего пламя дёргается, отбрасывая на стены жутковатые тени. Не добавляет радости и стелющийся по полу туман, невесть откуда взявшийся и шныряющий под ногами кот, поблёскивающий зелёными глазищами. Из-за кота Бекхён один раз чуть не упал с лестницы. Животное появилось бесшумно и тут же начало виться около ног, трясь мордой и пушистым хвостом. Парень не ожидал, что в темноте не один, и из-за этого эхо визга ещё долго гуляло по запутанным каменным коридорам. Хорошо, что получилось схватиться за выступ в стене, иначе поскользнувшийся на покатых ступенях Бекхён мог разбить свою непутёвую голову. Кляня себя на чём свет стоит, шатен пробирался в темноте, шаря впереди себя свободной рукой. По рассказам Тао на пути должна быть дверь, ведущая в большую кладовку, где было много чего спрятано в своё время. И ведь не обманул часовщик. Через несколько минут кончики пальцев коснулись влажного потрескавшегося дерева. Поднеся свечу ближе, Бекхён увидел и кольцо, служившее ручкой, и замок, ключ от которого лежал в кармане. Поддалась дверь не сразу. От сырого воздуха дерево расползлось, и замок внутри давно заржавел. Но Бён не был бы собой, если бы не проник туда, куда нога человека не ступала уже почти два столетия. Помещение встретило затхлым воздухом, пылью и огромной паутиной, висящей прямо на входе. В голове на секунду мелькнула мысль, что кроме Тао о том, что Бекхён спустился в подвал, не знает никто. Часовщик волноваться особо не будет, а вот когда хватятся, то от Бекхёна уже и костей не останется. Тряхнув головой и отогнав жуткие мысли, парень пригнулся и на корточках прополз под паутиной. Тут же вокруг вспыхнули факелы, освещая пространство. Зажмурившись от яркого пламени, Бекхён какое-то время тёр глаза, а после, когда противная резь прошла, наконец-то осмотрелся. Помещение действительно было большим, и чего только не было вокруг. И коробки, и тюки, и сундуки, и различные ковры и ткани. На стенах висело оружие и картины, в углу притаился небольшой стол, тоже заставленный многочисленными шкатулками и ларцами. И всё это было укрыто вуалью пыли и паутины. — Мяу… Найдя глазами кота, Бекхён подошёл ближе и не смог сдержать дрожи. На него смотрела жуткая рожа, вырезанная из полуразвалившейся тыквы. Некогда остроконечная шляпа пугала изгрызенным куском тряпки висела на одной из «рук». На полу рядом валялись истлевшие куски свечей, какие-то блестящие кусочки ткани и прочий мусор. А ещё прямо над пугалом на потолке висели странные продолговатые чёрные свёртки. Решив посмотреть, что это такое, Бекхён протянул руку, касаясь материи, оказавшейся тёплой. И тут же взвизгнул, приседая и закрывая голову руками, когда большая летучая мышь зашипела и взлетела к потолку, будя своих собратьев. Только когда писк и хлопанье крыльев стихло, Бекхён приоткрыл слезящиеся глаза. Сердце внутри билось как сумасшедшее, готовое вот-вот выпрыгнуть. — И незачем так визжать. Сам полез туда, куда не стоило, — скучающе протянул Тао, появившийся как всегда из ниоткуда. — Надо же, а здесь всё намного хуже сохранилось, чем в других частях замка. И все наряды погрызены молью и крысами. Откуда только берутся эти паразиты. Боюсь, всё придётся готовить заново. Хорошо, что Лухан и тыквы выращивает. А всё остальное можно найти в особняке. Если хочешь организовать празднование Самайна, то тебе лучше всего обратиться к Кенсу. У него есть книги по кельтской мифологии, там же описывается и чествование духов Самайна. — Тао, подожди! Но поздно. Часовщик исчез, за ним следом исчез и кот. Факелы вокруг стали гаснуть один за другим, и Бекхён чудом успел зажечь фитилёк своей свечи, угасшей во время падения. Вскоре вокруг вновь царила темнота, озаряемая лишь маленьким огоньком. Тяжело вздохнув, понимая, что всё было напрасно, Бекхён направился в обратный путь.

***

Жадный до денег кузнец-выпивоха Джек предложил как-то властителю преисподней пропустить с ним пару стаканчиков в трактире. Когда пришло время расплачиваться, предприимчивый ирландец попросил дьявола обратиться монеткой. После чего Джек, не мудрствуя лукаво, быстро положил ее к себе в карман, где как раз лежал серебряный крестик. Дьявол оказался в ловушке — «у Христа за пазухой». И как ни старался, он не мог принять первоначальное обличье. В конце концов дьявол добился своего освобождения, пообещав взамен год не строить Джеку козни, а также после его смерти не претендовать на его душу. Во второй раз хитрый кузнец обвел вокруг пальца доверчивого сатану, попросив его залезть на дерево за фруктами. Как только нечистый взгромоздился на раскидистую крону, Джек нацарапал на стволе крест. Так он выторговал себе еще десять лет беззаботной жизни. Воспользоваться полученными привилегиями выпивоха Джек не смог, потому что в скором времени умер. После смерти грешника не допустили в рай. Ни Богу, ни дьяволу Джек был не нужен. Неприкаянный ирландец в ожидании Судного дня был вынужден бродить по Земле, освещая себе путь кусочком угля, который ему напоследок бросил лукавый. Джек положил тлеющий огонек в пустую репку и пустился в странствование. — Бекхён-а, ты чего так тяжко вздыхаешь? — спросил Кенсу, перевешиваясь через плечо парня и заглядывая в книгу. — О, история о том, почему на Самайн люди делают из репы и тыкв фонари со злобными рожами. Я читал где-то ещё пару похожих легенд. Считается, что если такую тыкву поставить в доме, то злые духи не смогут проникнуть. По другой легенде огонь Джека привлекал такие же блудные души, какой был сам прохвост. Так что в тыкву нужно не просто помещать зажженную свечку, а священный огонь. Во время празднования жгли костры. Друиды при помощи оставляемых огнём на костях убитых животных рисунков предсказывали будущее. Через костры прыгали люди, и данный ритуал обозначал очищение огнём. Огонь из этих костров по каким-то причинам и считался священным, именно его старались донести до дома, дабы зажечь свечи и тыквенные фонари. Почему так было, я где-то читал, но уже не помню. Кстати, ты чего это за кельтскую мифологию засел? — Я решил, что как только Чанёль покинет особняк, мы начнём готовиться к Самайну, — негромко сказал Бекхён, рассматривая рисунок на соседней с текстом странице. — Вот только все костюмы и украшения давно сгнили и истлели. Нужно всё готовить заново, но времени так мало. Чанёль сейчас так раздражителен перед своей отлучкой, внутри него зверь рвётся наружу, и сдерживаться сложно. Если мы ему попадёмся, то беды не миновать. — Бекхён, это плохая идея. Если Чанёль узнает, то будет очень зол. И что значит, ты решил? Один что ли готовить всё будешь? — Нет. Тао поможет, и Минсок уже составил список сладостей. Сехун поговорил с Луханом, и тот тоже согласен помочь украсить всё вокруг. На время Самайна все остальные призраки исчезнут, останемся только мы с вами. Те, кого я впервые встретил, когда появился в этом доме. Потому рабочих рук будет не хватать. Тао посоветовал мне книги у тебя поискать, почитать, узнать, что к чему. — Это плохо кончится, — вынес вердикт Кенсу и выпрямился. — В любом случае, чтением делу не поможешь. Пойдём, найдём Лухана и попросим заранее подготовить тыквы. Чонина нужно отправить за хворостом и ветками в лес. Хозяин ничего не заподозрит, потому что Ким и так туда постоянно ходит, чтобы дрова принести для печи на кухне. Сехуна нужно попросить найти ненужные ткани, а у Чондэ где-то завалялись краски. Тао уже начал подготовку, я уверен. Вот уж кто не упустит возможности сделать какую-то гадость другим или напугать. — Спасибо! Бекхён тут же поднялся, крепко обнимая закатившего глаза До. Но через секунду парень оттаял и обнял Бёна в ответ. Всё же тот порой такой ребёнок. — Надо же, столько радости. С чего бы, позвольте узнать? Холодный голос как ушат воды на голову. Парни тут же отпрянули друг от друга и замерли. Чанёль определённо был зол. Прищуренные алые глаза, негромкое рычание, сжатые до побелевших костяшек кулаки. Вальяжная поза нисколько не скрывала напряжения, словно замершая пружина. Кенсу тут же сделал шаг в сторону от Бекхёна. Пак скользнул взглядом по лицу До, считывая настороженностью, по Бекхёну, чувствуя лёгкий страх, по валяющейся на диване раскрытой книге. Изображение огромной тыквы с прорезями глаз и рта ясно дало понять, о чём читал Бекхён. — Чанёл-я, ты так тихо вошёл. Я радовался, что Кенсу согласился найти мне пару книг по мифологии. Пусть ты запретил праздновать, но меня эта тема очень захватила, — мягко произнёс Бекхён, бесстрашно подходя к Чанёлю и обнимая того за пояс. — Ты очень напряжён. У тебя снова спина болит? Давай я тебе массаж сделаю? Чанёль не отвечал. Шестерёнки в голове крутились, сопоставляя кусочки пазлов, пытаясь составить картинку. Бекхён явно что-то не договаривает, волк внутри точно это знает. Кенсу выглядит слишком настороженным, будто опасается получить нагоняй. Значит, замешан. Да и сам особняк наполнен атмосферой предвкушения. Не только эта парочка, но и все остальные явно готовятся к чему-то. — Бекхён-а, ты же не собираешься делать что-то, что я запретил? — спрашивает Чанёль, пальцами правой руки обхватывая чужой подбородок и вздёргивая лицо шатена вверх. — Ты ведь не задумал ничего? К примеру, отпраздновать Самайн? Невольная дрожь в чужом теле, и хватка становится железной. Бекхён вздрагивает и пытается отстраниться, но чужие пальцы держат крепко. Алый огонь в глазах взвивается, мечется, и Бён зажмуривается, когда слышит громкий рык. — Маленький глупый Бекхён, ты хотел обмануть меня, — обманчиво ласково шепчет Чанёль, а после хватает вскрикнувшего парня за руку и тащит за собой. Кенсу хотел было попытаться помочь, но дверь по воле хозяина дома захлопнулась перед его лицом и не желала открываться. Бекхён вырывался и шипел от боли, требовал отпустить его, но Чанёль не останавливался, пока не дотащил парня до верха одной из башен и не впихнул в пустую круглую комнату, в которой помимо незастеклённого окна не было абсолютно ничего. Пихнув парня, да с такой силой, что тот не удержался на ногах и рухнул на пол, Пак оскалил отросшие клыки и медленно облизнулся. Глаза Бекхёна расширились в ужасе, картинки жуткой смерти пролетели перед глазами, но в одно мгновение Чанёль оказался за дверью, запирая её на засов. — Подумай о своём поведении, принцесса, — прорычал он. — Моё слово в этом доме — закон.

***

Вечер вступил в свои права, укрывая лес вуалью тьмы. И лишь особняк, шпили башен которого были видны высоко над деревьями, лучился изнутри светом, разгоняющим мрак. Во всех окнах горел свет, где-то видны были тени проходящих мимо людей и призраков. Праздник был в самом разгаре, но к особняку подъезжали всё новые и новые кареты. Лакеи открывали дверцы, и на ступени дома ступали дамы в красивых карнавальных нарядах и масках, с причудливыми причёсками, украшенными перьями и драгоценными камнями, с веерами в руках, облачённых в перчатки. Следом выходили и мужчины, их спутники, облаченные в самые разные парадные костюмы и в таких же масках. Сехун, исполняя роль дворецкого, встречал каждую пару и провожал в зал, где кружились в танцах, пили изысканное вино, смеялись, разговаривали, веселились другие гости. Особняк был украшен под стать празднику. Всё пространство вокруг дороги, ведущей к дому, превратилось в кладбище. Многочисленные старые надгробия, кресты, валуны, развалившиеся скамейки, и множество свечей, которые не потухали даже под сильными порывами ветра. На искорёженных старых деревьях можно было увидеть висельников, и не только искусственных. Где-то это были «муляжи», которые готовил Лухан, с разрисованными белыми лицами и развевающимся телом-простынёй, а где-то самые настоящие висельники, уныло покачивающиеся на скрипящих ветвях. В траве можно было увидеть и тыквенные фонари, которые словно подсматривали за гостями. На крыше особняка на шпилях башен висели ведьминские остроконечные шляпы. То там, то здесь можно было увидеть шныряющих котов чёрного цвета. А может это был один и тот же кот. В окнах старого крыла, где так же горел свет, но куда гостей не пускали, можно было увидеть на миг странных существ, что изредка выглядывали в окно. И кто знает, костюм ли это или настоящий леший решил посетить праздник. В главном же зале, где проходило торжество, было изыскано-мрачно. Декоративная паутина с огромными пауками, много свечей на каминной полке и по периметру залы, на шкафах и подоконниках стоят тыквы, сверкающие оранжевыми глазницами. В углу огромный стол ломится от многообразных блюд и напитков. И, конечно же, живой оркестр. Люди и призраки смешались в одну гудящую толпу, но обитатели особняка точно знали, как отличить одного от другого. Пламя камина освещало всё вокруг, и тени, отбрасываемые людьми, плясали на стенах в диком безумном танце. У призраков нет теней, как и у прочих потусторонних тварей. А их было не мало. В толпе сновали фэйри, баггейны, гаки, гианы, фавны, кого только не было. В саду же ждали своего часа притаившиеся в зарослях вендиго, дубовики, гримы и кумо. Празднование шло полным ходом, когда часы пробили одиннадцать вечера. Всего лишь час до полуночи, но многие уже не могли себя сдерживать. Тьма и голод накинулись на особняк, подстрекая потусторонних гостей начать пир раньше времени. И как бы хозяева особняка не пытались держать всех в узде, усилия постепенно сходили на нет. — Простите, вы не видели мою дочь? — спросила красивая очаровательная дама, стреляя взглядом зелёных глаз из прорезей красной, как и платье, маски. — Такая маленькая белокурая девчушка лет пяти? — сладко пропел Лухан, наряженный в костюм вампира, и взял смутившуюся даму под локоток. — Уверен, это она только что шмыгнула в северный коридор. Позвольте помочь вам найти её? — Я буду вам благодарна, — отозвалась женщина. — Ну что вы, мне в радость будет. Улыбнувшись, из-за чего стали видные острые клыки, Лухан потянул даму за собой, вскоре скрываясь вместе с ней в одном из коридоров. Сехун, наблюдавший эту сцену с другого конца зала, лишь тяжело вздохнул. Вот и его Лу сдался. Девочку он поможет искать, как же. Малышку давно утащили фэйри, что первыми начали куролесить ещё два часа назад. — Уважаемые гости, прошу всех на задний двор. Там уже всё готово для того, чтобы последний час этого незабываемого праздника прошёл для вас волшебно, — громко оповестил всех Тао, и толпа тут же хлынула за Сюмином, который вызвался показать дорогу. Вскоре зал опустел, и даже музыканты испарились следом за гостями. Сехун тут же развалился на диване, расстёгивая пару пуговиц рубашки и глубоко вдыхая пропитанный многочисленными ароматами воздух. — Что такое, Сехун, ты не выглядишь счастливым, — пропел Тао, кружась по залу в обнимку с белоснежным скелетом под напеваемую собой же мелодию. — Или бесишься, что твоя розочка не твою кровушку пьёт? — Заткнись, Тао, не твоё дело, — огрызнулся О, одёргивая рукав пиджака в чёрно-белую полоску. — Не переживай так, он и твоей кровушки выпить сможет, — отозвался Тао, звонко хохоча и растворяясь вместе со скелетом во мраке. Насладиться тишиной Сехун не успел. Воздух задребезжал от криков, воплей, визгов, хрипов. Взгляд метнулся к часам. Стрелки показывали без двадцати минут полночь. Не удивительно, самое время ведь. Нужно было подняться и идти к остальным, чтобы всё проконтролировать, но желания не было. В голове царил вакуум, давило на виски, и Сехун с содроганием ждал того момента, когда потеряет самого себя. От поднявшегося в саду шума закипело глухое раздражение. И так каждый Самайн, насколько Сехун помнил. Сначала прекрасный бал, на котором люди веселятся, не подозревая о том, что являются главным десертом вечера. После начинаются конкурсы под открытым небом, в том числе прыжки через священные костры. Раз за разом глупые люди прыгают через них, рискуя подпалить свои одежды, но тем самым очищая души. Раз за разом потусторонние твари крутятся рядом, голодно облизывая на эти сверкающие огни внутри бренных тел. После хозяева бала избавляются от лишних ртов. Это просто. Того подтолкнуть к огню, этого подтолкнуть во тьму к ждущим там голодным гримам. Последним так вообще кого жрать — людские души или других демонов и призраков. После того, как остались самые древние и сильные, самые изворотливые и хитрые, толпа дожидается полуночи. И как только часы бьют двенадцать ударов, и тьма раскрывает объятия для своих детей, начинается сумасшествие. А потом всё вокруг меркнет, и остаётся только мрак. Сехун не знает, что происходит с двенадцатым ударом часов. Когда сознание возвращается, уже всегда утро, и О лежит в своей постели, а в доме ничего не напоминает о том, что был праздник и лилась кровь.

***

Бекхён жутко замёрз. Дыхание облачками пара рассеивалось в воздухе, зубы стучали, губы и кончики пальцев заледенели. Холодный сырой ветер врывался в окно, ероша волосы и проходясь влажным прикосновением по лицу и шее. Ёжась от каждого такого порыва, Бекхён сидел на корточках в углу своей темницы и, обхватив себя руками, думал о том, что не стоило перечить Чанёлю. Парень точно знал, что когда Пак придёт в себя, то будет чувствовать вину и стыд. Волк снова начнёт его избегать, прятаться, а при встрече неловко молчать и отводить взгляд, а после сбегать в лес. Бекхён не хотел повторения всего этого. Больше всего он хотел сейчас почувствовать крепкие горячие объятия. А потом что-то изменилось, как будто время ускорило свой бег. Иначе как объяснить, что день и ночь за несколько минут сменяли друг друга, а потом вдруг на небе повис яркий полумесяц. Тучи исчезли, тёмное небо засверкало мириадами звёзд. Поднявшись на ноги, чтобы размять затёкшие мышцы, Бекхён вдруг услышал конское ржание и тут же подошёл к окну, замирая в изумлении. Многочисленные кареты неслись к входу по дороге, пролегающей через непонятно откуда взявшееся кладбище. Бекхён видел всё смутно, было темно, но яркие огни в траве и очертания надгробных камней парень заметил. Взгляд метался по прилегающей к особняку территории, а после устремился на край виднеющегося сада. Там во тьме что-то копошилось, двигалось, иногда вспыхивали странные красные огни. Бекхён понятия не имел, что происходит, но отчего-то в душе поселился страх. Отойдя от окна, парень снова присел на корточки, обнимая себя руками и думая о том, сколько ещё протянет в таком холоде. Одет он был тепло, всё же в особняке всегда было довольно прохладно, но камни вокруг словно высасывали всё тепло из его тела. Время вновь текло медленно, лениво. Вскоре затихло ржание лошадей, и наступила тишина. Лишь где-то в глубине дома играла музыка, и Бекхён мог обрывочно различить звуки вальса. Спустя время на улице послышались смех и гомон. Бён тут же подошёл к окну и увидел вереницу гостей в ярких нарядах, направляющихся в сад. И вновь страх зашевелился внутри, когда взгляд заметил многочисленные огни, загорающиеся в зарослях кустов и деревьев. Огни эти скользили за процессией, образовывая замкнутый круг, и Бекхён отчего-то был уверен, что гости в опасности. Вот только что он мог сделать? — Что такое, Бекхён-а, не рад, что время так скоро пролетело? — раздался ехидный голос за спиной, и парень резко обернулся. Тао выглядел не как всегда. Не было капюшона и жуткого плаща. Часовщик был в белоснежной рубашке и чёрных брюках, на плечах его красовалась тёмно-фиолетовая мантия. Но больше всего Бекхёна поразил скелет. И дело не в том, что Тао любовно прижимал его к себе, а в том, что скелет этот был живой и обнимал брюнета в ответ. — Не нужно так открыто пялиться на мою прекрасную Луизу, она стесняется, — укорил Тао ошарашенного Бекхёна, и направился к двери. Что-то щёлкнуло, и порыв ветра ударил в дверь, открывая её нараспашку. Тао тут же вышел из темницы и, вновь обняв скелет, прильнувший к нему, посмотрел на Бекхёна. — Уже минула полночь. Ты ведь хотел посмотреть, как празднуют Самайн? Милости прошу на наш праздник Смерти. Через мгновение никого в коридоре уже не было. Бекхён помедлил, а после вышел в коридор и, подумав с минуту, направился к своей комнате. Нужно было переодеться во что-нибудь тёплое, а после уже идти на улицу. Задумавшись о том, почему в особняке так тихо, словно все вымерли, Бекхён не заметил лежащее на полу тело и, споткнувшись, полетел на пол. Чертыхнувшись, парень перевернулся и сел, осматривая содранные ладони. После взгляд метнулся вокруг, ища то, за что шатен зацепился. Факелы вокруг под порывом ветра вспыхнули ярче, и Бён зажал рот, не давая крику вырваться из горла. На полу лежала дама в красном платье и такой же маске. Невидящий взгляд зелёных глаз был устремлён в никуда, а вся шея была залита кровью. Дрожащими пальцами Бекхён коснулся руки дамы и тут же дёрнулся назад. Холодная как лёд. Выплеск адреналина в кровь заставил подняться и побежать в сторону лестницы. Спешно спустившись в холл, Бекхён забежал в коридор и, спустившись по лестнице, ворвался в кухню. — Минсок! — испуганно позвал парень, осматриваясь. — Что такое, моя радость? Проголодался? — оскалился Ким, стоя за дальним столом с тесаком в руке. С лезвия на и без того залитый багряной жидкостью фартук капала кровь. Глаза Минсока светились в полутьме, искривлённый в усмешке рот являл взору ряд острых зубов. Медленно облизнувшись, Минсок перевёл взгляд с побелевшего как полотно Бекхёна на труп мужчины на столе. Рука с острыми когтями впилась в грудную клетку, проламывая кости и вырывая сердце. Осклизлый орган был осмотрен со всех сторон, и Бён почувствовал, что его сейчас вырвет, потому что Минсок довольно кивнул и начал пожирать кусок человеческой плоти. На трясущихся ногах Бекхён попятился спиной назад в коридор, а после со всех ног помчался наверх. — Вы посмотрите, кто у нас здесь. Такой сладкий графинчик с кровью на ножках, — раздался голос из ниоткуда, и в паре метров перед Бекхёном вдруг появился Лухан. — И куда это мы так спешим? — Лухан, что здесь происходит? Я нашёл девушку, мёртвую, а Сюмин там внизу… — сбивчиво начал было Бекхён, и тут же вскрикнул, когда Хань исчез, а после появился за его спиной, крепко обхватывая руками поперёк груди. — Тише-тише, не нужно так нервничать, — прошептал Лу, скользнув кончиком носа по чужой шее и судорожно втягивая воздух. — Как же вкусно ты пахнешь, Бекхён-а. Ты ведь не против, если я попробую тебя? Я совсем чуть-чуть, тебе не будет больно, обещаю. — Лухан, отойди от него, — раздался свирепый голос с лестницы, и Хань, надув губы, отступил, смотря на спускающегося по ступеням Сехуна. — Милый, но я ведь совсем чуть-чуть, — проскулил вампир, кидая на отступающего к двери Бекхёна голодные взгляды. — Ты уже девятнадцать раз «совсем чуть-чуть», — отозвался О, и его глаза вспыхнули золотом. — Не смей. Хань тут же сжался под пронизывающим взглядом, а Бекхён воспользовался заминкой и выскочил за дверь. Вокруг было темно и тихо, лишь из сада виднелись всполохи пламени горящих костров. Забыв обо всех своих страхах Бён тут же помчался туда, желая сократить дорогу до родового склепа семьи Пак. Отчего-то казалось, что там сейчас самое безопасное место. Пробежав по узкой дорожке до арки, Бекхён замер, осматриваясь. Вокруг чужие тела, какие-то разорваны, какие-то обглоданы, и посреди этого «побоища» рыщут странные чёрные твари с красными глазами. Замерев, парень даже дышать перестал, надеясь, что его не заметят. Но когда чьи-то ледяные пальцы опустились на рот, зажимая его, Бекхён сдавлено вскрикнул, и резко развернулся. Звери вокруг тут же вскинули свои морды, громко рыча. — Ты ведь не хочешь, чтобы гримы тебя сожрали? Пошли, я выведу тебя к пруду окольными путями. Эти твари боятся воды. Не дожидаясь ответа, цепкие синюшные пальцы вцепились в руку Бекхёна и потащили за собой. В свете пламени костров Бекхён разглядел фигуру, что настойчиво вела его за собой. Это была определённо женщина, что ясно по голосу, одетая в чёрное пышное платье и скрывающая лицо за вуалью. Вскоре далеко за спиной остался сад, и парень понял, что ведут его не к тому пруду, о каком он думал. Попытка вырвать руку ни к чему хорошему не привела, лишь чужая хватка усилилась, принося боль. Вскоре женщина замерла, отпуская чужую руку и отходя в сторону. Бекхён широко распахнутыми глазами уставился на водную гладь. Может когда-то здесь и был пруд или озеро, но сейчас всё вокруг напоминало грязное болото. Дама замерла в паре метров от Бекхёна и обернулась. — Ну вот, здесь тебя никто искать не будет, — довольно произнесла она, поднимая вуаль и заставляя Бекхёна отшатнуться. — Что такое, испугался? Бекхён попятился, отходя назад, пока не упёрся спиной в ствол дерева. Молодая девушка, что было видно по останкам лица, зло рассмеялась. — Да уж, теперь я не такая красавица, как прежде. Знаешь, Бекхён, я так долго ждала этой ночи, чтобы обрести плоть и добраться до тебя. Когда-то я работала в этом особняке, была служанкой. А ещё полной дурой, ведь купилась на лесть молодого хозяина, на его красивые слова. А он всего-то хотел залезть мне под юбку. А я уши развесила, верила, что он на мне женится. Как в сказках бывает. Через какое-то время я узнала, что беременна, сказала ему, а в ответ лишь презрение и «с чего ты взяла, что он мой, ты же девка дворовая, с кем только не спала». Было обидно, было больно, ведь он был первым и единственным в моей жизни. А я с горя пошла да утопилась в этом самом пруду. Тогда это был пруд, вот только сейчас никому и дела нет до этого болота. После много чего произошло, и Чанёль обратился зверем. Ты представить себе не можешь, как же я радовалась, что этот мерзавец получил по заслугам. И вдруг появляешься ты, и благо небес сходит на это проклятое место. И не просто всё встаёт на свои места, а всё меняется, да ещё и в лучшую сторону. Кто бы мог подумать, что Чанёль сдержится и не убьёт тебя. Мало того, так он тебя холит и лелеет, любит и оберегает. На каких таких радостях, что в тебе особенного? Под конец девица уже визжала, тыча бледным пальцем в сторону Бекхёна. А тот, натерпевшись страха, вдруг осмелел и выпрямился, шагнув к разъярённой утопленнице. — Я его люблю в отличие от тебя. Думай что хочешь, но ты действительно всего лишь дворовая девка, которая размечталась о том, что молодой хозяин полюбит её. Ты утопилась не от несчастной любви, а потому что такую потаскуху любая хозяйка велела бы выпороть и выгнать из дома. Тебе было плевать и на ребёнка, которого ты не любила, и на Чанёля. Ты просто хотела попасть «из грязи в князи». Говоришь, он был первым и единственным? А вот Сюмин мне рассказывал про служанку, которая спала со всеми, а после на хозяина замахнулась, да не вышло ничего, она и сбежала. Уж не про тебя ли та история? А теперь ты неприкаянной душой слоняешься по этому лесу, потому что сама на себя руки наложила, так ещё и ребёнка невинного убила. Ты даже с особняком не связана, потому что не часть его. Чёрное платье как у вдовы или символ брошенной невесты — не тот образ, который тебе подходит. Уж лучше бы голой ходила, это отразило бы твою сущность. Продажная девка! Утопленница взвыла зверем и бросилась к парню. Тот резко дёрнулся в сторону, но ноги тут же увязли в болотной грязи, мешая бежать. Вот только призраку до грязи нет дела. Вцепившись в плечи парня, разозлённая девушка с нечеловеческой силой потащила того к болоту. Бекхён уже с жизнью распрощался, как вдруг рядом метнулась тень. Девицу схватило какое-то странное существо и, приподняв, швырнуло в болотную воду. Призрак утопленницы тут же завизжал, забарахтался, да только складки платья намокли, мешая двигаться и грузом утягивая на дно, да болотная жижа облепила со всех сторон клейкой массой, не давая вырваться. Бекхён в ужасе смотрел то на визжащую девушку, то на лохматое существо. То какое-то время не двигалось, а после заскочило на ствол дерева, к которому недавно жался Бекхён, вскарабкалось вверх и исчезло. В это же время затихли и вопли утопленницы, что скрылась в болоте. Поднявшись, Бён выполз из зыбучей грязи и плюхнулся на землю, прислоняя спиной к дереву и тяжело дыша. — Может быть, поэтому Чанёль и не хотел, чтобы я присутствовал на этом «празднике»? Может он знал, что все вокруг сойдут с ума, и каждый попытается меня убить? — прошептал Бекхён в тишину, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. — Ну отчего же все? Леший вот только что спас тебе жизнь, а ведь мог и придушить, — раздался ехидный голос в стороне. Чанёль выглядел жутко. И пусть облик сохранялся человеческий, но глаза горели огнём, длинные когти явственно выделялись на фоне узких человеческих пальцев, а уши торчком стояли на голове, ловя каждый шорох. Длинный чёрный хвост хлестал мужчину по ногам, а широкая усмешка не скрывала клыков. При взгляде на любимого Бекхён почувствовал холод, расползающийся внутри. В памяти всплыли картины прошлого, когда во время красной луны Чанёль пытался убить его, гонял по лесу, забавлялся, будто Бекхён — его жертва. Хотя так оно ведь и было в действительности. — Да и Сехун не позволил Ханю выпить тебя досуха. Да что там, он вообще не позволил тебя коснуться. А Минсок? Он ведь не кинулся на тебя с ножом, хотя мог бы. Ты так одуряющее вкусно пахнешь. Твоя чистая душа, твоя горячая кровь, твоя мягкая тёплая кожа, запах твоих эмоций, твоего страха. Всё это создаёт пенящийся коктейль, но я буду единственным, кто испробует его. Ты ведь позволишь мне, не так ли? Бекхён торопливо поднимается, когда Чанёль приближается к нему, облизываясь. Прижавшись спиной к дереву, Бён судорожно осматривается. Вокруг ни души, только в стороне особняка мрак мягко колышется, отступающий под напором яркого пламени постепенно затухающих костров. Где-то вдали слышится вой, рычание, и Бекхён боится, что злобные твари учуют его и бросятся по следу. Почему-то дикий, выпустивший волка на волю Чанёль не пугает так сильно. Потому ли это, что Бекхён всё ещё глупо верит, что тот не причинит ему вреда? Или это смирение, осознание, что вот он, конец? — Сладости или шалости, Бекхённи? — лукаво спрашивает Чанёль и жестом фокусника выхватывает из кармана небольшое яблоко, покрытое тонкой корочкой застывшей карамели. — Сладости? — неуверенно отвечает Бекхён и еле успевает поймать брошенное ему лакомство. — Тогда попробуй, Бекхён-а, и скажи, нравится ли тебе? — прошептал волк, подходя ближе, а после и вовсе опираясь руками по обе стороны от головы Бекхёна. Бекхён не уверен, что яблоко не отравлено, не уверен, что Чанёль не выкинет какую-нибудь гадость, но выбора нет. Красные глаза смотрят пристально, гипнотизируют, зрачки хищника медленно, но верно оттесняют радужку к краю, а юркий язык всё чаще облизывает пересохшие губы. Бекхён интуитивно чувствует, что времени у него осталось мало, а потому подносит яблоко к губам и, вдохнув сладкий карамельный запах, смело вгрызается в предложенное угощение. И всё бы хорошо, но кровь течёт по губам, а негромкий, но полный боли вскрик ещё долго эхом носится по лесу. Яблоко выпадает из ладони, метнувшейся к губам, а волк громко смеётся. — Говорят, в яблоках много железа, и оно полезно для организма, — с умным видом тянет Чанёль и улыбается. Бекхён смотрит на надкушенное яблоко, из которого торчит острый кончик лезвия, что и пропорол ему язык и десну с внутренней стороны. Не сильно, но болезненно, и кровь всё течёт тонкой струйкой по губам. — А в крови железа ещё больше. Поделись со мной, Бекхён-а, — шепчет Пак и впивается в чужие губы поцелуем. Хотя можно ли назвать это поцелуем? Чанёль рычит как дикий зверь, больно кусает, царапает клыками, разрывая нежную плоть и тут же слизывая новые капли крови. Бекхён пробует вырваться, пробует оттолкнуть, но ничего не получается, силы не равны. Мысли путаным клубком катаются в голове, не давая здраво мыслить, боль затмевает сознание, когда чужие руки крепко хватают за пояс, удерживая на месте, а острые когти пропарывают одежду, раня кожу. Единственная здравая мысль — бежать, спрятаться, укрыться, и Бекхён больно кусает Чанёля за проворный язык. Тот злобно рычит, отстраняется на мгновение, хватка становится сильнее, но Бекхён смотрит в чужие глаза и старается не замечать боли. — Сладости или шалости, Чанёль? — дрожащий негромкий голос, но волк тут же приподнимает уши вверх и довольно скалится. — Главная сладость уже в моих руках. Шалости? — усмехается он и широким мазком языка слизывает с подбородка трясущегося Бекхёна кровь. — Тогда ты считаешь до ста, а я убегаю. Если ты меня поймаешь, я разрешу тебе… Я… Я не буду противиться, что бы ты не решил со мной сделать, — выдыхает Бекхён, понимая, что его согласие в данный момент волку и не нужно. — Бекхённи хочет поиграть? Хорошо, — кивает Чанёль и отходит в сторону, закрывая глаза. — Один, два… Бекхён всё ещё не верит своему счастью, когда срывается на бег. Это его шанс на спасение, единственный шанс, и если он не успеет добраться до склепа, всё будет кончено. Почему до склепа? Чёрт его знает. Бекхён просто чувствует, что там будет в безопасности. — Двадцать! — громкий рык где-то за спиной, и Бекхён спотыкается и падает, тут же поднимается и несётся вперёд, игнорируя саднящие содранные второй раз за ночь ладони и ноющую коленку, что повстречалась с камнем. Вскоре впереди появляется белое здание склепа, и как только Бекхён добегает до тяжёлых дверей, в глубине леса слышится громкий вой. К нему присоединяется другой вой, и ещё один, и ещё. Бекхён понятия не имеет, волки это, Чанёль или другие твари, что собрались сегодня в хозяйском саду, но времени думать нет. Закрыв за собой двери, Бекхён осмотрел раскрошенную плиту, что некогда скрывала тайный ход, и спешно залез на постамент, прыгая на ступени и спускаясь вниз. Пару раз чуть не упав в темноте, Бекхён пробрался вглубь склепа и сполз по стене на пол рядом с входом. Вокруг было так темно и тихо, в воздухе витал запах пыли и сырости. Замерев и стараясь даже не дышать, Бекхён ждал, когда же его найдут. Вот только время шло, а Чанёль так и не появился. Коря себя за мягкотелость, Бён понял, что переживает из-за того, что волка нет так долго.  — А если с ним что-то случилось? А если другие волки напали на него? А если он повстречал тех тварей, и они разорвали его на куски? — начинал постепенно паниковать Бекхён, не замечая, что шепчет себе под нос. — А если он ранен? — С ним всё в порядке, — раздался негромкий спокойный голос, и Бекхён почувствовал, как кровь леденеет в жилах. — Кто здесь? — прошептал парень, понимая, что от страха губы не желают размыкаться, а язык еле ворочается. — В прошлый раз ты и твой друг оставили здесь свечи и спички. Думаю, при свете тебе будет комфортнее, — всё так же сдержано и спокойно произнёс голос. Определив для себя, что женщина, а голос был женским, явно спокойна и немедленно убивать его или мучить не собирается, Бекхён на ощупь нашёл каменный выступ и начал двигаться по кругу, шаря вокруг руками. Вскоре пальцы коснулись маслянистой свечи и отсыревшего коробка спичек. Но на удивление сами спички всё же загорелись, позволяя зажечь фетиль. Мрак тут же отступил, и Бекхён спешно обернулся. Женщина перед ним была призраком, что стало ясно по полупрозрачному телу. Длинные волосы, забранные в высокую причёску, водопадом струились по плечам, богатое платье, изящный стан и красивое, хотя и безразличное лицо. Бекхён сразу узнал её. — Вы — мать Чанёля? — спросил с лёгкой неуверенностью Бекхён. — Я видел ваш портрет в библиотеке... Это же вы? — Да, я его мать. Не стоит так волноваться. Я же сказала, здесь ты в безопасности, — прошептала женщина, присаживаясь рядом с Бекхёном, и тот почувствовал, как пахнуло на него холодом. — В прошлый раз Чанёль меня и здесь достал, — робко возражает Бекхён, и женщина кивает, чуть пожимая плечами. — Потому что я была слаба и не могла воспрепятствовать его приходу. Повисает тишина. Бекхён не знает, нужно ли что-то говорить, но вопросы переполняют его. Вот только один взгляд на застывшее, будто из белого мрамора лицо, и слова застревают в горле. Бекхёну кажется неприличным расспрашивать мёртвую женщину о тех временах, когда она была молода и полна сил. Время медленно течёт, молчание всё такое же гнетущее, свечи неторопливо растекаются воском по камню и вскоре гаснут. Вновь темнота, и лишь негромкое шуршание ткани старинного платья рядом с собой напоминает Бекхёну, что в этом помещении он не один. — За тобой пришли. Часовщик. Он поможет тебе добраться до дома, — спустя долгие минуты молчания шепчет женщина, и Бекхён вздрагивает от неожиданности. — Я хочу попросить тебя. Отдай это Чанёлю. Передай моему сыну, что я всё ещё очень люблю его. В руки Бекхёна вкладывают что-то маленькое и твёрдое, холодное, а после становится чуточку теплее, и парень понимает, что призрак исчез. В коридоре слышатся шаги, эхо гулом разносится по небольшой комнатке. Вскоре свет чужой свечи разгоняет темноту. Тао опять укутался в свой чёрный плащ, сотканный из мрака, и капюшон скрывает его лицо, но глаза явственно мерцают в полумраке. — Надо же, ты всё-таки смог добраться сюда, — с плохо скрываемым удивлением протянул Тао и внимательно осмотрел молчащего, явно чем-то взволнованного Бекхёна. — В любом случае, нам пора домой. Праздник закончился, гости разъехались по домам. В замок возвращаются в молчании. Тао будто и не торопился никуда, шёл медленно и с интересом осматривался вокруг, будто видя что-то, чего не видел Бекхён. Но тому не до странного поведения часовщика. В голове крутятся слова матери Чанёля, а ладонь крепко сжимает небольшой перстень. Парень смог рассмотреть его мельком, пока шёл за Тао к выходу из склепа. Небольшое кольцо из серебра с красным камнем. Почти такого же цвета были глаза Чанёля, когда волк в нём вырывался наружу. — Ну наконец-то мы пришли, — нарушает тишину Тао, и Бекхён вскидывает голову. Перед ними кованая ограда и калитка, ведущая в сад. Парень ёжится, когда понимает, что ему придётся идти через заросли корявых голых деревьев, через лужайку, где давно догорели костры, а всё вокруг усеяно мёртвыми телами и залито кровью. Тело пробивает дрожь, ноги становятся ватными. Бекхён смотрит на Тао, на его наглую ухмылку и вспоминает дикий оскал чёрных тварей с горящими голодом глазами. По позвоночнику липкой рукой проводит страх. — Спасибо, что проводил, — хрипит Бекхён, думая о том, может ли Тао намеренно толкать его в пасть потустороннему зверью. — Да не за что, — хмыкает часовщик и поднимает на руки появившегося из кустов кота. — Тебе сейчас лучше всего умыться и лечь спать. Это была долгая ночь. Бекхён лишь кивает, открывает скрипнувшую калитку и делает шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё. Этой ночью он натерпелся страху, больше бояться нет сил.

***

Первое утро ноября на удивление солнечное и ясное. Первое, что видит Бекхён, открыв глаза, это голубое небо и дорожки на стене от солнечных лучей. За дверью, закрытой на замок изнутри, слышен гомон, служанки давно поднялись и принялись за работу. Приподнявшись на локтях, Бекхён осматривает комнату. Ничего необычного, как всегда порядок, если не считать сброшенной у двери в ванную грязной сырой одежды, в которой парень всю ночь мотался по лесу. Взгляд падает на поблёскивающее кольцо, выкатившееся из кармана тёплой меховой жилетки, а после скользит по разодранным ладоням. Болят. Не сон. Перед тем как лечь спать Бекхён долго отлёживался в горячей воде, стараясь не думать о том, что увидел по пути в свою комнату. А увидел он достаточно для того, чтобы желудок взбунтовался, и к горлу подкатила тошнота. Заперевшись в своей комнате парень мечтал лишь о том, чтобы в его маленькой хлипкой крепости до него не добрались. Но Тао видимо не лукавил, когда сказал, что праздник кончился. Из живых существ Бекхёну не попался никто на пути. Зато лужи крови, огрызки тканей, разбросанные вещи, разбитые вазы, трупы людей и животных были везде. — Бекхён-а, вставай! Хватит спать! — громкий голос за дверью, ручка начинает поворачиваться, и Бекхён чувствует, как сердце рвётся из груди в попытке сбежать. — Что такое? Почему у тебя заперто? Бекхён, открой! Голос Лухана звучит взволнованно, ручка двери ещё несколько раз дёргается, а после слышится громкий частый стук. Бекхён молчит, смотрит испуганно, а в голове сладкий шёпот «… вкусно пахнешь, Бекхён-а. Ты ведь не против, если я попробую тебя? Тебе не будет больно, обещаю». Видимо вспомнив о своей натуре, Лухан через мгновение спокойно проходит сквозь дверь, замирая на пороге. Его неподдельно взволнованный взгляд окидывает пространство пристальным взглядом, а после парень подходит к кровати, упирая руки в бока, и недовольно смотрит на Бекхёна. — Ты почему заперся и не отвечаешь? Я же волновался! — укоряет он друга, и Бекхён чувствует, как совесть аккуратно укусила за бок. — Прости, я только проснулся. А заперся… Не помню, зачем, — неловко выворачивается шатен и понимает, что ему не верят. — Ты всегда был немного странным, — спустя полминуты молчания выдаёт Лухан и тут же солнечно, так привычно тепло и нежно улыбается. — Умывайся и спускайся завтракать, мы только тебя ждём. Садовник ещё раз окидывает Бекхёна тяжёлым взглядом и выходит сквозь дверь. Бён лишь тихо выдыхает и идёт умываться, попутно думая о том, что ему сказать, как вести себя теперь с другими. Кухня… Перед глазами Минсок, сжирающий чужое сердце, который в следующий момент становится привычным собой и предлагает попробовать пирожки с мясом. Жуткая мысль на счёт происхождения начинки мелькает в голове и тут же исчезает. Не может такого быть. — Они не помнят. Бекхён не вздрагивает лишь потому, что его лимит уже исчерпан за ночь, а потому спокойно оборачивается к Тао, сидящему на кровати, и продолжает застёгивать чистую рубашку. — Ничего не помнят, — уточняет часовщик, скидывая с головы капюшон. У него тени под глазами словно от месячного недосыпа, кожа напоминает сухой пожелтевший пергамент, а в глазах больше нет шальной искры. Тао выглядит изрядно потрёпанным, и даже его пальцы излишне резко, нервно поглаживают кота, который негромко шипит, лишая пары волосков в загривке. — Чанёль был неправ с самого начала. Неважно, отмечаем мы Самайн или нет, от этого наступление этой ночи не прекратится. Полночь наступает, и все мы теряем рассудок. Устроить пир, привести другие души, отвлечь внимание от тебя — вот верное решение. Я вполне могу себе представить, как все обитатели этого дома окружают тебя, загоняют в угол, желая утолить пожирающий изнутри голод с помощью хотя бы клочка твоей души. Поэтому я организовал этот карнавал. За тобой должок, Бекхён, — устало выдыхает часовщик и поднимается. — Но почему они ничего не помнят? — спрашивает Бекхён, ловя чужие холодные пальцы и чуть сжимая, показывая этим жестом, что благодарен, хотя мотивы Тао скрыты под семью замками. — Потому что я каждый раз отбираю у них эти воспоминания. Чтобы они могли идти вперёд и не корить себя за то, что по сути своей являются монстрами куда более жуткими, чем гримы или кумо. Поэтому они не знают, поэтому каждый раз предвкушают… Помню только я, чтобы не повторять ошибки прошлого, помнит Чанёль, потому что всё здесь вращается вокруг него, и я не могу скрыть от него правду. И ты помнишь, потому что неподвластен мне. И потому что я хочу, чтобы ты знал правду и был готов в следующий раз. Тао растворяется в воздухе, и Бекхён ёжится, чувствуя, как в руке вместо чужих пальцев ощущается влажный холод. Взъерошив волосы, парень подбирает кольцо и надевает его на указательный палец, чтобы не потерять. Отперев замок, Бён выходит в коридор и направляется на кухню. — … и мне ещё варенья! — А я хочу пирог. Минсок-а, отрежь ещё кусочек? — Хань, убери руки от конфет, ты и так много съел. — Я тебе не ребёнок, свою норму знаю! — Вы такие шумные! — А кто-нибудь кормил Бафа? — Я кормил, и мне полагается за это конфета! В душе становится неимоверно тепло, когда Бекхён слышит родные голоса, наполненные жизнью, весельем, беззаботностью. Замерев на пороге, парень рассматривает тех, кто когда-то ждал его смерти, тех, кто теперь стали его друзьями, его семьёй. Серьёзный Сехун, что-то пишущий в ежедневнике и ловящий руки Лухана, ползущие к тарелке с карамелью, Чондэ в своей причудливой мантии, ластящийся к Сюмину, Кенсу, спокойно пьющий чай и не реагирующий на Чонина, который что-то рассказывает ему, активно жестикулируя и постоянно задевая Исина, который смотрит на пламя в печи и гладит Бафа по холке. Сухо сидит рядом с ним и с аппетитом уминает овсянку. — О, Бекхён-а! Садись скорее за стол, пирожки с яблоками и корицей только тебя и ждут, — улыбается Сюмин, тут же наливая в большую глиняную чашку горячий чай и ставя её рядом с тарелкой, на которой горкой лежат пирожки. — Доброе утро, — здоровается Бекхён, улыбаясь всем и гладя подбежавшего пса по ушам. Именно сейчас Бекхёну как никогда кажется, что ночью ему просто приснился кошмар. Дом как всегда вымыт, блестит и сверкает, пышет богатством и роскошью, а его семья всё такая же шумная, весёлая, добрая, цельная. Бекхён садится за стол и тайком от Сехуна передаёт конфету Лухану, отчего тот начинает светиться изнутри и крепко обнимает его, тут же начиная что-то рассказывать про новый сорт роз, о котором вычитал в научном журнале. В душе спокойно и тихо. Всё так, как должно быть.

***

Когда Чанёль наконец-то появляется в доме, Бекхён почти отчаялся ждать его. Ещё никогда Пак не пропадал так надолго, и Бён чуть локти себе изгрыз от беспокойства. Он просыпается посреди ночи и точно знает, Чанёль только что вошёл в дом. Будто сам особняк хотел успокоить Бекхёна и дать понять, что вот он, хозяин, живой и невредимый. Но парню мало этого знания, а потому он спешно спрыгивает с кровати и выбегает из комнаты. Пол под ногами холодный, ковры нисколько не согревают босые ноги, но кому какое дело сейчас до удобств. Пробежав по коридору и чуть не полетев с лестницы, Бекхён приподнимает полы сорочки, словно дама — юбку платья, и несётся по ступеням вверх, даже согреваясь от бега. Интуиция, шестое чувство, что бы там ни было, но оно не обмануло. Бекхён врывается в хозяйские покои и не может сдержать широкой улыбки, когда Чанёль разворачивается к двери с изумлённым выражением лица. — Ты наконец-то вернулся, — прерывисто шепчет Бекхён, подходя к застывшему Паку и крепко обнимая. — Я волновался, тебя не было так долго. Чанёль подхватывает парня на руки и несёт к кровати. Бекхён смущается, когда его опускают на мягкую перину и укутывают в тёплое одеяло. Чанёль садится на корточки и начинает растирать его заледеневшие ноги с лёгкой улыбкой на лице. Повисает тишина, нарушаемая лишь сбитым от бега дыханием Бекхёна. Но вскоре и оно успокаивается, хотя сердце всё так же взволнованно, быстро бьётся в груди. Только это не от бега, и на губах расцветает улыбка. — Чанёль, — негромко зовёт Бекхён и тут же тянет поднявшего голову Пака к себе, заставляя лечь рядом. — Я очень люблю тебя. Не исчезай больше, хорошо? — Мне нужно было прийти в себя, — отзывается тот и крепко прижимает к себе Бекхёна. — Порезы всё ещё не затянулись? — Затянулись, — отзывается Бекхён и понимает, что это действительно так, ведь губы, язык и дёсны больше не ноют. — Ну, мы же уже выяснили, что твоя слюна каким-то образом лечит мои раны. Чанёль ничего не отвечает, лишь прижимает к себе ещё сильнее и начинает перебирать мягкие волосы своего любимого. Так продолжается до тех пор, пока взгляд не цепляется за руку Бекхёна, лежащую у него на груди. Замерев и даже перестав дышать на мгновение, Чанёль смотрит на кольцо, украшающее палец Бекхёна. Это кольцо Чанёлю хорошо знакомо. Он сам его заказал, чтобы подарить матери на день рождения. И факт того, что это кольцо сейчас у Бекхёна, пугает, настораживает и почему-то злит. — Откуда у тебя это кольцо? Бекхён уже задремал, поэтому не сразу понимает, о чём речь, а после вдруг резко садится, стряхивая лапы Морфея с плеч, и стаскивает кольцо с пальца, суетливо протягивая его Чанёлю. — Я и забыл совсем! Чанёль, я же… Прошлой ночью я сбежал от теб… От волка внутри тебя в склеп, и там… Чанёль, я видел её! Я видел твою мать, и она сказала передать тебе, что несмотря ни на что всё ещё очень сильно тебя любит. Она просила это кольцо тебе отдать и передать её слова. Чанёль не шевелится даже спустя несколько минут, и протянутая рука начинает ныть от напряжения, кольцо словно начинает больше весить, и Бекхён всё же вкладывает кольцо в руку Чанёля. — У тебя руки совсем замёрзли, — потеряно шепчет парень, сжимая чужую руку своими двумя и слегка растирая. Это странно, у Чанёля всегда была слегка повышенная температура тела из-за волчьей натуры, и отчего-то Бекхён сильно пугается, чувствуя под руками еле тёплую кожу. А ещё его пугает молчание Чанёля. Тот смотрит словно сквозь него и зрачки, несмотря на полумрак, узкие-узкие, две маленькие чёрные точки. — Чанёль? — негромко шепчет Бекхён, и тот встряхивается всем телом, откидывает кольцо в сторону и тянет Бекхёна на себя. — Всё хорошо. Давай спать? Ночь выдалась тяжёлой. А руки… Ничего, согреюсь, ведь ты рядом. И Бекхён бы поспорил, потому что чувствует чужое волнение, напряжение, но решает отложить разговор на утро. Он засыпает вскоре и уже не чувствует, как Чанёль расслабляется, как свободно выдыхает и притягивает его ещё теснее к себе, возвращая кольцо на указательный палец его правой руки. Бекхён не знает, но именно мать Чанёль винил в том, что стал чудовищем, даже думал, что это она прокляла его. И горькие злоба и обида на родительницу долгие столетия держали его душу под гнётом. Со временем простое предположение, навязчивая идея отчего-то стали казаться правдой, и Чанёль считал, что так оно и было. Ведь в тот день, когда он решил провести злополучный ритуал, призрак матери явился ему, она укоряла его за то, кем он стал, по какой дорожке пошёл, а после этот взрыв, и дым, и крики вокруг. И он, зверь, разрывает всех, кто попадается на пути, в клочья. «Просила передать, что всё ещё любит тебя. Несмотря ни на что». Эти слова неожиданно сильно согревают изнутри. Его мать здесь не при чём, его мать любит его. Его мать простила ему все совершённые им грехи. Волк внутри сворачивается в клубок и впадает в глубокий сон. Чанёлю кажется, что ещё чуть-чуть, и он совсем перестанет чувствовать зверя. Прохладный воздух врывается в лёгкие, дышится очень легко. Воздух впервые за сотни лет пахнет свежестью, а не пронизан тяжёлыми металлическими нотами крови. Засыпая, Чанёль наконец-то искренне верит, что всё будет хорошо.

|End|