Строки о любви

Когда солнце только зашло за горизонт, после тяжелого рабочего дня, мирные жители, все до единого, разошлись по домам, город словно поглотила абсолютная темнота с соответственной, как говорится, «мертвой» тишиной. И эту тишину лишь в комнате, прерывают звуки скрипа кровати и барахтанья в постели. Хань до сих пор не смог уснуть, его терзает бессонница, как только он закрывает глаза, так тут же проскакивает образ Инсона: этого гадкого, избалованного сына знати! Ах да, Хань так и не рассказал отцу про встречу в лесу и решил, что заберет этот секрет с собой в могилу, дабы лишний раз не заставлять нервничать Ынхёка. Вдруг, Лухан слышит посторонний шум снизу, сердитый голос отца, а потом странный звук.  — Грабители! — ойкнул он, быстро одевшись и взяв единственную ценность — кулон, являвшийся единственной драгоценностью, которая осталась от папы — омеги. В голове омеги невольно проскальзывала мысль: «зачем грабителям грабить нас, ведь мы настолько бедны, что взять у нас нечего, собственно исключая только кулон. Возможно, они прослушали о нем.» Шум в кабинете отца спугнул Ханя и тот, взяв первое, что под руку попалось в качестве предмета самозащиты, притаился в тени. Вскоре были слышны шаги, но лестница, явно не была рассчитана на вес данного человека, от своего долголетия начала скрипеть. Хань вздрогнул, услышав перешептывания за дубовой дверью его комнаты и прижимаясь еще тесней к стене (скорее всего в самых заведных мыслях пытался силиться со стеной, но знал, что это невозможно), даже лишний раз не дыша, притаился. Дверь на медных петлях стала медленно открываться и, когда Хань различил очертания головы незнакомца, со всей силой треснул медной бутылью по ней. Инсон, отключаясь, рухнул к ногам Ханя. При виде этого дворянина в доме, его охватил ужас. Это было не было ограблением, а где отец? Снова послышались шаги на скрипящей лестнице, и омега пришел в себя. В отчаянии оглянувшись, он понял, что единственный путь к спасению — это выпрыгнуть через окно. Хоть и оно находилось, приблизительно, 18 футов над землей, мысли о том, что надо выжить, пересилили его, поэтому Лу перелез подоконник и выпрыгнул. Неудачно приземлившись, он прислонился к стене и очень долгую, по его мнению, минуту, лежал, не в состоянии перевести дух. Однако у него абсолютно не было времени на то, чтобы валяться здесь, пытаясь прийти в себя. Чувствуя жуткую боль в боку и в правой ноге, он, прихрамывая, шел туда, где были настежь распахнуты ставни. С отцом еще теплилась свеча в опрокинутом подсвечнике, и Лухан ясно разглядел то, что его повергло в истерику: отделенную голову отца от тела. Повсюду растеклась лужа крови. Ошеломленный, будто лишившиеся каких-либо чувств, он отпрянул от окна и захромал подальше от дома. Он не чувствовал, как холод покалывал его руки, проникал сквозь грубую шерстяную ткань манжетки, вызывая табун мурашек по коже. Теперь ему было не до Инсона, его друзей и того, что собирался с ним сделать или что он мог бы забрать из дома, потому что он уже отнял у него самое сокровенное или же главное — отца, единственного человека, который любил его не за то, что он талантливый музыкант, а просто потому, что любил своего единственного родного чада, и который теперь уж был мертв. Чего уже больше? Что еще они могли отнять у него? Он шел, не разбирая дороги, с роем мыслей, пока от истощения не упал на колени на ступени церкви. — Эй, Хань! Дорогой, подойди ко мне! — священник окликнул его громким шепотом, дабы не привлекать внимания взволнованного народа, но Хань его по-прежнему не слышал. Старец понял, что надо быстрее действовать, ибо они находятся не в том положении, чтобы медлить, он встрехнул за плечи Ханя и молча понял его, из-за чего тот быстро пришел в себя. — Лухан, ты должен немедленно покинуть город! — Но мой отец, — прошептал он. — Знаю, мы все видели его тело в огне. Не терзай себя, ведь он был уже мертв, когда начался пожар, и я не только буду молиться за упокоение его души, но и отслужу за это. А теперь мы должны позаботиться о тебе, — но тут он заметил, что Лу почти не слушает его, и шлепнул несколко раз по щекам, дабы привести в себя юношу: — Лухань! Ты должен выслушать меня! Как только глаза его стали осмысленнее, он сказал, что ее хотят схватить. — За тебя, мертвого или живого, обещана награда. — Награда? — едва прошептал он. — И столько же я стою? — Лу, ты чем-то так сильно разгневал графа, раз тот выдвинул такое щедрое вознаграждение, которое еще я не успел огласить, но поверь, этого достаточно, чтобы не все заступились тебя. — Ну и пусть! Я невиновен, и король… Священник, который тем временем укутывал ее в толстый и длинный плащ, рассмеялся: — Да плевать они хотели. Тебя непременно признают виновным, и самое лучшее, на что ты можешь надеяться — это виселица. А теперь беги и подожди меня на опушке леса. ближе к полудню я приду за тобой и, надеюсь, у меня будет подходящий план. Иди, Хань, и поскорее. Постарайся лишний раз не попадаться никому на глаза. Я обязательно приду вечером и принесу твои инструменты и еще немного пищи. Надеюсь, мы найдем способ, как тебе заработать на пропитание. Прежде чем Лу успел что-либо сказать в ответ, он оказался за дверью, на плече у него висела сумка с едой, а руками он придерживал длинный плащ. Он поспешно направился к воротам, даже не пытаясь прятаться, однако горожане все еще оставались возле руин его дома, и Лухана никто не заметил, или же ему так только казалось. Оказавшись в лесу, он сел в изнеможении, охваченный горем и не в состоянии осознать того, что произошло за последние несколько часов. Долго образ погибшего отца неподвижно стоял перед его мысленным взором. Он вспоминал, как они жили и как он заботился о нем. Наконец, после ночи молитв и страшного рассвета, Лухан начала наразрв плакать, пока темнота не захватила его взор. Он проснулся, когда все тело ломило и нога, после прыжка из окна, особенно болела. Пытаясь издавать поменьше шума, Лу выглянул из-под плаща — и тут же увидел сидящего недалеко от нее на поваленном дереве человека. Испуганно ойкнув, Хань огляделся, куда бы скрыться.