Строки о любви

Поглощенным пением, он и вправду не заметил, как к нему подъехали молодые всадники. Их было трое, и все высокие, сильные и с похотью в глазах — такой бывает только родовая знать. Красные лица, как догадался Хань, — знак того, что они провели бурную ночь и причем с выпивкой. Рассматривая их одеяния из дорогого бархата с мехом, расшитые золотыми нитями, он словно остолбенел, не в силах шевельнуться. Ближе стоящий альфа, спешился. — Пойди, раб, — сказал он. Из его рта омерзительно пахло гнилью. — Разве ты не знаешь своего покровителя? Позволь представиться. Инсон, и скоро я стану графом Кимом. Имя возродило Лухана от оцепенения. Большая, алчная и жестокая семья Кимов буквально опустошила карманы здешних землевладельцев, вытряхивая все до последнего гроша. А когда у крестьян ничего не оставалось, их выбрасывали с земельного надела, оставляя помирать с голода или скитаться в поисках милостыни. Лу собрался было открыть рот для того, чтобы высказать этому противному альфе все, что он о нем думает, но тот набросился на него, его омерзительный рот прижался к губам Ханя, а язык, словно кляп, лишил возможности говорить.  — Шлюха! — выплюнул он, когда Лу вцепился зубами ему в язык. — Я покажу тебе, кто твой господин. — Он молниеносно сорвал с него плащ, вцепился в воротник рубахи и рванул его в сторону, оголяя хрупкое белоснежное плечо и верхнюю часть груди.  — Не пропустить ли нам по нескольку раз эту наглую пташку? Уж слишком сладостен его запах, - выдохнул он, оглянувшись на своих друзей, которые тоже спешились. Некий намек на физическое несовершенство, заставили Ханя забыть страх и разгневаться на него. Может быть его общественное положение было ниже, чем у этого человека, но никто не мог с ним обходятся как с нижестоящим. Совершенно неожиданно для остальных Хань, долго не раздумывая, со всей силой пнул в пах этого противного альфу. В следующие минуты происходило что-то невозвратимое. Инсон от боли сложился пополам, а его спутники тщетно пытались уловить смысл его слов — они были настолько пьяны, что совсем не понимали, что, собственно, происходит. Омега приступился бежать, не разбирая дороги. Страх так взбудоражил омегу, что тот позабыл об усталости. Он мчался через оттаявшее после зимних холодов, голое поле и, споткнувшись о камень и полетев вниз с холма, он ударился головой об изгородь. От боли у омеги потекли горячие слезы, что так жгли щеки, и сквозь пелену, он увидел приближающихся всадников.  — Вот он! — крикнул светловолосый наездник. Хань поднялся и продолжал бежать вперед, стараясь как можно быстрее укрыться от них.  — Вон туда! — раздался голос позади него. — Туда! Обернувшись, Лухан увидел пожилого мужчину на лошади, одетого почти в таких же одеяниях, как и Инсон. И испугавшись пуще прежнего, он умчался поодаль от нового преследователя. Но без труда догнав его, тот самый «новый преследователь» поехал рядом.  — Эти юноши не желают тебе зла, — начал разговор он. — Они просто-напросто опохмелились немного, вот и пристают к первым попавшимся. — и протянув руку, он продолжил. — Я всего лишь хочу помочь тебе, ну же. Поддавшись уговорам, он ухватился за протянутую руку всадника и уселся верхом на коня. Всадник поскакал в «Королевский лес», на что Лу занервничал. Простым смертным, вроде него сюда соваться вообще нельзя. Однажды, на его глазах казнили четверых из-за того, что те лишь охотились на кроликов. — Не припомню, чтобы на этот раз Король возражал. — словно прочитав мысли, сказал мужчина, только они заехали в лес, он спустил омегу. — А теперь беги и спрячься, да сиди тихо, пока солнце не взойдет достаточно высоко. Жди, пока другие рабы не выйдут по делам, тогда возвращайся в свои стены… Он встрепенулся после того, как он назвал его, вольную омегу, рабом! Но он только кивнул и побежал в чащу леса. Время протекало очень долго, и, сидя в мрачном, холодном лесу, в разорванной одежде и без плаща, он только недавно с ужасом понял, что могло бы произойти с ним, окажись он в руках дворян. Воспитание, данное ему священником, уверило его в том, что знать не имеет права целиком распоряжаться другими людьми. Ведь у него было такое же право на мирную и счастливую жизнь и на то, чтобы, сидя под деревом, исполнять свою музыку. Бог никому не давал полномочия, которая позволяла бы одному человеку отобрать у другого эти права. И через некоторое время спустя им все еще владел гнев. Конечно, Лу Хань понимал, что долею его причиной было прошлогоднее событие. Священник договорился, что хор мальчиков и, естественно, Лухан будут петь в личной часовне графа, отца Инсона. Они все приготавливались и репетировали около месяца; Лу, всегда добивавшийся совершенства, доводил себя на репетициях до полного изнеможения. Когда наконец настал тот день выступления, граф, этот связанной болезнью толстяк, громко заявил, что ему нравятся женщины, на которых побольше мяса, и велел священнику привести ее как-нибудь, когда она сможет ублаготворить его не только в церкви. И ушел, не дождавшись конца службы. Когда настал полдень, Лу пробрался к опушке леса и долго рассматривал окрестности, высматривая, нет ли там кого-нибудь, похожего на Инсона. Потом омега осторожно пробрался к своему дереву, — впрочем, он уже не считал его своим, так как теперь этот дуб будет вызывать слишком много худших и скверных воспоминаний. Но здесь Хань пережил настолько величайшее потрясение, ведь от цитры, растоптанной, скорее всего, копытами лошадей, остались только щепки. Непреодолимые слезы не только гнева и ненависти, покатились градом по щекам, но также слезы отчаяния и беспомощности. -Как они посмели так поступить? — негодовала он. Вытерев глаза и выпрямив спину, он пошел домой. На время его горе поутихло, но в любое мгновение мог вырваться наружу, заменив его гневом.