Последний рейс

Чудеса, они случаются в жизни, Небеса всегда помогут двужильным. А там, впереди, тот, что мой командир - он как раз такой. Лишь благодаря ему я летаю, Вопреки всему и вся выживаю. И как всегда, вопреки, пилот распорядился нашей судьбой. Александр Розенбаум и Григорий Лепс «Последний рейс»

Димка еще на уроке заметил в окно их машину, подъехавшую к воротам школы, хотя отец давно уже не приезжал за ним. Мальчик с первого класса вел самостоятельную жизнь, к этому обязывала работа родителей. И к шестому классу поднаторел даже в искусстве попадания в забитую битком маршрутку. Иногда добирался до дома на метро, если видел, что так получится быстрее. Потому что нужно было успеть и уроки сделать, и на тренировку по баскетболу сходить, а если мама была на сложной операции, то и в супермаркет сбегать. Но сегодня был другой день. Особенный. Всегда кажущийся холодным и дождливым, даже если октябрь преподносил царский подарок в виде последнего нежаркого тепла. Димка отвернулся от окна и бездумно уставился в страницу учебника, не слыша голоса учителя. Напряженное ожидание предстоящей дороги отозвалось в нем как гудение проводов на ветру. Он опустил глаза в тетрадь и машинально начал вырисовывать ручкой на клетчатом листе приборную панель ТУ-204, как делал всегда в минуты безотчетной тревоги. В детсадовском возрасте Димку мог разбудить только мамин голос или прикосновение колючей щеки и бодрое «Подъем, истребитель, лететь пора!», сказанное в самое ухо. А после того дня, который впоследствии стал особенным, он начал просыпаться от тихого щелчка дверного замка. Была ли на часах полночь или раннее утро, быстро смаргивал остатки сна, растирал его ладонями по лицу и шлепал в коридор. Делал ровно шесть шагов. За это время отец успевал разуться, и когда взъерошенная фигурка в футболке и трусиках показывалась в дверях, уже закрывал шкаф с аккуратно повешенным кителем и фуражкой. - Ты чего вскочил? – звучал неизменный вопрос, заданный шепотом. Но в шепоте явственно слышалось удовольствие, а потому Димка молча подходил и прижимался щекой к белой рубашке, пахнущей свежестью, с полной уверенностью, что вдыхает запах чужого неба, не такого, как над Москвой, а от того кажущийся нереальным, как запах рассвета или радости, и по-особенному уютный. Он помнил, как сначала, прижимаясь к отцу, чувствовал подбородком холодную пряжку ремня, а теперь практически доставал макушкой до нагрудного кармана. - Вытянулся как, - говорил с легким удивлением отец, будто сын и правда вырос за эти несколько дней, пока он отсутствовал. Иногда после этого короткого приветствия Димка уходил обратно спать, а иногда чувствовал руку на затылке и невысказанный вопрос. Тогда поднимал голову и, встречаясь с теплыми карими глазами, окруженными морщинками, так же шепотом говорил: - Я с тобой посижу. И пока отец принимал душ, щелкал кнопкой электрочайника, доставал большую кружку, делал бутерброды. В какой-то момент мама, видимо, узнавшая об этой негласной традиции, стала заранее оставлять на нижней полке холодильника ночной ужин. Так что Димке оставалось только разогреть его. А потом он сидел за столом, уткнувшись подбородком в башенку из своих кулаков, поставленных один на другой, и смотрел, как отец, широко расставив локти, склонялся к тарелке, с одинаковым аппетитом воздавая должное любому кулинарному шедевру, приготовленному женой, иногда и сыном. Как истинный ребенок родителей, часто отсутствующих дома, Димка быстро научился понимать выгоду самостоятельной готовки и освоил пару несложных блюд. Иногда отец встречался с ним глазами и улыбался. И в этой улыбке, то неуловимо, то широко открывавшей краешки ровных белых зубов, было что-то совершенно доверчивое, доброе, и мальчик остро чувствовал, как соскучился по нему, как сильно любит его. Но самым ярким чувством в такие минуты была легкость на сердце, смывающая неотступную в дни полетов отца тяжесть. Причина этой легкости была совсем не детская: отец вернулся живым. - …Дим, заснул, что ли? – легкий тычок под ребра вернул задумавшегося мальчика в школьный класс. Он недоуменно повернул голову к Илюшке – соседу по парте и закадычному другу еще с детского сада, тот молча головой кивнул в сторону окна. Димка вытянул шею, увидел стоящего у машины отца и, бросив быстрый взгляд на часы, показал ему две растопыренные пятерни. - Уходишь? – понимающе шепнул Илюшка. Он знал про особенный день, пусть и не все. - Да. Скажешь тогда биологичке, что я отпросился? - Хорошо. Удачи. Вечером на тренировку-то придешь? - Не знаю, если мама… - Гущин! Петров! Раз болтаете, значит, закончили? К ним по проходу шел учитель, а Димка понятия не имел, что он должен был закончить. Но никакого беспокойства по этому поводу не испытывал. Сергей Саныч склонился над их партой, развернул к себе тетрадь Илюшки, пробежал глазами по начатому и брошенному на половине примеру. Потом с легким удивлением уставился на рисунок вместо заданного примера в тетради Гущина. Поднял глаза на ученика, а потом перевел взгляд дальше за окно. Явно заметил пантомиму за минуту до этого, а теперь и машину. - Отец из рейса вернулся? – негромко спросил он. И взгляд мальчика, до этого упрямый, вдруг смягчился, потеплел. Он кивнул. - Давно не виделись? – понимающе спросил учитель. Димка чуть покраснел, но опять молча кивнул. Кажется, появился шанс слинять из школы пораньше. - Беги, - кивнул Сергей Саныч. - Спасибо! Димка затолкал в рюкзак учебник с тетрадкой, вышел из класса и действительно побежал по гулкому пустому коридору с неотпускающей душу тревогой. Он знал, что спокойствие придет только в конце пути. *** - Добрый день, Дмитрий! - Ох, как вы с ним официально, - засмеялся Лешка. - А почему нет? Зинченко, склонившийся к Димке с рукопожатием, бережно взял в ладонь маленький кулачок, с зажатым в ней самолетиком, порядком погрызенным, и качнул ручку вверх-вниз. Димка, предельно серьезный, даже бровью не повел в ответ на такое церемонное приветствие. Лешка уже не первый раз замечал, что обычно щедрый на улыбки сын, встречаясь с Леонидом Саввичем, невольно подстраивался под него, становясь таким же степенным и сдержанным. - Дядя! – сообщил Димка, строго глядя на Зинченко. - Ого! Вы в разряд дядей попали, - фыркнул Лешка. – Пока что дядей был только я, остальные либо тетя, либо мама. - А чего это тебя родной сын дядей зовет? – отпустил шпильку Зинченко. – Спасибо, Дмитрий, за оказанное доверие. Вы на экскурсию? - Да какая экскурсия! – Лешка моментально соскочил с веселого тона на возмущенный. – У меня законный выходной! У Иришки операция тяжелая, мы за три месяца спланировали, что я ее в этот день отпущу. Раньше полуночи сказала не ждать ее. А тут звонят и говорят, срочно придите, лицом поторгуйте… - Ага, значит, и тебя тоже. Они встретились рядом с рамкой, оба в форме, только без багажа. У Лешки на одном плече болтался веселенький рюкзачок в виде мохнатого медвежонка, на другом - стандартный черный рюкзак, в котором были собран дорожный набор молодого отца. Главным украшением его формы стала соска, зацепленная ярко-синей клипсой за борт кителя и свисающая до нижней пуговицы. Дополняла ансамбль разноцветная мягкая гусеница, уютно устроившаяся в нагрудном кармане. За руку Лешка держал годовалого Димку, взъерошенного после сна, в полосатой водолазке, надетой шиворот-навыворот. - Значит, и меня тоже, - подтвердил Лешка. – Я честно предупредил, ребенка деть некуда, приду с ним. То ли не поверили, то ли не поняли, сказали, приходите хоть с троюродной бабушкой, только приходите. Им повезло, что Дим Алексеич к этому моменту уже пообедал, а по дороге поспал, иначе была бы такая веселуха, что пришлось бы все Домодедово эвакуировать. - По-моему, ты слегка преувеличиваешь возможности Дмитрия, - улыбнулся Зинченко. - Преуменьшаю, Леонид Саввич, только преуменьшаю. Вам хоть объяснили, что делать будем? - Ты же сам сказал, лицом торговать. Очередной плакат, наверное, будут делать: летайте самолетами «Аэрофлота», у нас самые крутые пилоты, - вздохнул Зинченко, проходя через рамку. - Ого, как вы поднаторели в рекламном бизнесе, - засмеялся Лешка, поднимая сына на руки и тоже проходя через рамку. - Еще пару сорванных выходных, и я начну, пожалуй, натореть в рекламном бизнесе матом. Тогда уж, пожалуйста, без Дмитрия приходи. - Когда они уже от нас отстанут? – задал риторический вопрос Лешка. – Ведь столько стюардесс красивеньких просто так летают. Вот уж кому лицом торговать. В кабинете начальства их действительно ждали для очередной, которой уже по счету, фотосессии для рекламных плакатов. И безмерно удивились Гущину-младшему. - Вы же сказали, хоть с троюродной бабушкой, - спокойно пожал плечами Лешка, поняв, что изумленные взгляды толпы фотографов, осветителей и всего начальства направлены только на Димку. – Бабушки я не нашел, так что, пришел с родным сыном. - А как мы будем работать? – подал возмущенный голос кто-то из фотографов. - Творчески, - отрезал Зинченко, выступая вперед и чуть загораживая плечом Гущиных. *** У Димки много фотографий, связанных с аэропортом и самолетами. На них он и в кабине пилотов, и в тренажере за штурвалом, в терминале, в диспетчерской, в разном возрасте, в разном состоянии – улыбается, хмурится, спит, даже рыдает. Но самая любимая висела на стене в его комнате напротив кровати. На ней отец в форме смотрит чуть в сторону и вверх, будто следит за пролетающей в небе птицей. Руками придерживает за ноги Димку, который сидит у него на плечах, вцепившись в темные вихры безжалостно крепкой хваткой, так, что между маленькими пальчиками видны захваченные волосы. Димка тоже смотрит вверх, но только одним глазом, на второй наползла огромная фуражка. Он не помнил этого дня, но точно знал, что если бы не Леонид Саввич не было бы у него такой классной любимой фотографии. - Что-то ты быстро, - удивился отец, когда в машину буквально пулей влетел мальчик. – Десять минут еще не прошло. - Отпросился. Он закинул рюкзак на заднее сиденье, пристегнулся. - Бутерброды в бардачке, пожуй пока. И чай в термосе, - мотнул головой назад отец. Димка пошарил рукой в кармане на спинке своего кресла, достал небольшой термос. Чай у них в семье пили только один раз в день - по утрам. Заваривала мама для всех одинаковый, только с сахаром экспериментировали каждый в своей чашке. Но в этот день они всегда пили только несладкий крепкий чай. И это было привычным. - Ты выспался? – разворачивая бутерброд, спросил Димка. Отец вернулся из рейса под утро, а сейчас еще и полудня не было. - Я не особо устал. Врет. Димка искренне не понимал причины этого вранья, потому что яснее ясного видел мешки под глазами и проступившую сетку сосудов в глазах. - А ты? Может, подремлешь, пока едем? – предложил отец. Димке тоже не особо хотелось спать, сегодня утром, услышав, как вернулся отец, он только ткнулся всклокоченной головой ему в грудь и сразу ушел обратно. Но захотелось закрыть глаза и подумать. А еще дать подумать отцу. Поэтому дожевал бутерброд, завернул остальные в пленку и вернул в бардачок. Опустил спинку до предела, скинул кроссовки, и уютно устроился на боку, подогнув под себя ноги. - Подушку возьми. - Не, я так. Он сунул под голову согнутый локоть и прикрыл глаза. *** Димка держался за руку отца и чувствовал себя флажком, которого полощет предгрозовой ветер, настолько быстро они шли. Точнее, отец шел, а Димка бежал. Но после заданного мимоходом вопроса «Устал? Может, на руки?», мальчик отчаянно замотал головой и только крепче вцепился в широкую ладонь, чтобы снова не споткнуться. Если бы они шли по прямой, Димка бы справился с темпом, но в здании аэропорта было как всегда многолюдно, поэтому Гущину-старшему приходилось лавировать, постоянно уходя то вправо, то влево. Краешком сознания понимал, что сынишке приходится несладко, сбавлял шаг, но уже через несколько секунд снова ускорялся. Несколько раз рывком ставил на ноги почти падающего мальчика, и продолжал свое поспешное продвижение. - Стоять, Гущин! Гонка прекратилась. Запыхавшийся, раскрасневшийся Димка едва не вскрикнул от радости, когда увидел, что остановил их Зинченко, одетый в тривиальные джинсы с футболкой, но все равно выглядящий так, будто на нем отутюженная пилотская форма. В аккуратной стрижке - вкрапления седых волос, морщины резче, глаза чуть запавшие, однако смотрят так внимательно, что сразу видно, от них по-прежнему не ускользнет ни малейшее нарушение. - Мы опаздываем, Леонид Савввич… - Во-первых, привет, Леша, во-вторых, здравствуйте, Дмитрий, в-третьих, куда это вы опаздываете? - На зачет. - Здравствуйте, Леонид Саввич, - старательно выговорил Димка, сильно напирая на «р», которой совсем недавно овладел. - Учись у сына, Леш, - наставительно сказал Зинченко. – И вообще, Дмитрий, зачем вам такой заполошный отец? Подумайте о смене фамилии. - На Зинченко? – хитро прищурился Лешка. - А хотя бы! Куда ты летишь? Что горит? - Сроки горят! Зачет в прошлый раз не успел сдать по аварийно-спасательной, сегодня последний день. - А вспомнил об этом полчаса назад, - закончил за него Зинченко. – Ну, вот что, - мягко, но решительно он высвободил взмокшую ладошку мальчика. – Иди, подчищай свои «хвосты». Димка хихикнул, тут же представив себе отца с длиным пушистым хвостом и расческой в руках. - А мы с Дмитрием найдем, чем заняться. - Спасибо, Леонид Саввич! Вы самый лучший в мире командир и вообще… - не договорив свою пламенную речь, Гущин-старший перешел на галоп и скрылся из виду. - «И вообще» звучит многообещающе, - хмыкнул Зинченко. – Ну что ж, идемте? - Да! – радостно выдохнул Димка. Он уже знал, что стоит за этим расплывчатым «найдем, чем заняться». Самое любимое место на земле – тренажер, где все было по-настоящему, только круче, потому что все было как взаправду, вот только разбиться никто не мог. Димка уже привычно занял правое кресло, накинул на плечи ремни безопасности, с усилием защелкнул замок и положил руки на штурвал. Глянул веселыми глазами на Леонида Саввича, ожидая команды. Тот однако молчал, штурвала не трогал, смотрел внимательно и строго. Димка понял, что что-то забыл и начал озираться. Поспешно сдернул с подлокотника наушники, надел и глянул еще раз. - Стандартный взлет, метеоусловия благоприятные, - объявил Леонид Саввич, торжественно щелкая потолочным тумблером.