Последний рейс

- Пап, а ты бы хотел еще раз с Леонидом Саввичем полетать? - Господи, я думал, ты спишь! – вздрогнул Лешка. Они застряли в небольшой «обеденной» пробке, и минут на десять он буквально выпал из реальности, погруженный в свои мысли. - Хотел бы? – привстал на локте Димка. - Ты же знаешь, что это невозможно. Я уже давно не второй пилот. Как будто дело было только в этом! Дима иногда пасовал перед способностью отца пороть чушь, когда речь заходила о Зинченко. Словно что-то мешало ему мыслить здраво – или чувства, или отношение к бывшему командиру, который на деле так и не стал бывшим. Они шли с Зинченко бок о бок и после Канву. Не то чтобы дружили семьями, скорее, часть семьи Зинченко крепко сдружилась с частью семьи Гущиных. - Я знаю, что это невозможно, - терпеливо пояснил Димка. – Теоретически. Ну как у футболистов прощальный матч, а у вас – последний совместный рейс. - Хотел бы, - кивнул отец. – Даже хотел бы, чтобы он сидел и дергал меня, грозил рапортом, увольнением, только чтобы… Димка видел только его затылок, крепкую смуглую шею над воротом белой футболки, и все равно почувствовал сильную тоску, буквально ударившую под дых бесстрашного пилота Алексея Гущина. - Прости, пап. Чем он мог ему помочь? Наверное, как минимум не задавать глупых вопросов. Димка опять лег головой на свой локоть. Ехать еще предстояло около часа. *** В комнате Димки был один секрет. Обычная сквозная розетка, расположенная в 20-ти сантиметрах над уровнем пола. Располагалась она за спинкой кровати, практически под изголовьем. Иногда он упирался лбом в прохладную стену и в проем между стеной и диваном до него доносились голоса родителей, беседующих в спальне. В слова он никогда не вслушивался, просто чувствовал спокойствие и уют. Но однажды ночью, после бурного празднования своего пятилетия, Димка долго не мог заснуть, вертелся, выискивая позу поудобнее, натыкался взглядом на силуэты подарков, россыпью лежащих на столе, и заново переживал радость прошедшего дня. Не сразу осознал, что снова слышит разговор родителей, но почему-то запомнил его, как запоминал многие непонятные термины, услышанные от отца или других летчиков, чтобы потом задним числом разобраться, что же они означают. - …Причем здесь Канву? Он здоров как бык! Иначе давно бы перестал «медицину» получать без всяких проблем. Вот только я же вижу, что-то с ним происходит. - Почему ты физическое здоровье всегда ставишь выше всего? Да, Леонид Саввич очень крепок. Физически. Что творится у него в голове, не дано понять никому. Возможно, еще тогда ему нужна была помощь не психологов, а психиатров, что, кстати… - Ирина! – возмущенно воскликнул Лешка. - Кстати, не зазорно! Что «Ирина»? Вы же все будто отравленного воздуха там надышались, до сих пор откашляться не можете. Ты и сам не знаешь, насколько крепко в тебе сидит это… Канву. - Чего я не знаю? - Что до сих пор стонешь и мечешься по ночам, говоришь, как тебе страшно и посадить самолет не можешь, потому что руки трясутся. А взгляд этот твой? У меня мороз по коже от того, как ты смотришь на свой самолет. Ты его ненавидишь и обожаешь одновременно. Никогда не замечал за собой таких противоречий? - Нет, - уверенно ответил Лешка. Слишком уверенно. Сам себе не поверил. Все он замечал, просто списывал эти полярные желания – положить руки на штурвал и бежать из аэропорта без оглядки – на усталость после непростых рейсов. Вот со снами Ира его огорошила, так как спал Лешка всегда крепко, утром не помнил, что видел, и был уверен, что не доставляет никому беспокойств ни храпом, ни уж тем более стонами. Пауза, наступившая после этих слов, была такой долгой, что Димка с удивлением решил, что разговор закончился и родители заснули. Но все же услышал голос мамы: - Поэтому, Леш, ты даже не удивляйся, что Леонид Саввич, на твой взгляд, так резко сдал. Он человек закрытый, может, и не говорил вообще ни с кем на эту тему, кроме психологов. Сколько вам там встреч назначили? Семь? Десять? Уверена, он ходил на все, отделывался стандартными фразами, а по-настоящему все держал в себе. А держать в себе, все равно что травить организм. - Но я же как-то справился, хотя и сотой доли выдержки Леонида Саввича не имею. - Ты моложе, Леш. Психика гибче и у тебя столько всего случилось после этого – свадьба, год семейной жизни, сам говорил, как на войне, выкидыш, развод, встреча со мной, рождение Димки. Ира запнулась так резко, будто наткнулась на стенку. - Смерть отца, - закончил за нее Лешка. - Это тоже Канву. - Ир, перегибаешь! Отец только советами участвовал. - Слушать голос своего ребенка, который на волоске от гибели, а ты ему ничем, кроме как советом, помочь не можешь, - отчеканила Ира. – Представь и прочувствуй. И не начинай опять свою песню, что вы с ним не ладили или что ты там обычно плетешь. Ладили вы! Просто оба упрямые до чертиков. Наверное, если бы вас заперли на тысячу лет в одной комнате, только на девятой сотне сдались бы и наконец поговорили по душам. Скажешь не так? - Так, - необычно просто сдался Лешка. – Не думал я просто об этом, некогда было, да и не хотелось о таком думать. - Поэтому имеешь последствие в виде кошмаров, которых даже не помнишь. Тебе некогда было думать об этом. Вымотался эмоционально и носом в подушку. А какие глобальные перемены были у Леонида Саввича, кроме пары месяцев госпиталя и нового места работы, где по сути все то же? Представь, ты пережил настоящий ад, почти умер, но выжил и каким-то образом с этим адом тебе придется жить дальше, все в той же квартире, с той же женой, сыном, делать привычные вещи, смысл которых теряется, потому что думал, что уже не будет этой прежней жизни. - Господи, Ирка, ты-то откуда знаешь? – пораженно выдохнул Лешка. - Два года в реабилитационном центре жертв катастроф. Я столько боли выслушала, Леша, что иногда ум за разум заходится. Тоже кажется, что побывала или в обломках горящей машины, или на тонущем корабле, или в доме, который рушится от землетрясения. В таких центрах, как и на скорой, нельзя подолгу работать, можно реально в психушку загреметь. Они снова замолчали надолго. - Как можно ему помочь? – все же спросил Лешка. - Попробуй вызвать на откровенный разговор, только не в лоб. Леонид Саввич, конечно, человек прямой, но явного вмешательства в настолько личные дела не простит даже тебе. Скажет: «Идите-ка вы, стажер Гущин, лесом со своим откровенным разговором». - Может и скажет. Кстати, стажером наверное скоро будет Димку звать. Неделю назад возле диспетчерской столкнулись с ним. Отчитывает какого-то очередного бедолагу. Мы с Димкой подходим, здороваемся. Он вдруг говорит: «Дмитрий, будьте любезны, поясните молодому человеку»... А молодой человек старше Дмитрия лет на двадцать... «Объясните молодому человеку, какая скорость взлета при весе самолета 103 тонны?» Думаешь, Димка растерялся? Он для начала выспросил все — какой самолет, какие метеоусловия, нет ли поломок. Потом важно так: «На скорости 245 километров в час второй пилот должен отклонить штурвал на себя и сказать: «Подъем», после этого КВС начинает подъем передней опоры самолета». Ты представляешь? - в голосе Лешки слышался дикий восторг. - Он просто взял и задавил интеллектом двухметрового дядю. Тот растерялся и ляпнул: «Ну это же элементарный вопрос...» У Зинченко глаз задергался, шипит: «Тогда какого дьявола ты говоришь мне «Подъем» на скорости 242? Уволю к чертовой матери! А вместо тебя вот этого парня возьму!» - показывает на Димку. «С ним я точно не пропаду!» - Откуда он это все знает? - так же восторженно спросила Ира. - Когда-то я ему рассказывал, но не думал, что у него в голове диктофон. Слушай, а может, подошлем Димку для откровенного разговора? – предложил Лешка. Оба засмеялись. - Я серьезно! Эти двое спелись уже давно. Я иногда даже ревную. - Ну и дурак! Радуйся, что он тянется к Леониду Саввичу, а не к дяде Васе алкоголику из третьего подъезда. - Радуюсь, видишь, даже танцую немного. Кровать начала скрипеть и стонать. - Вот балда… да тихо ты, разбудишь сына. - Его разбудишь. Нет, правда, господин Зигмунд Фрейд, раз уж вы так по полочкам раскладываете, поясните, что такого необычного мой сын нашел в Зинченко? - Родители у него бестолочи. - Ну вот… - Стабильности ему не хватает, понимаешь? Мы с тобой действуем как ураганы, примчались домой - ты из рейса, я из больницы, выспались и давай наверстывать все то время, пока отсутствовали. Постоянно куда-то ходим с ним, ездим, смотрим, и все по большей части спонтанно. Стукнуло в голову пойти в Третьяковку, вскочили, побежали. Пошли в магазин за хлебом, увидели афишу мультика, через полчаса уже в кино сидим. - Да если бы Димка не хотел, он бы сказал, не маленький уже. - Он не скажет, потому что ему этого тоже хочется, он заряжается от нас идеей, глаза вспыхнули и все, тоже побежал. А потом уже думает, ну и зачем мы пришли в кино, собирались же дома побыть, поговорить, ужин вместе приготовить. Не даем ему время обдумать все, свыкнуться с мыслью, сделать выбор. Куда бежим все время, Леш? - Не знаю, - удивленно ответил Лешка. – Не замечал, правда. - Димка, может, тоже не замечает сознательно, а вот бессознательно тянется к Леониду Саввичу, к его рассудительности и, может быть, даже неторопливости. Был бы жив Игорь Николаевич, наверняка и к нему бы тоже тянулся. А еще графики работы наши с тобой чудесные, то меня нет целый день, то тебя неделю. Кто когда появится, неизвестно. Опять же у ребенка нет якоря, он понятия не имеет, кто его утром завтраком будет кормить - папа, мама, оба сразу или няня? В этом плане Леонид Саввич для него константа в хороводе родителей. - Жуть, Иришка. Неужели так ему все и видится? - Не знаю, только предполагаю. Но думаю, твоя идея подослать Димку не лишена смысла. С ним-то как раз Леонид Саввич вполне может пооткровенничать. И по праву. - Ты видела, как Димка обрадовался сегодня, когда Зинченко пришел? - Видела? Да он меня чуть не снес, когда кинулся к нему. Так летел, так бежал, я уж было подумала, сейчас на шею кинется, уже удивилась заранее, а он подбежал, остановился, степенно так руку протянул: «Добрый день, Леонид Саввич!» И тот с ним поздоровался на полном серьезе, без притворства, а дети это сразу чуют. Тем более, он к Димке как ко взрослому всегда относился. Знаешь, как мальчишкам это лестно? - Может, и мне попробовать для поднятия родительского авторитета? - Даже не вздумай. Обидишь ребенка. - Я ведь тоже могу на полном серьезе. - Ага, вчера ты с ним на плечах по всему парку бегал и орал «Орлята учатся летать», а сегодня скажешь «Доброе утро, Дмитрий, присаживайтесь завтракать». - Ну и что? - Ну и подумает он: «Лицемер ты, папка! Не понять тебя». - Господи, как все сложно-то! - На самом деле нет. Просто будь Лешей Гущиным, а Леониду Саввичу оставь право быть Леонидом Саввичем. И надо принять еще одну простую вещь. Никто из вас не супермен и не будет жить вечно, даже если и заслужил. И летать вечно тоже никому не дано. - Это-то я все понимаю прекрасно. Но так не хочется, чтобы Леонид Саввич терял небо. - А с чего ты вообще взял, что он его потеряет так скоро? - Считай, что я как Димка, бессознательно чувствую. *** Димка все же задремал, убаюканный ровным ходом машины. А потому, когда раздался телефонный звонок, вздрогнул и испуганно распахнул глаза. Отец, едва слышно чертыхнувшись, тоже, видимо, от растерянности, достал мобильный из внутреннего кармана ветровки и вполголоса сказал: - Да, подъезжаем уже. Со мной, конечно. Нет, потом домой. Ты надолго сегодня? Димка уже понял, что звонила мама, уточняла, где они, забрал ли отец его из школы, и не отправятся ли потом в аэропорт, как они делали пару лет назад. - Поел. Я бутерброды взял с собой. Угу. Ладно, отбой. Он бросил быстрый взгляд назад и увидел открытые глаза сына. - Разбудили мы тебя, извини. - Ничего, я уже выспался, - сел Димка, зевая и на ощупь находя кроссовки. – Приехали почти? - Угу, пара километров осталась. Димка внимательно всмотрелся в помятое лицо отца, с непривычной щетиной – утром не побрился – с воспаленными от недосыпа глазами. Над висками кое-где виднелись серебряные ниточки седины, между бровями пролегли две складки, еще две морщины в уголках рта тоже неприятно поразили Димку. - Ты чего? – почувствовал его взгляд отец. - Ты… - Димка не смог сказать «стареешь», потому что не видел смысла в озвучивании очевидных вещей, но сказать что-то надо было и он выбрал нейтральное. – Седеешь. - Ты только заметил? – с неожиданным облегчением улыбнулся Леша. - Да. Только заметил, - машинально ответил сын и отвернулся к окну. Мелькающие за окном деревья вдруг стали расплываться, словно набухать радужной влагой, неожиданно застлавшей глаза Димки. Он злился на себя за эти слезы, непонятно откуда взявшиеся, рванувшиеся словно от давней, прочно сидевшей в душе обиды. Один раз мазнул кулаком по глазам, другой, но слезы все набухали и набухали в уголках глаз, висли горячими каплями на ресницах. - Дим, да ты чего, эй, - отец наконец заметил, схватил его за плечо, пытаясь повернуть к себе. Но мальчик вырвался, максимально придвинулся к дверце и минуту боролся с подступающими всхлипами. - Ничего, - сипло выдавил он и разрыдался по-настоящему, приникая лбом к холодному стеклу. Машина вильнула к обочине, сухо клацнули замки ремней безопасности, и Лешке все же удалось притянуть сына к себе, прижать неловко ухом к собственному гулко колотящемуся сердцу. Он не помнил, когда в последний раз видел сына плачущим так откровенно и без очевидной причины. Мог только винить конечную цель поездки, но не понимал, почему именно сейчас, после казалось бы самого простого диалога. Дал сыну выплакаться, придерживая одной ладонью вздрагивающие плечи, а второй – взъерошенный затылок. Когда почувствовал, что он пытается выбраться из его медвежьих объятий, разжал руки. - Ты из-за чего? – осторожно начал Лешка. Не умел он плести словесные кружева, чтобы вывести на откровенный разговор. Мог спросить только прямо и в лоб. Был уверен, что сын ответит честно. И вздрогнул, услышав: - Из-за тебя.