Амелия

Весна давно вступила в свои права, и неотвратимо приближался «Час Икс». С каждым днём приближались дни экзаменов. Но это было лишь полбеды. Амелия начала много болеть после той прогулки. Каждый божий день с того момента она лежала в своей комнате и исходила жаром. Если и наступали послабления, то она вставала и пыталась что-то делать по дому, пока отец не хватал её в жару на руки и не относил обратно в кровать. Джеймс ушёл с работы на время, пока его дочь не выздоровеет. Но болезнь не отступала. Я метался между ними школой. Была бы возможность, я бы всё бросил и не отходил от её постели, но я обещал Ами, что сдам экзамены и похвастаюсь ей аттестатом «с отличием». Поэтому приходилось сидеть в школе и впитывать знания, нервно смотря на часы, чтобы с последним звонком сорваться с места и почти бегом добежать до Антикварной лавки. Там, взбежав на второй этаж, я бросал куда-то сумку и приостановившись только у двери её комнаты, тихо стучался в надежде, что она ответит. Но она не могла. Из комнаты доносился её хрип, и с каждым полустоном моё сердце останавливалось, боясь, что он будет последним. Я тихо открывал дверь и садился с краю её кровати, касался её ледяных пальцев своей рукой, чуть сжимал их, стараясь согреть и не навредить. Она цеплялась за меня, словно утопающий за соломинку. Я мог лишь закрывать глаза и надеяться на лучшее, стараясь не смотреть, во что медленно превращалась моя мечта. Амелия сильно отощала. Бессонные ночи давали о себе знать тенями, пролегающими под глазами, уродливо торчали кости плеч и ключицы. Она была похожа на бледное привидение, от вечного жара по её лбу струился пот. Казалось, за это время она стала ещё более хрупкой. Мне было больно на неё смотреть. Но это не мешало мне верить и надеяться на лучшее… Джеймс стоял в дверном проёме её комнаты и смотрел на свою дочь красными глазами. Ему было страшно. Страшно потерять её так же, как жену. Врачи не давали никаких гарантий. Иногда мне казалось, что он болел вместе с ней – круги под глазами, торчащие скулы, дрожащие руки. От него несло перегаром. И это было страшно… Я услышал, как он вышел и закрыл дверь. - Хей, Ами… - тихо произнёс я, касаясь её холодной бледной кожи и впалых щёк влажной тряпкой, стирая пот. – Здравствуй… Ты как?.. Всё так же, да?.. Она почти не отвечала мне. Она стала так же нема, как и её кукла, боль не давала ей вымолвить и слова. - Ничего, скоро ты поправишься, принцесса, - я неловко улыбался. – Я же знаю, ты у меня на самом деле очень сильная, правда же?.. Амелия приоткрыла веки, смотря на меня слезящимися потухшими глазами, которые раньше в свете солнца превращались в янтарь. Ей так же было больно смотреть на моё отчаяние, как и мне на её болезнь. - Ты дурак... Самаэль… - хрипло рассмеялась она, ту же закашлявшись. Я со страхом сжал её руку, ту же опомнившись и ослабив хватку. Я боялся, что каждый её вдох может стать последним. - Дурак, - согласился я. – Самый последний идиот. - Да... именно… - девушка снова улыбалась, поглаживая мою руку своими тонкими холодными пальцами. Я брал её ладонь в свою и подносил к губам, осыпая поцелуями. Амелия молча смотрела на меня, тяжело дыша. - Не волнуйся, всё будет хорошо, всё обязательно… - Почитай мне… пожалуйста… - вдруг тихо произнесла она, забирая свою руку и снова устраивая её вдоль своего тела. Я кивнул, срываясь с места и беря с её книжных полок любую книгу, начинал читать. Она закрывала глаза и вскоре засыпала беспокойным сном. Я откладывал книгу и тихо вставал, стараясь её не разбудить. Садился за её письменный стол и делал уроки, бесшумно, прислушиваясь к её дыханию и тихим хрипам. Когда же ночь заставляла загораться на улице огни фонарей, я так же бесшумно вставал, целовал её сухие обескровленные губы и выходил из комнаты. Заглядывал на кухню, где сидел Джеймс. Чаще всего я находил его за очередным стаканом виски, сотрясающимся в тихом плаче. Это было страшно. Словно вся радость ушла из этого дома. Потух огонь в камине. Теперь здесь царила зима. Волшебное Королевство потеряло свои краски. Я спускался по лестнице вниз, боясь смотреть по сторонам – смотрели на меня своими почти живыми глазами фарфоровые куклы, с картин наблюдали за мной давно почившие люди. В лавке, освещённой светом с улицы, таились уродливые тени, тянущие ко мне свои длинные костлявые руки. Домой я не спешил. Я проходил по тем местам, где мы тогда были с Амелией. Часто приходил к морю, садясь на берегу у его кромки и смотря вдаль невидящим взглядом. Я ничего не мог сделать. Ничего от меня не зависело… Минула пора экзаменов. Всё сдано, аттестат получен. Впереди десятый класс. Вечер по случаю выпускного я проигнорировал, вместо этого устроив себе выходной. Днём мама таскала меня по магазинам, и только вечером я смог вырваться к Ами. Дойдя до лавки, я с удивлением заметил, что дверь была открыта. Я вошёл внутрь, прикрыв дверь, и поднялся по лестнице вверх, вздрагивая от каждого шороха. Поднявшись к двери в жилую часть дома, я замер. Оттуда доносилась чуть приглушённая музыка. Я вошёл внутрь, тут же остановившись на пороге: Внутри царил полумрак из-за тяжёлых штор, закрывающих окна. Комната была украшена гирляндами с лампочками. Всюду в вазах стояли цветы. На камине стоял граммофон, тихо бормочущий какую-то мелодию с чёрной виниловой пластинки, с шорохом вертящуюся по кругу. Прислушавшись, я признал какой-то вальс. Кругом, кроме мерно льющейся из граммофона музыки, не было ни души. Я пошёл в сторону комнаты Амелии, но пройдя мимо кресел, остановился, потому что кто-то взял меня за рукав рубашки. Развернувшись, я увидел в кресле Ами в фиолетовом платье. - Здравствуй, Сэм, - улыбнулась она. Девушка не казалась такой бледной, пусть она всё ещё была невыносимо тощей. Волосы были убраны в красивую высокую причёску. И лишь глаза были тусклыми и выдавали её не самое лучшее состояние. - Здравствуй, Ами. Почему ты встала? – я наклонился над ней, присев на подлокотник кресла. - Потому что сегодня очень хороший день, я не хочу провести его в кровати, как и все предыдущие. - Глупышка, тебе нельзя… Амелия подняла руку и поднесла к моим губам палец. - Ни слова больше, сэр Самаэль. Девушка встала из кресла, опасно покачнувшись, и подошла к граммофону, повернула ручку и сделала вальс погромче. Я подал Амелии руку, приглашая на танец. Она приняла приглашение, и мы закружились по гостиной, пусть я и плохо умел танцевать. Пару раз даже наступал ей на ноги, на что она лишь хихикала. Но, кажется, мы оба остались довольны. Стены комнаты кружились вокруг нас, мелькали вазы с цветами, огоньки гирлянд, камин, кресла, которые мы кое-как обходили стороной. И музыка, чудесная музыка, не та, которую слушают все остальные. Особенная, с дивным шармом записи, шуршанием старой пластинки. В этот момент я понял, что пластинки – это удивительно. Пусть на них и будут одинаковые записи, но каждая будет по своему уникальна, своим особым шуршанием они будут отличаться одна от другой. Этакая философия грамзаписи – можно быть одинаковыми, похожими, но каждый будет отличаться друг от друга вот таким вот шорохом, шелестящим на заднем плане, кажущимся таким незаметным, вроде бы, и совсем не нужный, но без него теряется эта… атмосферность. Амелия остановилась, прильнув к моей груди. Я замер, боясь пошевелиться. Через пару мгновений остановилась и пластинка. Мы стояли так пару минут, девушка тяжело дышала, не переставая улыбаться. Едва дыша, я наклонился к ней, коснувшись губами её лба. - Ты же вся горишь! – вскрикнул я, несильно хватая девушку за плечи. - Горячая я женщина, правда? – рассмеялась Ами. - Зачем, дурында? – я настойчиво повёл её в комнату. - А что, было плохо?.. Разве плохо, что я решила устроить тебе такой вечер?.. - Нет, всё было чудесно! Но чёрт… - Страшно?.. – Амелия села на край кровати, смотря на меня тяжёлым взглядом. – Боишься? Что умру? Боишься остаться один? Меня поразило, словно громом. Так легко говорит это… Действительно, я очень этого боялся. Я слишком к ней привязался. Я посмотрел на девушку. Она сидела на заправленной кровати и смотрела на меня, словно она прожила не один век, что всё это для неё не ново. Словно она может молвить истину, не как люди, прикрываясь вуалью недоговорок, а прямо, какова она есть. Это завораживало, но и одновременно отталкивало. Я отвернулся, смотря в пол. - Если и так? – хрипло произнёс я. – Что если и боюсь? - Ничего, Сэм… совершенно ничего… - она вздохнула. Сняв с ног туфли, она легла на кровать, закрыв глаза. - Ты уж договаривай, - я оказался сидящим рядом с ней. Заворожено наблюдал, как вздымается от тяжёлого дыхания её грудь, как скользят по подушкам тёмные локоны, как играет в них свет. - Что договаривать?.. – она открыла глаза и снова посмотрела на меня. – Мне тоже страшно. Знаешь, как же ужасно знать… что твой конец близок? Что ты многого не увидишь. Что ты не сможешь завести новых знакомств, не сможешь с друзьями куда-то сходить. Ты просто сидишь в золотой клетке и смотришь через её прутья, молча ожидая своего последнего вдоха… Это страшно, Сэм, - Амелия снова закрыла глаза, глубоко вздохнув. Я промолчал. Мне нечего было ей сказать в утешение, потому что я не знал, какого это. И не хотел, чтобы она знала. - Знаешь… - тихо начал я. – Я уверен, что когда-нибудь всё будет хорошо… - Да ты оптимист! - рассмеялась Амелия. Но смех её был горьким, хриплым, отчаянным. Словно в её горле стоял ком. - Я серьёзно. Когда-нибудь всё наладится, - я осторожно дотронулся до её руки. – Когда-нибудь ты сможешь выйти. Покинуть эту клетку… Снова стать как все. И я обязательно отведу тебя в кино! – вдруг выпалил я. – И в парк! И ещё куда-нибудь! И мы будем теряться в толпе, оставаться одни или сливаться с ней. Будем совершенно обычными. Съедем вместе… - уже тише продолжил я, чувствуя, как пылают щёки. – Заведём кота. Будем проводить ремонт… сами, без чьей-либо помощи. Будем ходить по магазинам и выбирать обои. И будет у нас всё хорошо!.. Ами снова рассмеялась. Уже чуть радостнее, но всё ещё чувствовались некие нотки печали в этом смехе. - Да… ты определённо оптимист... а ещё мечтатель… - девушка открыла глаза и взглянула на меня влажными от слёз глазами. – Спасибо тебе, Сэм…