До
13 июня 2016 г., 21:54
— Эх…. Ну, э-эх… чёрт! Не застёгивается, — заключаю обречённо, обессиленно опуская руки. Аж слёзы наворачиваются, когда смотрю на собственное отражение. И вроде порой кажется, что я очень даже ничего, ну, есть пара лишних килограммов, так ведь никто не идеален, но нет… моему окружению это кажется просто до одури противным.
Жи-и-ируха! Жи-и-ир! Корова! Му-у-у!
А ещё иногда мои скудоумные одноклассники, чаще всего мужского пола, любят приписывать мне более идиотские клички, например, толстуху я слышала довольно часто. А однажды в летнем лагере один мальчик вообще выдал: «И почему все красивые толстые?». Нет, ну как вам это нравится? Ирония сего заявления просто не может не убивать. И оскорбление, и комплимент в одно предложение засунул. Трактовочка из серии: ты, мол, норм, вот только общаться с тобой впадлу. Жирная.
И вот ты проглатываешь эти обидные слова, делаешь вид, что не слышишь, как шушукаются за твоей спиной, как смеются. Вечно пытаешься худеть, боишься ходить по магазинам, потому что твоего размера всё равно нет, а если есть, то только что-нибудь настолько громадное и жуткое, что хоть прямо сейчас взбирайся на табуреточку и мыль верёвочку.
На все язвительные подколы отвечаешь иронией. Вроде как тебя мало колышет чьё-то мнение. А оно, ё-моё, колышет. Ещё как. Особенно если это мнение главного негодяя нашего класса, который отнюдь не обделяет тебя вниманием, вот только не таким, какого хотелось бы. Закрывая глаза, начинаешь грезить о том, как ты вся такая воздушно-клубничная впархиваешь в класс, а он с нелепым восхищением в глазах подбегает к тебе, слёзно умоляет простить за годы унижений, говорит о твоей чудесности-расчудесности, называет самой-самой красивой, может, даже в рожи ванильных принцессок плюнуть для пущего эффекта, но главное: тебя обнимают, целуют при всех в губы и ведут гулять, забивая на оставшиеся уроки.
Вот только не бывать этому никогда, потому что реальность, чёрт её дери, требует определённых габаритов, для которых размер сорок четыре является уже пиком. А когда ты носишь пятьдесят два и эти грёбанные сорок четыре предвидятся в твоём будущем только в качестве возраста и то не очень скорого… короче, ты тупо не формат.
Вот и сейчас: тут не налезает, там слишком собирается, здесь вообще никогда не сойдётся, поскольку расстояние между зазубренными краями замка превышает расстояние между берегами Енисея. А так хотелось быть красивой.
Почему я не в маму пошла с её комплекцией, близкой к фигуре Ирины Шейк? Почему и не в папу? Хотя тут вопрос спорный… судя по школьным фотографиям отца, в детстве он не катался на велосипеде. Колёса бы точно сдулись, вот только к десятому классу стал глист-глистом, а я…
— А ты жирная! Ещё и нюня! — шиплю в лицо своему опухшему от слёз отражению и потираю стёртые от усиленных попыток застегнуть молнию на юбке пальцы. — Жирные не достойны, чтобы их любили.
Обидно, конечно, но не мотивирует нихрена. Так и хочется начать цитировать социальные сети: «Люди не знают, как плачет ночами та, что идёт по жизни смеясь!».
Смеясь и пожирая бабушкину стряпню и булочки. На самом деле проблема в том, что от собственного вида меня воротит. Я ненавижу фотографироваться, особенно на общие фотографии. Ведь все вокруг такие подтянутые, ух, аж завидно становится. И я — растёкшийся на сковородке блинчик. Круглая голова, огромные щёки без намёка на скулы, два подбородка, если улыбнуться, и объёмные бока.
Вроде и живот не висит, а всё равно жируха-а-а…
Да-да, спасибо родное сознание, я прекрасно помню, как меня называет Куприянов, не надо ещё сильнее на больное давить.
Куприянов, эх…
А по-другому о нём думать не получается. Сколько слёз я пролила из-за его злых шуточек по поводу моей внешности, сколько унижений вытерпела, сколькими обидами подавилась, запивая их остывшим чаем, а больная влюблённость никуда не делась. Как же порой хотелось, чтобы он смеялся не надо мной, а со мной, как с той же Настей. У-у-у, та ещё метла. Но не могу сказать, что Настя стерва. Да, красотка хоть куда, но на самом деле обзывательства у нас в классе в основном лишь по части парней. Видимо, девочки уже вышли из этого возраста, а вот мальчики всё никак повзрослеть не могут.
А как же я мечтала, что после десятого класса, летом, займусь собой, сброшу все лишние кило и приду первого сентября красивая и желанная. Такая, что у всех, а особенно у Куприянова, челюсти под плинтусами потеряются. И чтобы он тогда подошёл ко мне, предложил, отчаянно робея, куда-нибудь сходить, а я лишь усмехнулась и отвергла его предложение. Но только чтобы помучился, чтобы подобивался, а потом, так и быть, дала бы согласие на вечер в своей компании.
Но, итак, что же мы имеем вместо этого?
Сейчас май, ненавистная тёплая пора, когда все дамочки ходят в шортах, демонстрируя подтянутые задницы и кубики пресса, а ты стесняешься носить элементарные футболки, ибо руки ужасно полные. Джинсы, футболка, рубашка сверху и смерть от сорокоградусной жары.
Мама говорит, что я больная. Папа лишь отмахивается и посмеивается над моими комплексами, иногда даже подкалывая. Вот только всё равно обидно до жути. От папы подобных подстав ожидать ну вообще никаким боком не изъявляется.
С тоской смотрю на узкую зелёную юбку. Довольно винтажную и крутую. Мама носила её в молодости, а теперь мода вернулась, а юбке, похоже, скоро придёт конец от того, как её нити болезненно натянулись на моей заднице.
Щипаю себя за живот и грустно вздыхаю.
Хотя вот лицо вроде и ничего. Глаза красивые. Губы тоже сойдут. Будь фигура отпадной, так я бы любой Насте фору в количестве ухажёров дала. А так… девушка зеленоглазка с грязной, крашенной в каштановый башкой и разбитым надеждами сердцем.
С трудом стягиваю юбку, стараясь не смотреть на себя в зеркало, стоя только в нижнем белье. Зрелище растяжек и целлюлита в отражении я точно не выдержу. И вот всегда мучил вопрос, а если я похудею, кому-то понравлюсь, у нас дойдёт до секса, я разденусь и как тогда быть? Растяжки же портят весь внешний вид. И что тогда парень сделает? Скривится и скажет «фу»? Ну, и в чём смысл худения тогда, если всё равно раздеваться перед кем-то стрёмно?
Ладно, когда-нибудь я всё равно стану красивой, а сейчас есть вопрос поважнее, в чём же идти завтра на вечеринку к Насте после последнего звонка?
Выбор невелик: в джинсах.
***
Когда ты жирный и осознаёшь это, то вся реальность в принципе теряет вкус и цвет. Ты стесняешься самого себя. Смотришь эти отвратительные мемы, где жирдяи запихивают в себя руками еду, читаешь анекдоты про неуклюжесть и некрасивость своих братьев по несчастью и невольно стараешься быть как можно незаметнее. Мой острый язык этому всячески противится, поэтому невидимки из меня не выходит никогда, да и терпением я тоже не обладаю. Но мало кто замечал, что я никогда не ем на шумных сборищах, только пью и совсем даже не алкоголь, потому что пьяная девушка выглядит расслабленной и соблазнительно раскрепощённой, а в пьяной, но толстой все могут увидеть только Халка, потому что никому и в мысли прийти не может, что полный человек может как-то по-другому напиться. И опять же, повторюсь, полный человек, которого любят стебать. А вот подружке моей, а по совместительству соседке по парте, всё ни по чём. Пьёт как ни в себя, ест тоже, от килограммов конфет иногда реально блюёт, но, сука, не толстеет. Хороший метаболизм. И грех не позавидовать. — Что, Петракова, грустно тебе? — подъезжает ко мне порядком выпивший Куприянов и гогочет. — Это всё жир тебе на мозг давит. Тебе бы растрясти его, глядишь, и похорошеешь. А так, кого тебе ни подсунь, любого же раздавишь. Вот будет умора, когда под вами диван треснет! И так зло шутит, мерзко, специально для своих дружков-припевал старается, чтобы круче казаться, вот только я слишком привыкла к этим измывательствам. — Тебе, наверное, будет тогда дико обидно, Егорка. Ведь под тобой диван не то что никогда не трещит, он даже не скрипит, поскольку ты у нас кто? Правильно, Форест Гамп в некоторых вопросах. О, это лицо надо видеть. Вмиг ощерившийся, помрачневший, а всё равно, зараза, идеальный. Темноволосый, синеглазый, не мальчик, а моделька с откровенного журнала для девочек. А если ещё гримасу серьёзности нацепит или улыбнётся таинственно, но так многозначительно, то все девушки готовы раздеться в ту же секунду. Но не я. Растяжки, не забыли? — А ты небось завидуешь моим девушкам, которых я трахаю? На тебя-то, если глаз кто и положит, то только от безнадёги. На безрыбье, как говорится, и рак рыба. Вот только нормальный бы предпочёл свою руку трахать, чем задохнуться в складках твоего жира, — пламенная речь Куприянова прямо-таки сочится ядом. И почему так хочется разреветься? Ах, да, я же сохну по его чёртовой смазливой морде. — Знаешь, что я тебе скажу, Егорка? — я спокойно осклабилась и равнодушно посмотрела ему в сощуренные глаза. — С таким дерьмовым характером никогда тебе не найти хорошую девушку. А если ты в армию попадёшь и не сумеешь себя там сразу поставить, то тебя либо задрочат, запинают, либо сделают шестёркой, мальчиком на побегушках, что тоже доблести тебе не добавит. И знаешь, учитывая какое же ты редкостное трепло, вариант с «поставить» как-то не набирает процентов для своей вероятности. — Корова, — выплюнули в отместку, запивая ярость светло-коричневым пойлом из пластикового стаканчика. — Петух. На этом диалог завершился, потому что предводитель всех задир нашей школы соизволил удалиться в сторону новоприбывших девочек-десятиклассниц, среди которых он отчаянно тискал одну голубоглазую блондинку с фигуркой двенадцатилетнего пацана, между ног которого мотоцикл проедет. Ну, девочку из разряда «ни жопы, ни сисек», а ещё, как любит выражаться моя подруга, «доска — два соска». Смешно, конечно, не будь так грустно. Ну, кто придумал эти охренительные стандарты красоты? Типа круто, что ли, когда девушка выглядит как скелет ходячий, питающийся воздухом, внутрь которого забыли органы положить? На костях можно и в гробу належаться, а формы всегда были в приоритете у художников. Взять Рубенса хотя бы. Были же времена когда-то… м-м-м… я была бы идеалом всех живущих тогда мужчин, да и женщин, наверное, тоже. Предметом зависти точно. — Не парься! — ободряюще хлопает меня по плечу Катька, засовывая в рот шестое канапэ. — Он урод, это всем известно. — Просто не переношу этих прилюдных унижений. Так неловко сразу. И столько внимания. То мышь мышью, а то, на те, корова. И колокольчик никакой не нужен, — жалостливо бурчу под нос и выхватываю у подружки из руки стакан с соком. Запоздалый вопль, что это вовсе не сок, пролетает мимо ушей, но, когда горло обжигает горьковатый привкус вишни, я осознаю, что только что соизволила глотнуть отвёртку. Мать моя! Меня же от пробки уносит! Это была последняя трезвая мысль на сегодня. Что я творила дальше, лучше бы не знать. Но как же от такой ржачной истории позора удержаться? Помните, я говорила про Халка? Так вот, оказывается, это не выдумки вовсе. То ли мне так горячительный напиток пришёлся по вкусу, то ли дикая обида, клокотавшая в груди с первого класса, решила накидаться и выплеснуться в полном объёме на всех вокруг, то ли ещё какая-то невероятная причина преследовалась моим вмиг захмелевшим мозгом, короче половины стакана мне явно показалось мало. Залпом моё тело осушило ещё стаканов пять, а потом… а потом, как по сценарию анекдотов. Пьяные демагогии — первая стадия. Дальше агрессия и попытка лишить голубоглазую блондинку Куприянова её пепельных волос. Третьей стадией явилось разоблачение всех секретов. Почему-то я искренне решила наказать всех за тайны, в том числе и себя, поэтому сообщила, что Вовчик наш, долговязый парень-неприятность, влюблён в физичку, но после того, как она его отшила, аргументировав это тем, что сорян, Вован, по возрасту мы далеки, он попытался привлечь её внимание, забравшись к ней голым с цветами на балкон, за что огрёб от мужа училки. Далее последовало разоблачение Анастасии, которая пила слабительное пачками, чтобы похудеть и соответствовать стандартам красоты ещё сильнее. Потом почему-то вспомнился случай того, как я сидела и делала домашку в коридоре школы во время продлёнки у первоклашек, дожидаясь свою сестрицу, и заметила как директор школы откровенно мацает за задницу, кого бы Вы думали? Да, маму нашей отличницы-Светочки, которая тупа как пробка, а вышла на золотую медаль. Интересно, знал ли о шашнях своей супруги и директора папа Светочки? Все ещё удивлялись, откуда я ведаю столь личной инфой. Ответ прост: жирных невидимок, когда они молчат, не боятся, не стесняются, не замечают. Ну, и на закуску. Вещала я, аки древнеримский оратор, возвышаясь надо всеми, только вместо трибуны мне приглянулась трёхногая и не очень устойчивая табуретка, с которой я впоследствии оглушительно грохнулась на стол со всем съестным и перевернула последний, но… весь нанесённый мной ущерб был тут же прощён, когда я, обиженно воя из-под стола, заявила, что люблю… мать его, люблю!.. Егора Куприянова. Хорошо, что я этого не помню. Плохо, что всё это было снято на видео и слито в интернет под названием «пьяная жируха признаётся в любви красавчику школы. смотреть всем! УГАР!». Естественно красавчик школы с самым несчастным лицом отвергал все мои поползновения в свою сторону и довольно грубо отпихивал, но я не сдавалась. И так в течение пяти минут, что длилось видео. Пять минут унижений и позора. И это увидело дохрена людей. Далее следовали комментарии из серии: «Похудей! Фу! Пацан, держись! Ахах, вот это фейл! Жалко мальчика! Ой, какой лапочка! На что рассчитывала эта уродка?..». Ну и всё в таком же духе. Боже, как же дерьмово было после этого на душе. Как дальше-то жить? И самое омерзительное было то, что в итоге я уснула на полу и проснулась там же, но через часа три, когда все уже успокоили свои истерические припадки смеха и продолжили тусоваться. Так стыдно мне не было ещё никогда. Благо, это был последний школьный день и пересекаться со своими одноклассниками мне бы пришлось только на экзаменах. О выпускном и речи никакой больше не было. Хоть какой-то плюс. А то моя мама так настаивала на покупке платья, но после такого позора, короче не вариант это был, вообще не вариант. Самое странное, но от родителей за пьяный дебош мне не влетело. Только папа сочувственно вздохнул и сказал, что если бы во времена его молодости существовал ютуб, то у него никогда бы не было ни приличной работы, ни репутации, ни адекватных друзей, ни жены. Теперь понятно, в кого моё неумение пить.***
Во время линейки перед первым экзаменом на меня очень сильно косились, за спиной перешёптывались, а кто-то даже громко хрюкнул и пискнул: «Егор, я люблю тебя!» — чем вызвал невероятно буйный приступ хохота. Даже Катька не сумела удержать улыбку. Как славно. Теперь даже мои друзья надо мной потешаются, а перед несчастным Вовчиком мне вообще архистыдно. Ему-то дополнительное невезение совсем душу разбередило. Кое-как выстояв эти тридцать минут ада, я с горем пополам написала экзамен и первая вылетела из аудитории, как всегда сильно потея от стресса и высокой температуры за окном и готовясь вот-вот разрыдаться от обиды. Ненавидела ли я их всех в тот момент? Да, конечно же, да. А ещё было горько от того, что я, пусть пьяная, вывернула перед каким-то засранцем свою душу наизнанку, призналась в своих чувствах, ещё и прилюдно, а он мало того, что высмеял меня и до сих пор продолжает высмеивать, так ещё и даже теперь в мою сторону смотреть избегает. Проклиная всё, на чём свет стоит, я выскочила из этой треклятой школы и нос к носу столкнулась на крыльце с Егором, который весело трепался с очередной девчонкой, очевидно, только что познакомились. Невысокая, щуплая, типичная tumbler-girl. Всё, как он любит. Полная противоположность мне. Я-то и высокая и крупная. Большая короче. Antitumbler. И сейчас, стоя как вкопанная и практически краснея от кончиков волос до пят, я задумалась над вопросом о бодипозитиве и феминистках. Пора линять! Срочно! Иначе я так до окрашивания подмышек дойду, господи прости. Задрав как можно выше подбородок, чтобы показать всю свою гордость, хотя на деле просто второй подбородок ещё больше усугублял внешний вид, я прошествовала мимо красавчика, не одарив его ничем кроме презрительного взгляда убийцы. Только бы не споткнуться, чтобы совсем не облажаться. Хотя куда уж больше-то? Спустившись по ступенькам и чудом удержавшись от желания прямо сейчас сорваться с места и убежать через ворота школы в закат, я спокойно дошагала до забора, вышла, прошла ещё метров десять и, наконец, облегчённо выдохнула. Ни единого колкого словечка, ни ехидной улыбочки, ничего… может, совесть проснулась? Эм, мы же сейчас о Куприянове говорим, какая ещё совесть? Он просто думает, как бы получше мне отомстить, ущемить ещё больше. Хотелось выть и шоколада. И желательно в обратной последовательности. Смирившись со своим незавидным положением на сегодняшний день, я направилась домой, мечтая просто вернуться назад в прошлое и никогда, ни при каких обстоятельствах не идти на ту злосчастную вечеринку.***
Трель дверного звонка уже начала докучать. Ну, неужели никто не откроет? — Ма-а-ам, звонят! — раздражённо крикнула я в потолок, даже не собираясь отрывать попу от дивана. Нет, ни за что. Хочу сидеть и дохнуть от тишины и одиночества. К последнему претензий никаких, а вот первая подкачала и именно этой треклятой трелью. — Сонь, это к тебе! — донеслось вдруг громкое в ответ после щелчка замка. Ко мне? Мой шок был ещё более сильным, чем удивление в голосе мамы? Как это ко мне? Кто?! Спрыгнув с насиженного места и одёрнув подол домашнего платья в цветочек, я высунула нос за порог комнаты и охренела. Просто охренела! — Куприянов? — недоверчиво осведомляюсь, разглядывая загорелые ноги в коротких бриджах, затем подкаченный торс в белой футболке и, наконец, напряжённое лицо с вороными вихрами. — Поговорить надо! — процедил он сквозь зубы и кивнул себе за спину, тут же выметаясь из квартиры. Шок сменился на ещё больший шок. Ни привет, ни здрасьте — это норма, но вот разговор… Эм, насколько я помню, содержательного диалога у нас с ним никогда не получалось. Мы только оскорбляли друг друга умело, словно дуэлянты — парировали выпад соперника. Какие ещё разговоры, чёрт возьми? Тем не менее, я быстро напялила на себя джинсы, толстовку и вышла с трясущимися по непонятной причине руками и по той же причине колотящимся сердцем на лестничную площадку. Егор подпирал своей задницей подоконник между пролётами, скрестив на груди руки. Великолепный, сногсшибательный, изумительный… — Ты чё даже спишь в этом? Мудак! И как можно вообще любить это… этого заносчивого засранца с внешностью Бога? Я чуть не ругнулась матом на его презрительный взгляд и скривившийся рот. — Тебя не касается, в чём я сплю! Чего припёрся? — тут же огрызаюсь и поднимаюсь к нему на площадку. До ноздрей доносится аромат его охренительного парфюма и… я чувствую, как таю от безнадёжности. Слабовольная и тупая. А я просто хотела быть капельку счастливей. — Сказать хотел. Лично. Чтобы дошло и запомнилось на всю жизнь, — он выпрямился и навис надо мной, не сдерживая своей вмиг разбушевавшейся ненависти и злости. — Держись от меня подальше. Не хочу, чтобы нас с тобой видели в одном обществе. Твоё существование очень, знаешь ли, подрывает мой авторитет. Надо мной смеются. Короче… — он отстраняется так же быстро, как наклонился. — Тебе же лучше будет, если пропустишь выпускной. Хорошо хоть на экзаменах в разных классах сидим. В глазах закипели слёзы. За что так со мной? Что я тебе сделала? Что?! Просто родилась?! Сдержаться невозможно. Унижение слишком острое, слишком жгучее, дерёт глотку и перехватывает дыхание. С ресниц срываются крупные горячие капли, а ладонь почему-то, наоборот, взмывает вверх. Со всей своей накопившейся болью рука врезается в лицо самого прекрасного и ужасного парня на Земле. В лицо того, кого я больше всех ненавижу и кого точно так же люблю. Он замирает в ступоре, прижимая к ушибленной щеке ладонь и широко распахивая свои отвратительно прекрасные глаза, на дне которых плещется лишь пустота и разложение. Секунду стою и молча буравлю его взглядом, но уже через миг разворачиваюсь на пятках и сбегаю по ступенькам вниз. Тяну за ручку своей двери, пока он приходит в себя. И когда уже одна нога находится в квартире, до моих ушей долетает столь грязное, мучительное, злобное: — Жируха!
