После
13 июня 2016 г., 21:54
— Да, я уже вышла, — говорю и одновременно прижимаю мобильник плечом к уху, поскольку резко приспичило найти ключи, которые, как мне почему-то кажется, я забыла дома, ну, или потеряла.
— Я приеду через час за тобой, — доносится в ответ, а взамен получают мой облегчённый выдох, потому что связка обнаружилась в боковом кармане.
— Да, хорошо. Я буду ждать, — радостно заверяю молодого человека на том конце.
— Скучаю и жду.
Даже через расстояние слышу, как он улыбается. Идеальный.
Как всегда вся в своих ванильных мечтах о будущем торопливо шагаю в сторону дома от своего небольшого личного издательства, о котором я так сильно мечтала с детства. И мечты сбываются. Правда, не все. Только очень-очень значимые.
Бодро цокая каблуками, сворачиваю на широкий проспект и по пути направляюсь в своё излюбленное место для получения заряда позитива и бодрости — «Кофейный мир». Небольшая кофейня, открывшаяся не так давно на углу огромного здания ЦУМа, приветливо встречает каждого посетителя неповторимыми ароматами кофе, молока, корицы и выпечки. Лично мой рай. Да, и каждый бариста меня здесь уже знает.
Спускаюсь по ступенькам вниз полуподвального помещения и бреду к стойке заказов, как вдруг приходит сообщение на мобильник. Естественно нос тут же утыкается в телефон, а на губах расцветает самая счастливая улыбка. Мама прислала мне сообщение, где Лёлька, моя младшая сестра, красит спящему отцу волосы в «трендовый» синий цвет. Боже, семья идиотов. Девке скоро двенадцать, а ребёнок в ней жив и здравствует.
Не отрывая глаз от экрана, на автомате произношу:
— Двойной эспрессо без сахара с корицей с собой.
— Ещё раз повторите, пожалуйста, — чуть хрипловатый тембр заставляет насторожиться. Сегодня же смена Ани, а Сева вроде как говорил, что уходит в отпуск из-за сессии… Поднимаю задумчивый взгляд наверх и встречаюсь с ярко-синими в свете диодных ламп глазами.
— Двойной эспрессо без сахара с корицей с собой, — ошарашенно бормочу я и машинально блокирую телефон. Бариста в коричневом фартучке выбивает чек, а потом переводит на меня глаза.
Секунду на его лице ничего не происходит, а потом мелькает какое-то узнавание.
— Петракова? — осторожно осведомляется он, вглядываясь гораздо пристальней, чем того требуют приличия. Нервно заправляю за уши волосы и хмурюсь.
— Куприянов, — мрачно констатирую, чувствуя, как настроение резко падает. Зашибись. Встретились спустя пять лет в неприметной кафешке в другом городе. Он, что, теперь работает в моей любимой забегаловке? Классно. Очень. Слов нет.
Тут же словно накатывают давно забытые обида и злость. Прекрасно помню его последние слова, брошенные мне трусливо в спину.
— Привет, Сонь, — как-то по-новому произносит он и… ё-моё! Тепло улыбается. Чудом удаётся не скривиться от этого показного дружелюбия.
— Ну, ничего себе. Не думала, что время настолько стирает память, — не выдерживаю и всё-таки язвлю.
Он недоумённо моргает и окидывает меня оценивающим взглядом.
— Ты о чём? — не въезжает брюнет и передаёт чек второму баристе, который мне приветливо улыбается. Тоже новенький, как и этот смазливый тип-одноклассник. Фу! Как вспомню, сколько по нему убивалась, так времени становится жаль и на себя зло берёт.
— При последней встрече ты дал мне иное имя, кажется… — прикладываю палец к губам и усиленно морщу лоб, пытаясь вспомнить обидную детскую кличку. — А! Вспомнила! Жируха!
И теперь откровенно смеюсь, переставая как-то разом сердиться. Так глупо. Боже мой! А вот Егор почему-то мгновенно меняется в лице и поджимает губы.
— Вам капельку мёда, как всегда? — прерывает нашу «милую» беседу, чтобы уточнить, паренёк в кепке с логотипом заведения, который варит мне напиток, а я лишь киваю. Никогда не переносила сладкий кофе, но эспрессо сильно крепкий без сахара, а так как последний я не ем уже пять лет, то приходится заменять его достойной альтернативой — мёдом.
Бариста тут же ретируется к кофемашине, принимаясь громко ей жужжать.
— Ты изменилась, — вдруг замечает Егор, тем самым привлекая моё внимание.
— Да, — соглашаюсь небрежно, одёргивая подол зауженной юбки, — но не сильно.
— Сильно, — протестует он и вновь скользит по мне глазами. А скользить есть по чему.
Когда я прорыдалась от последнего унижения, то решила, что больше никогда ни один человек на свете не скажет мне этих ужасных слов, которыми меня терроризировали с первого класса. На следующий же день, чтобы не откладывать и не давать себе поблажек, я встала рано утром и ушла на пробежку. Не буду рассказывать о том, как тащила за собой на несгибающихся ногах собственный язык, как умирала от вовсе небыстрого темпа, как стыдливо пряталась в кустах, если видела впереди какого-то другого бегуна-любителя, потому что казалась себе в сравнении с ним косолапым монстром. Не буду рассказывать и о том, чего мне стоило заставить начать себе нравиться. Как я насильно влюблялась в собственное отражение каждый день. Как боялась вставать на весы. С какими муками отказывалась от всего вкусного, но вредного. Да, было тяжело. Но я справилась. И сейчас имею полное право гордиться собственной внешностью. Нет, у меня не торчат рёбра, ноги не напоминают козьи рожки, да и щёк я своих не лишилась. Я просто стала красивой. Такой, какой хотела быть всегда. Талия, бёдра, грудь… нет выпирающих позвонков, нет и шикарного пресса. Есть я. Просто я. Немного пухленькая, но подтянутая девушка с хорошими жизненными перспективами и веснушчатым носом. Мои зелёные глаза теперь замечает каждый, как когда-то я замечала васильковые на лице Куприянова.
И сейчас, стоя перед ним с улыбкой, я не чувствую ничего кроме дикого удовлетворения. А он… а он стоит и готов проглотить собственный язык от шока. Но вряд ли мне теперь это будет интересно.
Он не более чем человек из моего прошлого, куда я не смогла бы вернуться даже при большом желании, однако… у меня есть одно желание, другое. И связано оно с какой-то затаённой в глубине сердца печалью. До сих пор любить так же, как я это умела в юности, не получается. Нет прежней наивности. Зато есть отголосок боли, пусть и давно утратившей своё влияние на меня.
Егор протягивает руку и с каким-то странно задумчивым лицом наматывает на палец локон моих остриженных по ключицы волос.
Я удивленно отступаю от него и саркастично усмехаюсь.
— Эй, ручками не трогай, этот экспонат слишком дорого стоит.
В ответ он лишь широко улыбается.
— Слышу тебя прежнюю, всё та же старая добрая ирония, — он заискивающе смотрит мне в глаза, будто хочет что-то ещё сказать, что-то важное, и это всё, пока я давлюсь слишком противоречивыми чувствами, которые он всё-таки сумел во мне вызвать. Но обстановку разряжает шустрый бариста, вручающий мне мой кофе.
Вежливо благодарю его за напиток и бросаю напоследок долгий взгляд на Егора. А он неотрывно следит за тем, как я удаляюсь восвояси. И всё-таки подозрительное непонимание оглушает. Наверное, я не ждала с ним больше никогда встречи, а если и ждала, то боялась безумно, а сейчас… на языке ощущается какой-то ненормальный вкус горечи. Должно быть, это вкус погибшей любви.
На улице жмурюсь от солнца и делаю обжигающий глоток терпкого кофе. А жизнь-то очень даже ничего. Конечно, она та ещё сука, но даже с этой сукой можно договориться, если найти общий язык.
***
— Твой кофе, — Егор ставит передо мной чашку с ароматным напитком, из-за чего я на миг отрываюсь от ноутбука, чтобы сказать «спасибо». Но работа требует вернуться к ней вновь, хотя так хочется ещё раз заглянуть в эти прекрасные глаза, сравнимые своим цветом разве что с насыщенностью медного купороса. — Над чем ты сейчас работаешь? — отвлекает меня от изучения очередного абзаца знакомый всем моим мурашкам голос. — Один хороший автор, пишущий не для очень широкого круга читателей, попросил вчера посмотреть его работу, так сказать, намётанным глазом, — вновь поднимаю пытливый взор на Егора и беру в руки кружку, чуть-чуть отхлёбывая горячую чёрную жидкость. — Вот сижу и исправляю. Очень интересное произведение вырисовывается, если его как следует обтесать. Куприянов хмыкает и неожиданно падает рядом со мной на диванчик, заставляя меня изумлённо отъехать на другой край. Эта непривычная близость меня отталкивает. Наверное, подсознательно я всё ещё стараюсь держаться от него подальше по его же совету пятилетней давности. От взглядя брюнета не укрывается мой дикий порыв слиться со стеной, но он просто молча поджимает губы. Раньше не замечала этой привычки у него. А сейчас постоянно… Видимо, научился контролировать собственный словесный понос. Тоже изменился, значит. Но теперь без его импульсивности гораздо тяжелее понять, о чём он думает. — Можно прочесть? — тихо спрашивает он, а я лишь согласно моргаю, всё ещё упираясь лопатками в стену. Стать уверенной женщиной рядом с ним мне никак не удаётся. Уже неделю мы вот так беседуем, пока варится мой кофе, а сейчас, когда я заскочила поработать в тишине и атмосферности, которую не даёт ни один офис на свете, он вдруг ни с того, ни с сего решил ко мне подсесть. А ведь в школе брезговал оказаться со мной на одном ряду даже во время контрольной. Мда-а, определённо с ним что-то не так. Егор пролистывает немного вверх. — Сегодня пятнадцатый день, как я продолжаю ощущать разрушение собственных стен. Я слышу, как отклеиваются обои, как трещит кирпичная кладка, трансформируясь в каменную пыль, как время быстро приближает меня к тому моменту, когда всё обвалится, и я буду погребён заживо, — прочитывает Егор почему-то вслух и недоуменно хмурится. — Интересное описание собственных мыслей. Широко распахиваю глаза. — Ты понял? — Ну, я же не совсем тупой, хотя именно таким ты меня всегда и считала, — на его губах появляется тень улыбки, а глаза парадоксально озарённые этой тенью излучают тягучее притяжение. — Хорошо описаны страдания души. Можешь мне потом сбросить дату издания книги, хочу приобрести и почитать? — Из-за одной строчки? — теперь я чувствую себя дурой от собственного скептически настроенного удивления. Никогда не видела Куприянова с книгой. Я даже подозревала, что он читать-то не умеет, а тут… сюрпри-и-из, Петракова! Умеет. — Нет, — он поднимается с диванчика, — из-за того, что ты взялась за эту работу. Поэтому я уверен, что её стоит прочесть. Я аж собственными эмоциями в этот момент поперхнулась и не сумела ничего вразумительного ответить, хотя, казалось, Егор специально не уходит, мою реакцию ждёт. Но тут меня спас телефонный звонок. Парень бросил быстрый взгляд на дисплей, нахмурился и снова поджал губы, но на этот раз молниеносно развернулся и, сверкая своей всё такой же охрененной спиной, направился за стойку, пока я в полном оцепенении выдавала в трубку: — Да, любимый.***
Небо плачет. Так говорят, когда идёт дождь, а вы хороните кого-то близкого. Но как же тогда должно рыдать небо, когда хоронишь сам себя? Светлые волосы и упругие ягодицы, на одной из которых мелькнула татуировка, — вот, что я увидела, когда приехала к своему жениху домой не вовремя. Как оказалось, мой «любящий» парень оказался мудаком, подобным Егору Куприянову и всем тем, кто внешне напоминает голливудскую звезду. А смешное оправдание: «Я не хотел. Сам не понимаю, как так вышло», — напрочь меня взбесило. Такой идиоткой, униженной и уничтоженной я не чувствовала себя уже пять лет. Пять! И вот опять! Шла, как мокрая курица, утирая потёки туши с щёк, хлюпая промокшими насквозь туфлями, по улице и плакала. Хочу казаться сильной, а на деле такая слабачка, что любой раздавить сумеет. Ни телефона, ни сумочки, ни ключей, ни документов, ни даже денег — всё было брошено у порога квартиры изменника в жалкой попытке двинуть ему чем-нибудь по роже. И желательно чем-нибудь увесистым. И куда мне идти теперь? Посильнее запахиваюсь в промокший насквозь кардиган, глотая холодные дождевые струи судорожными вдохами. Моя самооценка только что треснула опять. Я опять чувствую себя семнадцатилетней влюблённой школьницей, которую очень любят обижать. Которую презирают за её неуклюжесть, ненавидят за неказистость. Которой плюют в душу, потому что плюнуть на самом деле в лицо боятся. Боятся увидеть Халка. Чёрт… Ноги устали от высоких каблуков, колени подгибаются, и я с грохотом падаю прямо в самую глубокую лужу. Даже вставать не хочется от невероятной несправедливости. Ни мамы, ни папы рядом, ни сестры… Одна в большом городе и впервые чувствую себя настолько маленькой, насколько всегда чувствовала себя никчёмной. Урод. Я снова урод. Сажусь на колени, дрожа всем телом и неожиданно понимаю, куда пришла на автомате. Любимая кофейня. Место умиротворения. Моего умиротворения, которое мне вряд ли поможет. За дверью этой кафешки находится человек, растоптавший мою личность. Наверное, в ютубе до сих пор висит это подлое видео с вечеринки. А может, он даже пересматривал его с одноклассниками на встрече выпускников два месяца назад. Пересматривал и ржал. Сердце сжимается от жалости к самой себе. Взрослая? Успешная? Как бы не так! Ты никому не нужная! Одинокая! Пустая! Ты всё та же девочка, почему-то возомнившая себя принцессой. И жопа у тебя больше, чем у той блондинки, которую трахал твой мужик. Благо он хоть этого сказать не додумался, а то бы ты ещё больше сейчас ревела. Утираю слезящиеся глаза, но это бесполезно. Погода же плачет. Её слёзы везде, в том числе и на моих щеках. — Соня? — слышу как сквозь вакуум и поднимаю глаза, всматриваясь в расплывшуюся от влаги тьму. — Соня, это ты? Миг и на меня уже больше не капает, потому что сверху мешает преграда в виде огромного чёрного зонта. — Господи, тебя что, ограбили? — чьи-то тёплые руки помогают мне подняться, но я этого абсолютно не хочу. — Соня! — настойчиво зовут по имени. И откуда вообще моё имя известно? Я же жируха! Некрасивая жируха! Та, о которую можно вытирать ноги. Мою злость перекрывают, как кран с водой, одним лёгким, но требовательным захватом цепких пальцев, которые нарушают стойкий аромат озона кофейным шлейфом. Лицо за подбородок задирают вверх, отчего удаётся разглядеть знакомые, некогда любимые черты, принуждающие мозг плавиться от былой, но прокипячённой в разочаровании нежности. — Что случилось? — твёрдо спрашивает Егор, недолго изучая мою зарёванную мордашку. — Холодно, — свистящим шёпотом выдаю я, а он словно опомнился и принялся сдирать с себя куртку. Покорно позволяю набросить её себе на плечи. Удивительно, но она мне даже большая, а ведь когда-то я думала, что не влезу ни в одну его вещь, когда смотрела романтические мелодрамы, где девушка после секса напяливает на себя рубашку или футболку парня. — Пойдём! — выдыхает мне в переносицу Куприянов. — Отвезу тебя домой. — А работа? — вяло сопротивляюсь я, не желая никуда ехать. А желая лишь стоять и мёрзнуть, вдыхая запах его кожи с подклада куртки. — Моя смена как раз закончилась. Пошли. Отрицательно мотаю головой, норовя снова сесть в лужу, но мне мешают, поддерживая заботливо за талию. — Не получится. У меня нет ключей. — Так тебя всё-таки ограбили? — мне показалось или в его голосе и правда проскользнуло беспокойство? Для того, чтобы развеять собственные сомнения в слуховых галлюцинациях, поднимаю глаза на парня, но тот на самом деле взволнован. — Нет, — грустно моргаю, но хочется истерически рассмеяться, — я кинула сумочку в рожу одному ублюдку, а забрать не успела. Сбежала. Куприянов вдруг ни с того ни с сего улыбнулся. — Раз кинула, значит, заслужил. Хоть попала? Удручённо киваю головой, хотя злорадство пересиливает муки не вовремя проснувшейся совести. Надо было ещё пнуть для окончательного самоудовлетворения. Улыбка брюнета стала ещё шире. — Раз так, то поехали ко мне. Не будешь же ты на улице ночевать. Не могу позволить тебе заболеть или затусить с бомжами. Он по-свойски обнимает меня одной рукой за плечи, и пока я мысленно перевариваю все эти жесты доброй воли, мы уже сидим в салоне тёплой машины и едем, чёрт знает куда. Егор жил недалеко от центра, в приличном районе, вот только его квартира оказалась однокомнатной, чисто холостяцкой. Понятия не имею, почему вообще отметила этот факт и почему он меня порадовал. Пока я заливала грязными водопадами ему линолеум в коридоре, он носился по своей единственной комнате и распихивал какие-то вещи по ящикам и шкафам, не уставая извиняться за свой бардак. Было бы даже мило, не будь так противоестественно. Вот уж не думала, что сам Егор Куприянов будет передо мной стесняться, да ещё развивать такую энерджайзерскую активность. Наконец, он вернулся ко мне с огромным банным полотенцем и какой-то одеждой. — Это моя толстовка, — зачем-то пояснил он, протягивая мне вещи. — Я бы дал тебе свои штаны, но, кажется, они тебе не подойдут. Я тут же оскорбилась и поникла, желая просто развернуться и уйти обратно под дождь, чтобы упасть в свою полюбившуюся не так давно лужу. — Ты прав, вряд ли я в них влезу, — шиплю язвительно, подавляя приступ дурноты, явно не от голода. Егор изумлённо моргает. — Вообще-то я имел в виду, что они будут тебе велики, — его брови сдвинулись на переносице, а мои поползли вверх. — Сонь… — брюнет закрывает глаза и выравнивает сбившееся дыхание, точно пытается сдержать какой-то эмоциональный порыв, — я понимаю, в прошлом вёл себя хуже всякого мудака, но, поверь, если бы я умел правильно истолковывать собственные чувства тогда, то столько обиды тебе бы не было причинено никогда. Прекрасно понимаю, что ты меня ненавидишь, особенно за то видео и то, что я сказал тебе тогда у твоей квартиры, но ты даже не представляешь, насколько мне стыдно. И насколько мне жаль. Я буквально цепенею от этих слов. В их искренность верить не хочется, но приходится. Чёрт… мне срочно нужно напиться. Но пить в компании Егора ещё раз… не-е-ет, увольте. — Проехали, — выпаливаю на одном дыхании и натянуто улыбаюсь, но парень вдруг ожесточается. — Нет, не проехали! — о, вот теперь узнаю старого Егора. Тот же взгляд. Колючий, отчуждённый, переполненный яростью. — Не нужны мне твои благосклонные улыбочки! — рычит он, выхватывая у меня полотенце, и вдруг принимается несколько грубовато, но, тем не менее, осторожно вытирать мне голову и гневно сопеть. Ещё чуть-чуть и извергать огонь начнёт, как самый настоящий дракон. Неприрученный дракон! Вот, теперь я знаю, кем является мой самый сладкий ночной кошмар детства. — Ты никогда не ревела, всегда отбивалась от моих нападок, а в большинстве своём демонстрировала открытую неприязнь и независимость от меня и моих слов. Меня дико бесило, что ты, в отличие от всех остальных дур нашей школы, не пускала на меня слюни, а так открыто мне сопротивлялась, хотя должно же было быть наоборот. Моя самооценка никогда не была заниженной, но ты и твоя язвительность… ох, они подрывали моё душевное равновесие. Я ненавидел тебя за твоё умение выносить все удары судьбы, — Егор убирает полотенце и поправляет то «гнездо» на моей голове, которое устроил своим феерическим высушиванием. — Крутые мальчики не могут интересоваться девочками-аутсайдерами. По своей сути, все хулиганы лишь оборзевшие малолетние трусы, умеющие лишь уничтожать тех, кто их слабее. Мы боимся насмешек, поэтому начинаем задираться первыми. Лучшая защита — нападение. И это наш жизненный принцип. А ты всегда была сильнее меня в этом плане, поэтому я тебя боялся. И всё же… Когда на той вечеринке мы с пацанами решили добавить в алкоголь немного специального порошка «для настроения», никто и не подозревал, чем это всё закончится. Ты же никогда не притрагивалась к алкоголю, а тут выпила. Мой офигевший взгляд в этот момент, наверное, нужно видеть. Я прям чувствовала, как глаза стали ровно круглыми. — Сначала было смешно. Кто-то начал снимать на камеру, но я не думал, что эта безобидная шалость обернётся таким экшеном. Твои пьяные слова о чувствах ко мне, реально ошарашили. Я не верил в это. Как? Неужели все мои унижения не принесли плодов? Где ненависть? Или же принесли? Я был тебе небезразличен! Но обдумывать это было некогда. Тогда я был очень зависим от публики, а она настаивала на ответной реакции. Порция нового словесного дерьма, и ты отключилась. Мы много смеялись в тот день, обсуждали, но, когда я всё-таки остался наедине со своими мыслями, тебя уже не было, а видео давно слили на ютуб, — Егор прищуривается, а потом на него словно находит озарение. Он поворачивает голову, стукает по выключателю на стенке и открывает дверь, подталкивая меня в ванную. Всё ещё находясь словно в трансе, стягиваю с себя мокрый кардиган и сбрасываю его в благоразумно предоставленный брюнетом таз, оставаясь в одном платье на тонких бретелях. Слышу за спиной какой-то рваный выдох, но, когда оглядываюсь, Егор уже скрывается в повороте на кухню. Его откровение расшатало мой вновь сотворённый из руин мир. Он боялся меня. Боялся! Не, ну, нормально? А я-то думала, что всё из-за внешности… Мда-а. Соединяю руки за спиной и пытаюсь достать до собачки, чтобы расстегнуть молнию. В итоге, ничерта не выходит. Я просто скачу вокруг себя на одном месте и вот-вот начну хныкать. И чего меня бояться? Я же слабачка! От любой мелочи реветь готова! — Егор! — окончательно отчаявшись, взвываю раненым зверем я. Парень тут же материализуется на пороге, принося вместе с собой какой-то сладковато-пряный запах. — Помоги расстегнуть! — умоляю его я и поворачиваюсь к нему спиной, как-то мгновенно начиная стесняться своих оголённых плеч. Они же не такие худые, как у его девушек. Кости не торчат. Парень медлит, поэтому уже собираюсь начать рассчитывать на новые насмешки или презрительное «фи», как вдруг меня обвивают за талию одной рукой, оставляя горячую ладонь прямо в нижней части живота, от чего тело вспыхивает, а по позвоночнику бегут мурашки. Не понимаю, что он делает. Однако парень просто притягивает меня к себе поближе и двумя пальцами расстёгивает замок до самого конца, хотя я бы до него дотянулась уже на середине. Что-то необычайно странное происходит здесь и сейчас. Во-первых, Куприянов слишком долго удерживает меня около себя, во-вторых, моё тело на эту близость реагирует странной тяжестью в том самом месте, где сейчас покоится его ладонь, а, в-третьих… Додумать не успеваю, потому что меня стремительно разворачивают на сто восемьдесят градусов и… я просто начинаю захлёбываться поглощающей синевой этих ярких радужек, пламенея буквально всем телом. Оголённой спиной ощущаю сумасшедшую температуру рук брюнета, которые накрывают незащищённую одеждой поясницу. Невольно прогибаюсь навстречу сильному мужскому телу, впиваясь пальцами в его плечи и стискивая их через ткань толстовки. Глаза Егора находятся точно против моих и будто вдавливают в землю своим напряжением. Парень нервно облизывает пересохшие губы и громко выдыхает, а его зрачки расширяются. В ответ на это ускоряется моё сердце, потеют ладони, сильно сокращаются мышцы живота, а ноги наоборот подкашиваются. — Я не договорил, — шелестящим шёпотом опаляет мне губы брюнет, от чего я судорожно сглатываю. Господи, мне страшно, потому что я нихрена сейчас не понимаю, что происходит, и что мне хочется натворить. — Несколько дней меня сильно грузили все эти события. Потом как-то притупились мысли об этом, да подготовка к экзаменам напрягла сильно, однако, увидев тебя на линейке, а потом на крыльце… Мне невероятно сильно хотелось пойти тогда вслед за тобой, но то лицо, с которым ты проскользнула мимо меня… — он сильно сжимает зубы и жмурится, но так же быстро расслабляется, — как сейчас помню: столько безразличия. И вот тогда меня взорвало по-крупному. Твоё равнодушие не имело право на существование, ведь ты же чувствовала ко мне так много! Как тебе удавалось это скрывать? Притворство и ложь пришлись мне не по вкусу. Обычно обманывал я, а не меня. Я хотел написать тебе гневное сообщение в социальной сети, но благо у тебя была закрыта от меня личка. Тогда я просто пришёл. Думал поговорить, но, увидев тебя, лишь обозлился. Ты не имела права прятать от меня то, что мне принадлежит: свою любовь. Я захотел насладиться ею сполна, а ты упорно это игнорировала. Тогда я наговорил кучу гадостей и впервые в жизни увидел, как ты плачешь. Странно, но это только раззадорило. Я хотел причинить тебе ещё больше боли, увидеть тебя настоящей, раздавленной, слабой, а ты просто промолчала. Впервые на мои колкости я не услышал от тебя ответа. Зато почувствовал. Ты мне неплохо так влепила. А я снова струсил. Знаешь, я никогда не умел извиняться, но перед тобой это хотелось сделать целых пять лет. Вопросительно разглядываю его наморщенный лоб, потому что сказать нечего. Всё какой-то не такой поворот принимает. Совсем не такой. — А сегодня я увидел, как ты плачешь второй раз. И я не представляю, сколько боли тебе причинили сегодня, раз ты вновь заплакала. Меня чуть наизнанку не вывернуло от страха… за тебя. Ошарашенно моргаю, когда чувствую на своей щеке обжигающие пальцы, ласково поглаживающие скулу. — Но я больше не позволю тебе плакать, — на тон тише сообщает Егор и наклоняется ниже, настолько ниже, что ресницы резко тяжелеют, веки смыкаются, дыхание сбивается, а губы начинают тлеть от вкуса его губ. Разъедающий плоть своей эмоциональностью поцелуй пробуждает бурю давно забытых чувств. Самый горячий поцелуй за всю мою жизнь. И самый, чёрт возьми, желанный. Тайно, как из сна, в миллионы раз ядовитей и слаще, чем могло показаться раньше. Неуверенно приоткрываю рот и отвечаю, сходя с ума и лишаясь собственного тела. Гормоны теперь в каждой клетке. Теперь они командуют мной. Никак не разум. Пальцы умирают от наслаждения, когда путаются в густой чёрной шевелюре. Так бесконечно можно касаться друг друга и просто забывать обо всём. Особенно о стеснении и, что немаловажно, о боли. Меня целуют жарко, жадно, стараясь дотянуться до каждого уголка памяти и всё-всё там перекроить на новый лад. Готова ли я к таким инновациям? Конечно, нет… но и сопротивляться выше моих сил. Мне просто вкусно. И его кожа пахнет так пряно мускатным орехом и кофе, что невольно хочется лизнуть, чтобы подтвердить это. Но Егор не даёт даже на миг прервать поцелуй, потому что боится, что я оттолкну. А я оттолкну. Но позже. Не сейчас. Сейчас я слишком слабо соображаю, чтобы противиться такому натиску влечения. Не знаю, сколько мы так «ели» друг друга, но губы буквально занемели, а ещё мне было немного зябко стоять босой на полу в мокрой одежде. Как бы там ни расписывали в дамских романах жар от поцелуев, тепло было лишь в месте соприкосновения тел. И надо сказать, одно из этих мест соприкасалось чрезвычайно сильно, и одно его составляющее упиралось мне в бедро. Хочу передышки и не дать губам стереться до крови, поэтому обрываю наш контакт, укоризненно насупившись. — Куприянов, ну, ты вообще… — протягиваю возмущённо я, выпутываясь из его рук. В глазах Егора, словно сытые коты, пляшут довольные черти. — Ни совести, ни благородства. Всё. Я замёрзла и хочу в душ, иди давай! На моё нахальное выпроваживание не последовало даже никакого протеста. Только улыбка.***
Пока я отмокала под душем, даже не пытаясь ничего переосмысливать, потому что очень не хотелось сейчас что-то решать и о чём-то думать, Егор чем-то гремел на кухне. А когда я соизволила выйти в его толстовке и без трусов, потому что последние как раз сушились в барабане машинки, то не испытала ничего кроме какого-то умиления. Куприянов стоял и варил что-то невероятно вкусно пахнущее. Как варенье, только с терпкими нотками кардамона и муската. Теперь понятно, почему его кожа им пахла. Плюхнувшись на табуретку и натянув как можно ниже толстовку, благо она была очень длинной и доставала до колен, я с интересом наблюдала за готовящим парнем. Никогда не видела сего чуда прежде. Отец безумно боялся плиты, как будто она живая и кусается. А вот Егор смотрелся с ней очень даже гармонично. — Что ты варишь? — нарушаю тишину я, а он резко оборачивается и на секунду приходит в замешательство. — Глинтвейн, — восстанавливает контроль над эмоциями. — Ты же замёрзла. — Да, ну? Откуда столь ярая забота к моей скромной персоне? — на самом деле любопытство неподдельно. Правда, интересно. Его так чувство былой вины на сантименты пробивает или же что-то иное? Более привлекательное для меня? Однако ответа мне не дают. Парень лишь снимает с огня кастрюлю и разливает по кружкам напиток, а потом отдаёт одну мне. Кружка смешная, с собачкой, вообще не в стиле Куприянова. Даже улыбаюсь, на что он что-то ворчит себе под нос. — Пей, — приказывает он. — Там же вино, — отрицательно качаю головой и отодвигаю от себя столь ароматно пахнущую жидкость. — И что? Пей, я сказал! — звучит угрожающе, но сдаваться не собираюсь. — Не подумай, что это упрямство, просто мне нельзя пить. Сам же помнишь, что случается, когда мне алкоголь в голову ударяет, — точно оправдываюсь, но Куприянов вдруг подвигается ко мне ближе, как ребенок, скользящий на табуретке по полу, и вновь вручает горячую кружку. — Не бойся. Пей. От этого тебя не унесёт. Обещаю. Сомнительно это, конечно, всё. Но я ему верю. Приплыли! Я верю человеку, которого ненавидела всей душой столько лет. «И столько же любила!» — услужливо подкололо сознание. Сладко из-за мёда, кисло из-за вина, жгуче из-за специй — как поцелуй Егора. Такой же вихрь контрастов, столь здорово наложенных и дополняющих друг друга. Нет, Егор, пожалуй, вкуснее. И правда согревает. Очень. Аж до костей тепло доходит. Довольно быстро осушаю свою порцию и всё-таки, зараза, немного пьяненько смотрю благодарно на парня. Нет. Я рассуждаю трезво, просто ощущения какие-то странные. Словно легче стало тело. — Спасибо, — говорю и смотрю ему прямо в глаза. — И тебе, — вторит мне он, отставляя от себя кружку. — А мне-то за что? — За то, что всегда остаёшься человеком. Непроизвольно уголки губ ползут вверх. Приятно видеть его таким. Повзрослевшим, изменившимся, честным. А ещё приятней, когда он смотрит с такой нежностью, что хоть реально топись. Егор тянет ко мне руку, берёт аккуратно за запястье и бережно помогает пересесть к себе на колени. Рисую пальцем на его груди незамысловатый узор из невидимых линий, пока он отбрасывает мне за спину уже едва влажные пряди волос и утыкается носом в шею, кладя одну руку мне на бедро поверх тёплой толстовки, а вторую — на талию. — Ты очень красивая, — на выдохе произносит он, принуждая тем самым вцепиться ему в загривок, чтобы не упасть от невероятных ощущений щекотки и тепла. — И всегда такой была. — Что-то слабо верится… — хмыкаю я, а Егор мгновенно отрывается от моей сонной артерии и сердито глядит прямо в глаза. — Ты очень красивая. И всегда такой была! — повторяет упорно он. И сомневаться больше не хочется. Убедительно, чёрт возьми. — А ещё… — его голос срывается внезапно на хрип, а зрачки расширяются снова, — твой парень полный идиот, раз поступил с тобой так дерьмово. — Но я же не говорила тебе, как он со мной поступил! — За хорошее отношение сумкой в морду не швыряют, — веско отметил Егор. — И из-за кого попало тоже не ревут. Особенно ты. Не трудно догадаться, что он непростительно накосячил. Но, знаешь, я даже этому рад. — Правда? — удивлённо приподнимаю бровь, чувствуя как на моём бедре приходит в движение ладонь, которая ловко задирает край толстовки и дотрагивается до оголившейся кожи. На мне же нет белья, чёрт возьми! А Егор как будто именно этого и ожидал. Ладонь останавливается как раз на ягодице. — Правда, — он хитро усмехается. — Потому что теперь, хочешь ты этого или нет, но я всё исправлю. Думаю, у меня есть шанс на прощение. Ведь я всё осознал и переосмыслил. Его задор убивает всякую тягу противиться такому напору. Плюс люблю подобную мужскую настойчивость. Хочется казаться слабой обоснованно. — А если я злопамятная и не умею прощать? — касаюсь указательным пальцем его лица и обвожу контур нижней челюсти. А рука Егора вновь приходит в движение и так соблазнительно переходит на внутреннюю сторону бедра, тут же проникая между ног и достигая заметно увлажнившейся от его действий плоти. — Уже простила, — хрипло заявляет он, одновременно прижимаясь к моим губам в страстном поцелуе и стимулируя пальцами клитор. Двигаю нетерпеливо бёдрами вверх, несколько смущаясь, но не желая останавливаться. Куприянов моментально чувствует свою власть надо мной, поэтому не собирается ослаблять напор. В поцелуй вмешиваются языки, делая его мокрым и ещё более острым. Вкус глинтвейна с ароматом кофе и шикарным парфюмом. Мой нос умер от оргазма. Серьёзно. Не в силах больше выносить подобную пытку, находясь в одежде. Я хочу этого засранца, как хотела всегда. И сейчас, стыдно признаться, но я дико рада предательству Дмитрия. Готова даже расцеловать ту шлюхистую блондинку, лишь бы продолжать изнывать в объятьях Куприянова. И нихрена чувства не гасятся ненавистью, болью, обидой, временем. Они бальзамируются до лучших времён глубоко в душе. До времён осознания собственных ошибок. Начинаю снимать с Егора толстовку и уже тянусь к его ремню, как вдруг ощущаю приятную дрожь во всём теле. Все мышцы резко напряглись, натянулись, как струны хорошей скрипки. Хочется застонать, закричать, завыть… но ни звука из горла не вырывается. Жар, поднявшийся из самого нутра организма, мешает. Элементарно воздуха не хватает от того, насколько сейчас мне хорошо. Егор убирает пальцы и сам сбрасывает верхнюю часть гардероба, при этом удерживая меня на себе одной рукой. Приподнимаюсь, давая ему спустить джинсы и боксеры, а он усаживает меня на себя снова, только теперь лицом к лицу. Смотрю в его океанские глаза, задыхаясь от восторга, а он вдруг серьёзнеет. — Прости меня, — такое голое раскаяние, что я готова им подавиться, лишь бы больше не видеть столько муки на его красивом лице. — Я влюблён в тебя со школы. И никак не могу забыть. Я так боялся, что ты меня ненавидишь, что сейчас даже не верится во всё происходящее. Кладу ладони ему на щёки и соприкасаюсь с ним носом, легко трогая поцелуем его губы. — Не думай об этом, ладно? Это в прошлом. Сейчас. Есть лишь сейчас. И оно безгранично. Мне грустно улыбаются, а потом проникают жаркими ладонями под толстовку, задирая её и окончательно срывая. Таких вздохов с мужской стороны я ещё не слышала никогда. Да и взглядов таких тоже не наблюдала. Переполненный неимоверными трепетностью, вожделением и восхищением, что невольно почувствуешь себя идеалом. — Господи, какая же ты красивая! — стонет Егор, притягивая меня ещё теснее к себе, так, что я чувствую его эрекцию у самой промежности. — Но у меня не торчат ключицы, — чмокаю его в нос. — Не видно сильно рёбра, — поцелуй приходится в скулу. — Да, и позвонки по мне ты вряд ли посчитаешь, — скольжу губами по его подбородку, наслаждаясь шершавой от лёгкой небритости кожей. — Я не твой идеал. — А с чего ты взяла, что я тащусь по анорексичкам? — вдруг возмутился Егор и перехватил мой недоумённый взор. — Но все твои девушки… — Других не было вокруг! Все как на подбор — тощие жерди. А ты бы меня нахрен послала. Уверен. Картинно закатываю глаза, но Куприянов уже забыл про эту недоперепалку. Его внимание привлекло моё тело, снова. Влажные поцелуи с шеи, начинающиеся дрожью, переходят на грудь. Язык обводит поочерёдно твёрдые соски, пока мои пальцы сжимаются в кулаки, и я задыхаюсь от боли впившихся в ладони ногтей, смешавшейся с невероятным наслаждением от зубов и языка Куприянова. Хочу его! Невероятно хочу! И терпеть уже невмоготу. В животе всё сжимается от предвкушения. И так сильно, как я не испытывала никогда. Раз… Зарываюсь пальцами в его волосы на затылке, чтобы оттянуть его голову немного назад. Два… Нахожу его рот и проникаю в него языком, целуя чересчур пошло, заводяще, как хотелось всегда. Три… Меня приподнимают над собой и медленно насаживают на свой член, от чего мы оба стонем, подобно душевнобольным. — Охренеть… — вырывается из Егора, но я тут же затыкаю ему рот новым поцелуем. Более жалящим и кусачим, прижимаясь всем телом к его рельефной груди. Льющийся из бра на стене приглушённый свет создаёт мистическую атмосферу нашего с ним удовольствия. Я начинаю двигаться, выгибаться от того, насколько горячи его руки, а он ласкает мою шею, позволяя запрокидывать назад голову. Чёрт возьми, я настолько погрязла в этом человеке, что меня не колышет ничего вокруг. Ни звуки, ни обстановка, ни запахи, ни вкусы. Только он. Только его голос. Только его тело. Только его запах. Только его вкус. Только он. Я ничего не замечаю кроме него. И ощущения от близости с ним поэтому столь разрушительно и одновременно с этим потрясающе яркие. Меня захлёстывает волна неконтролируемого жара, словно июльский зной, такого же безветренного, от которого потеешь и не можешь вдохнуть, поскольку воздух неимоверно раскалён и обжигает лёгкие. И я просто плавлюсь. Просто плавлюсь от его губ, рук, аромата кожи, нежности, любви. Я просто плавлюсь уже от того, как он выпаливает моё имя и выходит из меня, кончая мне на бедро. Растекаюсь по его груди, содрогаясь в каких-то бензиновых вспышках счастья. Прекрасно… Только одно слово. Только одно… А, нет, есть ещё… Лучше быть не может.***
Пока я изучаю его мимику, в которой сосредоточение уступает весёлости и затем раздражению, он пытается переплетать наши пальцы, но я не сдаюсь и ему мешаю. Забавно. Какие-то кошачьи игры, но мне так это нравится, что слов нет. Мне нравится его внимание, его восторженность, его отнюдь не показная чувственность и любовь. Он замкнут, но при этом сейчас так много думает и отнюдь не про себя. Поток его мыслей накрывает и лишает сна. А мне нравится! Нравится, понимаете?! Он сделал меня сильнее. Выковал причинённой болью меня настоящую. Ту меня, которая может плакать и биться в истерике, но никогда не сдастся. Да, полежит в луже, да, будет думать, что всё у неё хреново, а потом, спустя несколько минут, она встанет, утрёт лицо, одёрнет мокрое платье и пойдёт добиваться реализации собственных мечт. Да, я другая. Я отличаюсь от большинства девушек хотя бы той же самой внешностью. Но именно за это и за моё неуёмное упрямство меня и ценят. Именно за это я позволяю себя любить. И именно за это, за то же упрямство и настырность я люблю самого вредного человека на Земле, который умеет признавать свои ошибки, который воспитывал себя сам, который прекратил бояться и научился чувствовать. Я люблю его. Мою самую сильную слабость. Но только с этой слабостью я могу расслабиться и быть просто собой, не беспокоясь о том, что если и придётся кинуть в кого-то сумочкой, то это сделает он, только сумочка будет в несколько раз серьёзней, да и опасней, пожалуй, целого, наполненного грудой металлолома, чемодана.
