Побег из рая

По тихой обители, возвещая о прибытии посетителей, разнесся громкий звон висевшего у ворот колокола. Сестра Тереса, исполнявшая послушание привратницы, очнулась от послеполуденной дремоты - винить сестру в том, что ее сморил сон во время несения послушания, было бы несправедливо, поскольку в монастыре нечасто появлялись гости, - и поспешила через двор к воротам. Резкий декабрьский ветер хлестнул монахине в лицо, затрепал полы длинной рясы. Промозглая погода зимней Севильи отнюдь не располагала к прогулкам, и сестра Тереса зябко вздрогнула, представив себе несчастного, который брел сюда по опустевшим и негостеприимным в это время года улицам обычно оживленного города. Монахиня приоткрыла окошко, устроенное в двери таким образом, что при помощи хитро устроенного ставня она могла видеть то, что происходит снаружи, при этом оставаясь невидимой сама, и выглянула на улицу. У ворот обнаружились двое, мужчина и девочка, крошечную ладошку которой тот крепко сжимал в своей ручище. - Доброго здоровьица вам, сестричка, - громко, и даже слишком громко, хрипловатым голосом заговорил мужчина. - Могу я повидать настоятельницу? - Мать настоятельница у себя в келье, - пробормотала сестра Тереса, подслеповато щурясь, чтобы лучше рассмотреть вновь прибывших. – А в чем, собственно… Мужчина был невысокого роста, краснолицый, в недорогой, но добротной одежде - такие сами не богачи, но и не бедствуют, хотя ни за что не подадут милостыню нуждающемуся. Девочке на вид можно было дать годика три-четыре, не больше. Малютка куталась от холода в старый шерстяной платок. - Насчет нее вот, - мужчина дернул ребенка за руку, и девочка съежилась под своим платком, словно пыталась скрыться от всего мира. – Очередную Христову невесту вам привел. - О, - сестра Тереса поджала тонкие губы, еще раз внимательно всмотрелась в лицо визитера. Будь ее воля, он ни за что не переступил бы монастырских врат, но здесь дело было особое. - Я доложу о вас матери настоятельнице. Заходите. Дверь в тяжелых дубовых воротах открылась и снова закрылась, отрезая обитателей монастыря и двух мирян от остального мира. Подобрав рясу, монахиня чуть ли не бегом направилась к келье аббатисы.

***

Мать Беатриса, настоятельница монастыря, была хрупка телосложением и невысока ростом, но умела сразу взять в разговоре нужный тон и с первых минут преподнести себя как человека, с мнением которого можно и должно было считаться. Не повышая голоса, могла она поставить на место даже повесу из тех, кому море по колено. В ее присутствии робели. Оробел и громогласный вначале гость. О девочке и говорить не приходится – та сжалась в уголке кельи и сидела тихо, как мышь, в то время как мужчина, приходившийся ей дядей, рассказывал матери Беатрисе о коротком и немудреном жизненном пути своей племянницы. - Это дочь сестры моей жены. Непутевая была девка. Нагуляла ее от какого-то приблудного моряка, а недавно вот померла от горячки. Оно конечно, она нам какая-никакая родня, но сами понимаете, люди мы небогатые, и лишний рот нам ни к чему. Мать-настоятельница слегка поморщилась - тон мужчины покоробил ее чувства. Хотя, чего ждать от городского мужлана, от которого за милю несет вином и потом? Внезапно мать Тереза перехватила взгляд огромных темных глаз ребенка – взгляд печальный и не по-детски серьезный. Девочке явно не понравилось, в каких выражениях родственник говорил о ее матери, и глаза ее на мгновение вспыхнули, как два драгоценных камня. - Сними платок, дитя мое, не бойся, позволь мне взглянуть на тебя, - ласково молвила настоятельница. Некоторое время девочка, казалось, колебалась; но вот наконец платок упал на худенькие детские плечики, открывая прятавшиеся под ним смоляные кудри, обрамлявшие смуглое личико. Под платком обнаружилось поношенное и заштопанное платье, которое, казалось, было велико его обладательнице, а поверх него, на обрывке веревки, висело тяжелое распятие. Мать Беатриса протянула руку, желая лучше его рассмотреть, и тут малышка впервые за все это время (настоятельница успела уже испугаться, не немая ли она) подала голос. - Это мамино! - закричала девочка так пронзительно и отчаянно, что у матери настоятельницы перевернулось сердце. - Мамин крестик! Не отдам! При этом она отчаянно вцепилась обеими ручонками в единственное свое сокровище, напоминавшее ей о матери, и неуклюже, по-детски, отвернулась, закрывая распятие всем своим худеньким телом. - Да, ее это, - подтвердил мужчина. - Марии. Как почуяла, что помирает, тут ей его и отдала. - Я не стану отбирать у тебя мамин крестик, - спокойно проговорила аббатиса, отстраняясь и решая потом при случае разглядеть удивительную вещь. - Ну так как, возьмете ее? Хоть она и Христова невеста, а за невестой завсегда приданое полагается, - видя, что аббатиса колеблется, мужчина вытянул из-за пазухи потертый кожаный мешочек и встряхнул. Содержимое тощего кошелька откликнулось жалобным звяканьем. Мать настоятельница и впрямь была в раздумьях, но не деньги были тому причиной, и, разумеется, столь меркантильные помыслы гостя отнюдь не делали ему чести. Конечно, в монастырь уходили не от хорошей жизни, и на то был добровольный выбор ее сестер. Желания же ребенка никто не спрашивал. Справедливо ли было обрекать его на нелегкую монастырскую жизнь? С другой стороны, что ждало эту девочку в миру? Не любимые и не любящие родственники, постоянные тычки, оскорбления, унижения и притеснения, а потом, во взрослом возрасте, ее могли насильно выдать замуж за нелюбимого, лишь бы переложить все расходы по ее содержанию на мужа. - Как твое имя, дитя мое? – вздохнув, осведомилась мать Беатриса. - Анхелика, - еле слышно шепнула девочка. - Останешься жить здесь, с нами, Анхелика? Девочка пристально вгляделась в лицо аббатисы и медленно кивнула. - Твое имя подходит тебе, - заключила настоятельница. К глазам ее подступали слезы – слезы жалости к осиротевшему ребенку, единственные оставшиеся родственники которого предали девочку, да еще и заплатили, чтобы вернее от нее избавиться. – Ты просто ангел, спустившийся на нашу грешную землю.

***

- Это бесенок в человеческом обличье! - выпалила сестра Клара, и, тут же бросив испуганный взгляд на распятие, висевшее на побеленной стене кельи матери настоятельницы, осенила себя быстрым крестным знамением. - Что опять случилось? - подняла недовольный взгляд от бумаг мать Беатриса. - Анхелика, madre. Украдкой на кухне ела печенье, которое помогала испечь сестре Элене. Залезла на дерево в монастырском саду и подражала птичьему пению. А еще... Мать Беатриса нахмурилась. Возможно, поведение Анхелики и не приличествовало уже почти совсем взрослой девице, воспитаннице монастыря, но сестре Кларе не мешало бы обратить свой взор не только на чужие грехи, но и на собственные. Сама пожилая монахиня была молодой слишком давно, чтобы помнить, каково это, и поэтому часто забывала о том, что Анхелика по сути своей совсем еще ребенок. - Ступай с Богом. Да о своем поведении подумай и на вечерней исповеди епитимью не забудь испросить, - строго проговорила аббатиса. – Не беспокойся. Я поговорю с Анхеликой.

***

- Анхелика, дочь моя, - заговорила аббатиса, опустив руки на колени и перебирая четки. - Настала нам пора серьезно поговорить о твоем будущем. Тебе идет восемнадцатый год. У нас на глазах ты превратилась в прекрасную молодую женщину. Какую судьбу ты изберешь себе? Возможно, ты решишь покинуть монастырские стены? Ни я, ни сестры ни единым словом не возразим тебе, избери ты мирскую жизнь. Ты хороша собой и наверняка будешь иметь успех в обществе... - Нет, madre, - решительно перебила аббатису ее юная воспитанница, комкая в руках белоснежный платок. Очевидно было, что она давно ожидала подобного разговора и даже слегка опасалась его. - Мне некуда идти. Монастырь - мой единственный дом, а все вы - моя семья. Молю Вас Господом Богом, позвольте мне остаться здесь. - Никто не прогоняет тебя, Анхелика. В таком случае, если решение твое твердо и принято по зрелом размышлении, отныне ты становишься послушницей. Работай над собой, соблюдай все правила и исполняй послушания. Если успешно с этим справишься, сможешь принять монашеский обет. А если захочешь, можешь еще и передумать. Но помни – в таком случае дорога в монастырь будет навсегда для тебя закрыта. Да, кажется, с шалостями отныне покончено навеки, размышляла Анхелика, направляясь к себе в келью. Хотя быть послушницей оказалось немногим труднее, чем просто жить здесь. Говоря о своем желании остаться в монастыре навсегда, девушка нисколько не кривила душой. Она была по-настоящему привязана к этим древним стенам, сестрам, что приютили ее, воспитали и научили ее всему, что она знала. Но вместе с тем Анхелика не забыла ни матери, ни ее рассказов о море, несмотря на то, что услышала их в нежном возрасте, а возможно, и благодаря этому – ибо в детстве все истории воспринимаются красочнее и запоминаются прочнее, такова уж человеческая натура. А однажды мать даже водила ее в порт, посмотреть на корабли. В глазах мамы уже тогда притаилась печаль, хотя и не такая лютая, как в последние годы жизни. Эти рассказы и воспоминания, словно давние сновидения, то и дело смутно припоминались Анхелике. Ночами ей снились бесконечная водная гладь, барашки на гребнях волн, нагретая солнцем палуба – при том, что моря она толком не видала. Она взбиралась на стоявшую во дворе колокольню, самое высокое строение монастыря, и до рези в глазах вглядывалась вдаль в безнадежной попытке увидеть море, но – увы! – даже с этой высокой точки ей видны были лишь мутные воды Гвадалквивира. А где-то там далеко за стенами монастыря, неумолчное и недремлющее, плескалось море, недостижимое и непостижимое море, увидеть которое оставалось ее заветной мечтой. Жизнь в монастыре учит смирению, и юная Анхелика была рада тому немногому, что у нее было. Но порой ей казалось, что она создана для большего, чем прожить всю жизнь за каменными стенами, и тогда монастырь представлялся ей клеткой, а сама она – вольной птицей, которая ни за что не станет петь в неволе.