В узлах золотых корней

      Корни толстые и шершавые. Они похожи на золотые канаты, туго переплетённые и растрёппаные, и впиваются в клубящуюся черноту. Кора на них тёплая, просвечивает изнутри и сияет под пасмурным небом особенно ярко. Прожилки под ней переливаются, исчезая и появляясь, протягиваются каждое мгновение по-разному вокруг ствола – и каждое мгновение из складываются новые и новые непереводимые строки.       В вязком предгрозовом воздухе раздаётся визг расстроенных струн, корни вспыхивают, с треском извиваются, с неохотой вытаскивают себя из темноты и исполинскими щупальцами пролегают над морем облаков. На глазах набухают почки, листья показываются, зеленеют, розовеют, вырастают, высыхают и скорчиваются, повисая в воздухе.       Краски тускнеют, сумрачная пелена внизу замирает. Сияние прожилок под корой меркнет, а их трескучий шёпот стихает, чуть заметно подрагивает. Жар походит волнами.       Невесомо ступает по трупикам листьев тонкая детская фигурка, те отзываются шорохом. Ноги босые и прозрачные, нод ними трещит дорога, золотые ростки боятся и тускнеют. Следом тянется шлейф из дыма, а корни опять сворачиваются и ныряют во мрак.       Лишённое цвета и выражения круглое личико выплывает из-за дымки, тянется вперёд на шее из пара, которая неплотными кольцами обвивает древо, – и кора сморщивается под прикосновениями.       Среди голых ветвей ютятся птицы, и на девочку они внимания обращать не желают. Личико шипит них, злобно смотрит глубоко посаженными глазами. Те взмывают, бьют крыльями и отчанно каркают, рассыпаются снежными перьями, оставляя только красные пятнышки. Кора теперь уже совсем тусклая.       Дымный шлейф полностью обволакивает древо, нежные руки крепко обхватывают узловатые ветви, а пальцы — откуда в этих ноготках столько силы? — впиваются в них, единственным движением искривляют сучья и открывают влажное, жаркое нутро.       Девочка улыбается, повисает над дуплищем, прикладывая ладони к груди и перебирая в воздухе, будто в воде, ногами.       Изнутри обдаёт запахом палёного мяса. На свет тянутся, скрючиваясь, пальцы — на них живого места нет от ожогов. Им бы ухватиться за край дупла или за ветку, да куда там. Девочка легко взмахивает рукой, как бы маня к себе, и пальцам удаётся схватится за ближайший сук.       На вершину древа медленно выползает человек, могучий телом, но с ног до головы обугленный. Путаются лохмы, закрывают заросшее бородой лицо. Однако взгляд его спокоен, мирен и затуманен — кажется, будто он спит на ходу.       Сухие губы едва двигаются, чтобы чуть приюткрыть рот. Едва слышен хрип:       — Когда? Ты обещала мне, он обещал мне, они обещали мне... — Может, скажи он ещё слово, и не удержался бы от зевка.       — Который раз, который год ты задаёшь тот же вопрос. — Лицо девочки остаётся неподвижным, но отовсюду слышится многоголосый шёпот. — Ты не помнишь.       — Чего не помню?       Уголки губ разрываются, за ними — щека, и рот открывается от уха до уха. Края раны тотчас вспыхивают и обгорают.       — Тебе уже давали свободу! Ты приполз на четвереньках к морю и рыдал, чтобы тебе позволи попытаться ещё раз. Ты принёс нам головы. Ты не захотел вернуться к ним, когда мог.       Гигант вздрагивает. Разорванный рот кривится, показывается фиолетовый язык, руки обхватывают широкие плечи. Бугристая от шрамов кожа дёргается, шевелится. Её покрывают глиняные осколки. Всё повторяется по-старому. Его пробуждают, наверное, в десятый раз — в десятый раз, и он так же сперва ничего не понимает, даёт разбушеваться памяти, но она всегда подсказывает, кто он и что он сделал.       Туша скалится рычит на девочку, выплёвывая бессвязные слова. В глазах ещё стоит уман, но в них уже плещутся ненависть и обида. Уже два ярко-пурпурных языка извиваются в распахнутой пасти. Да, он всегда приходит в ярость. Кора под лапами взрывается дикими воплями, резные лики выглядывают из-под неё и прогоняют привычного и ненавистного гостя.       Серое личико снова улыбается, рука девочки тянется к распоротой груди гиганта, где отчаянно бьётся сердце. Распухшее, почерневшее, плюющееся.       С воем чудовище срывается в глубину, не находя, за что ухватиться, и скрывается за тучами.       Тучи чернеют. Древо с визгом затворяется, белые перья слетаются вновь, облепляют красные комки плоти, и вот на ветвях уже сидят прежние птицы.       Окружённая дымом девочка хлопает в ладоши, бледнея и наполовину растворяясь. Ещё один освобождён, гнева и безумия в нём через край. Есть почти вечность на то, чтобы выпустить их тысячами — в мире смертных пройдут мгновения. Ошибка матери была в том, что та слишком полагалась на тех, кто живёт внизу, за пеленой. Но сама девочка и её братья с сёстрами выбирают слуг получше.       Да, и эти слуги когда-то были смертными, как это несчастный. Он смалодушничал и сбежал за ночь до того, как его должны были принести в жертву. Да, он раскаялся и слёзно уверял, что готов на всё ради родни, которая осталась при святилище, но… те, кто видел хоть уголок Бесконечного дворца, никогда не забывают его, а те, кто пробовал живой воды, что течёт и самого его сердца, никогда не возвращаются назад. Он сам продал свою душу, сам же принёс доказательства верности. Таких зверей у девочки полно.       — Пора, сестрица, пора! — Рядом парила стайка маслянистых пузырей. Пузыри переливались зеленью, постепенно вытягиваясь и обретая человеческие очертания. — Даже нам пора спешить.       И вновь мокрая мгла питала корни, и вновь они вились золотыми канатами, и вновь сияли под корой искристые прожилки и мерцали письменами. Но свет потускнел — и если когда-то давным-давно древо сияло на сотни вёрст вокруг, то теперь его отблески с трудом достигали туч. В следующий раз от древа не останется ничего.