entropia

Узкая лестница, обвивающая ствол дерева, выглядит совсем гнилой. Чонён всерьёз опасается за свою жизнь и здоровье каждый раз, когда пользуется ею, но иного способа добраться до домика на дереве и выбраться из него просто нет. И хотя мшистые ступени прогибаются под каждым шагом, в этот раз лестница без труда выдерживает обеих – и саму Чонён, и слегка опережающую её Дахён. Может, нимфы вообще не имеют веса? На лес к этому времени уже опускается ночь. Кроны деревьев словно разрастаются вширь, образуя купол, защищающий всё, что под ним, от непрекращающегося ливня: до земли долетают только редкие капли, а там, наверху, листва шелестит под натиском туч – звучит это так, будто вдалеке идёт битва. – Отдохни, – говорит Дахён в сторону, и Чонён, вглядываясь в сумрак, замечает, что там всё ещё находится Чжунхуэй. В одиночестве он сидит в центре поляны на коленях, слепо разглядывая свои ладони, но, едва услышав это разрешение, поднимается и уходит в дом. Смотря ему вслед, Чонён задумывается над тем, насколько сильно влияние этого места и его обитателей на них с Цзыюй. – Могу я спросить, как мы будем идти по такой темноте? – осторожно интересуется она, растирая забинтованную руку: от растительной мази порез болит уже меньше, но кто знал, что для кровавой клятвы нужно всадить лезвие так глубоко. – Не знаю, как ты, а я наверняка сломаю себе что-то или наступлю в чью-нибудь нору. Дахён молчит, но зато всё вокруг приходит в движение: земля втягивает воду, сникшая трава поднимается вновь, а в воздухе всплывают сотни мерцающих точек – Чонён никогда не видела столько светлячков разом. – Спасибо, – с сомнением произносит она, не до конца понимая, сделала ли это её провожатая или сама природа копит силы днём для таких вот фокусов ночью. Руки рефлекторно тянутся к камере, и Чонён делает первый снимок раньше, чем осознаёт его неуместность: стоило бы запечатлеть, например, сотню раскрывшихся ни с того ни с сего вокруг них цветов, но Дахён в облаке из светящихся мошек выглядит в разы волшебнее. – Ты же тоже часть леса, верно? – слабое оправдание. Дахён вздыхает. – Так предсказуемо. Они идут по неизвестному пути несчётное количество времени, оставаясь в компании висящих кругом светлячков. Чонён не видит ничего дальше двух метров от себя, но, судя по звуку, порой перед ними расступаются деревья и замирают ручьи, если не реки: в какой-то момент под ногами оказываются скользкие камни, и, Чонён могла бы поклясться, поток воды снова полностью зарывает их под собой, как только девушки отходят дальше от берега. Она исправно делает снимки, как и собиралась, ловит камерой каждый сантиметр окружающего пространства, но это отчего-то не приносит удовлетворения. Впервые на памяти Чонён фотоаппарат не передаёт атмосферы и каждый последующий кадр вызывает только разочарование. – Тут красиво, – обессиленно признаётся она между делом. – Ты не знаешь, что такое «красиво», – отвечает Дахён. Чонён возвращается к прошлому занятию и решает ничего не возражать. Медленно, но верно к грубой снисходительности нимф у неё вырабатывается иммунитет. Может, однажды, – не сейчас, но позже, – они смогут развить диалог дальше колких обрывистых фраз. Дети из хижины же как-то нашли с ней общий язык, так? И – всё же Чонён думает, что знает. Она побывала в таком количестве мест, видела столько всего, что не научиться ценить красоту в мельчайших деталях было бы невозможно. Только рядом с Дахён все воспоминания прошлых лет почему-то ощутимо меркнут, и это, наверное, какая-то магия. Спустя множество вымученных фотографий они добираются до высеченной в скале каменной арки, непроходимо заросшей и совсем не располагающей к изучению. – Там пещера? – спрашивает Чонён, наблюдая, как разжимаются, освобождая проход, шипастые ветви какого-то кустарника. – Это ворота. Такие, как ты, только через них способны попасть внутрь. – Значит, мы пришли? – не такой уж глупый вопрос, чтобы его игнорировать, но. Дахён не отвечает, уходит вперёд молча, не оставляя выбора, кроме как пойти за ней следом. Тоннель впереди выглядит негостеприимно, Чонён через несколько неуверенных шагов впервые с досадой думает, что повелась зря, и оглядывается: «ворота» всё ещё открыты, дорогу подальше отсюда можно будет найти, если привыкнуть к сумраку, её никто не держит. Никто и ничто, не считая собственной одержимости – кажется, уже не фотографированием. – А-а, да плевать. Арка остаётся сзади и теряется в темноте; Чонён прибавляет ходу в противоположном направлении. Дахён стоит там, через десяток метров, и её дожидается. С той стороны, куда ведёт коридор, ярко, как днём, и это заставляет позабыть обо всём, что тревожило раньше. Этот десяток метров спустя Чонён открывается вид на место, о существовании которого она и подумать всерьёз не смогла бы прежде. Огромное дерево, кора которого сияет, как лампочка, приковывает к себе взгляд и не даёт отвернуться: Чонён видит, что внутри него – жизнь, самая настоящая, будто течёт, наполняя яркие листья. Массивные корни, скрывающиеся под водой окружающего дерево озера, отливают бурым. Их вид напоминает о залитой кровью земле по ту сторону прохода, но мысль о том, что это может быть как-то связано, выветривается в тот же миг. Чонён не думает больше ни о чём. Мурашки на коже появляются сами по себе. – Моя часть выполнена. Делай свою. Обратный путь найдешь сама, – заключает Дахён, и большинство круживших поблизости светлячков будто отмагничиваются от её силуэта и теперь плавают вокруг уже без привязки к чему-либо. Дахён проходит вперёд, садится на низкий обрывистый берег, опуская вниз ноги, и погружается в воду. – Нет, нет, – бормочет Чонён. Она отбрасывает куда-то в сторону камеру дрожащими руками, не слишком о ней заботясь, и опускается на колени возле озера. – Я не хочу искать никакой обратный путь. Не уходи, пожалуйста! Дахён вновь появляется чуть поодаль, смотрит на неё своим обычным пустым взглядом, но (возможно, всё это – галлюцинация) еле заметно улыбается. Светлячки несмело рассеиваются по поляне. – Я хочу остаться, – продолжает Чонён потерянно. – Даже если мне придётся стоять днями напролёт в лесу и рубить головы всем подряд. Я смогу разобраться во всём и буду приносить только пользу. Дай мне шанс, прошу тебя. Дахён, как и прежде, совсем не моргает, а Чонён, кажется, делает это слишком часто – от происходящего у неё кружится голова. Деревья всё ещё шумят там, наверху, но это больше не звучит грозно. Дахён подплывает ближе, цепляется руками за кромку берега. Чонён сидит, согнувшись, и не понимает, что теперь делать. Между ними – сантиметров пятнадцать. Или уже меньше? Чонён окончательно теряет голову в тот момент, когда Дахён подаётся вперёд. Сначала исчезает звук идущего вдалеке дождя, потом – свет, которым щедро была налита поляна. От Дахён веет холодом вполне ощутимо, и всё кругом вдруг становится холодным тоже. Такие неприятные мелочи – это нормально, всем приходится чем-то жертвовать. Чонён не обращает внимания на дискомфорт, хотя стоило бы. Вода в маленьком озерце посреди Южных Земель быстро успокаивается. Говорят, поцелуй русалки даёт возможность дышать под водой, но Дахён – не русалка. Где-то на другом конце леса густая жижа в котле, находящемся в домике-где-не-горит-пол, булькает в последний раз и замирает, совсем обесцвечиваясь. Цзыюй сонно перемешивает обычную воду по инерции ещё с минуту, прежде чем разбудить Чжунхуэя грохотом упавшего половника и словами про то, что одна из их жертв наконец была принята Великим древом.