Haunting

      Куроко кашляет. С хрипом. Чувствует, как начинает растекаться по груди волна противной боли, и тушит очередную сигарету в стеклянной пепельнице. Воздух пропитан отравляющим легкие дымом насквозь, прекрасно видно сероватую дымку, Куроко кажется, что при желании за воздух в этой комнате можно ухватиться, потрогать и ощутить смолу на самых кончиках мозолистых пальцев.       Тецуя тянется к красной пачке за очередной сигаретой, немного приподнимаясь в неудобном кресле, мутный взгляд невольно скашивается на обнаженное, исчерченное порезами, запястье. Отвратительная работа, отмечает он, совсем не нравится. Но бледной коже цвет запекшейся крови очень идет. Раны неприятно тянет, они совсем немного чешутся, но факт того, что порезы не такие ровные, как Тецуе хотелось, сильно угнетает.       Под чужим тяжелым взглядом Куроко трясущимися руками достает сигарету, щелкает зажигалкой и прикуривает. Хочет попробовать хотя бы для приличия не выкурить ее всего лишь за несколько затяжек, но волнение слишком сильно сказывается — у Куроко даже губы дрожат.       — Куроко. — Тецуя вздрагивает, но старается не морщиться из-за неприятного ощущения, кольнувшего где-то под ребрами. — Я все еще жду.       Он пытается сфокусировать взгляд на Ханамии, который сидит прямо перед ним в другом кресле. Между ними — лишь дубовая, на углах покоцанная тумбочка, на которой стоит одна наполненная до краев пепельница, лежит три пачки сигарет, из которых две уже пустые, и разряженный телефон Тецуи. Он вдыхает горький сигаретный дым, чувствуя неприятный привкус на корне языка, долго держит его в себе, прикрыв глаза, и только потом выдыхает, вновь пытаясь увидеть что-нибудь сквозь расплывающееся изображение перед глазами.       — Что ты хочешь знать? — хрипит он и сразу же вновь кашляет. Опять с хрипами, опять до колючей боли в самой груди. Макото морщится, когда смотрит на Тецую, но тот не замечает, что взгляд этот наполнен переживаниями и тревогой до самых краев.       — Правду, — резко отвечает он, выпрямляясь в кресле, из-за чего на ткани его темной рубашки образуются складки. — Правду, мать твою, Куроко. Скажи мне.       — Меня не было там, — тихо, слегка сипло отвечает он, прикрывая глаза от накатившей одновременно на три места боли — грудь неприятно колет что-то изнутри, на глаза обрушивается давление, а голову стальным венком охватывает мигрень. Пальцы, между которыми Куроко держит тлеющую сигарету, начинают дрожать еще сильнее, а перед глазами становится совсем мутно.       — А где ты тогда был? — Ханамия встает с кресла резко, так, что от этого движения Куроко болезненно морщится — смена картинки ударяет его куда-то в темечко, ударяет противно и так, что он почти стонет. — Какого черта у тебя фингал под глазом? Почему ты снова, блядь, дымишь как паровоз? В последний раз я тебя вытащил оттуда полгода назад, и все было еще хуже, чем есть сейчас. И что я еще должен думать?       — Ты мне не веришь? — Он резко переводит взгляд на маячившего перед глазами Макото, щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то через мутную пелену. Смотреть действительно становится больно, и он прикрывает глаза, откидываясь на спинку кресла и оставляя свою руку с зажатой в пальцах сигаретой свисать с подлокотника.       — Не верю. Какого, спрашивается, хуя, Куроко? — Макото ругается, и ругается от всей души. Видимо, так выражает свою радость — Тецуя не давал о себе знать на протяжении трех дней. Трех дней, за которые Ханамия умудрился поставить на уши весь Токио. — Блядь, если у тебя разрядился телефон — купил бы зарядку. Это не проблема в наши дни.       — У меня украли деньги. А теперь подумай своими мозгами, как ты это делаешь обычно, сделай какой-нибудь ебаный вывод из того, что сейчас услышал.       — Я обзвонил все больницы и все морги, — Макото качает головой, подходит ближе к Куроко, — и не только токийские, понимаешь? Я отправил своих людей по всем притонам. Они, пока тебя искали, даже новые притоны открыли, о которых мы не знали.       — Ханамия, — шепчет Куроко, переводя совсем мутный взгляд на Макото, который, нахмурившись, склоняется над Тецуей, осторожно касаясь своей ладонью чужого горячего лба, — ты никогда не замечал, я хожу во сне?       — Спишь как убитый, — незамедлительно отвечает он, осторожно взяв в свою руку чужую ладонь, вынимая из почти ослабевших пальцев сигарету, что успела истлеть до фильтра. — Еще постоянно закидываешь на меня свои ноги и руки, будто я плюшевый медведь какой.       — Ты не мягкий. — Куроко искажает губы в ухмылке, медленно и будто обессилено качая головой из стороны в сторону. — Ни в каком смысле. Но заботливый. И добрый. Когда не злишься.       — Хоть для кого-то я добрый, — усмехается Макото, убирая светлые волосы, которые так и норовили залезть в глаза, с чужого лба. — Куроко, где ты был?       — Я ходил во сне, — хрипит он, устало прикрывая глаза. — Мне так показалось. Я не был в притоне. Я не кололся. Я не помню, как резал себя. Может, я сошел с ума?       — Нет, в этом плане ты здоров. — Макото чуть морщится, когда видит, как от сильной боли Тецуя сводит брови к переносице. Он бы хотел отправить его в больницу прямо сейчас, чтобы проверить кровь на содержание наркотиков, но в этом всегда есть одна небольшая, но идиотская, вечно мешающая проблемка — Куроко панически боится врачей. — Поехали домой, Куроко. Нечего здесь ночевать.       — Я усну прямо в машине, — голос тихий, едва слышимый, Ханамия кусает губы и напрягает слух, вслушиваясь в слова Тецуи. — Здесь нормальная кровать. И душ. Ханамия, пожалуйста.       Куроко открывает глаза, из-под ресниц наблюдая за выражением лица Макото: как тот сначала хочет отказать ему, подхватить на руки и вынести из номера дешевой гостиницы, а потом думает немного дольше, в итоге слабо кивая, и осторожно отходит на шаг назад, давая Куроко место для маневра. Это сложно — руки и ноги в миг будто становятся ватными, Тецуя через не могу упирается ладонями сначала в подлокотники, а потом и аккуратно поднимается на ноги. В сероватой дымке, которая все еще стояла в этом гребаном номере, — да и которая вряд ли выветрится так быстро, даже если открыть окно, — Ханамии кажется, что лицо у Куроко мертвенно бледное, хотя, возможно, оно так и есть.       — Помочь тебе? — вопрос, скорее, риторический, но Куроко все равно отрицательно качает головой, будто не понимая, что Макото все равно поможет и до ванной дойти, и раздеться, и даже воду включит. В особо исключительных случаях он может даже голову помыть Куроко, и сегодня именно такой случай. Как полгода назад, когда Ханамия вытаскивал Тецую из очередного притона.       Ванная действительно неплохая — у Ханамии на памяти есть и похуже. Жутко воняет моющими средствами и хлоркой, но это куда лучше, чем запах дерьма и мочи. Куроко стоит под теплыми струями воды, прикрывая глаза и фыркая, когда капли попадают в рот или нос. Ханамия смотрит на новые шрамы на правой руке почти с ненавистью, потому что ему казалось, что он почти смог убить в Тецуе то, что каждый раз заставляло брать его в руки бритву и наносить эти плохо заживающие порезы.       Он сам пенит мочалку обычным мылом, сам намыливает бледное тело Куроко, пересчитывая многочисленные шрамы, боясь обнаружить новые. Вода попадает на его дорогущую рубашку и на брюки, но Ханамии совершенно все равно — сейчас главное отмыть Тецую и отнести его спать.       В этом противном номере даже халаты есть и полотенца негрязные. Куроко стоит перед запотевшим зеркалом в ванной и пытается разглядеть в нем свое бледное отражение. Когда ничего не получается, он просто достает зубную щетку из стаканчика и начинает чистить пастой зубы, постоянно закрывая глаза и морщась от накатывающей боли. Ханамия наблюдает молча, старается не нервничать, проматывает в голове фрагменты с камер видеонаблюдения, понимая, что придется пересмотреть их снова. Возможно, Тецуя действительно ходит во сне — Макото кажется, что его движения во время ходьбы были слегка неправдоподобными. Но ни черта, блядь, не понятно. И все как-то нелогично. Одно радует — он ничего не принимал за эти три дня, но происхождение синяка и порезов на руке Ханамия пока что не может объяснить, потому что Куроко вообще не настроен на разговоры в данный момент. Может, он все захочет рассказать утром. Может, днем Макото придется выбивать из кого-нибудь правду. Может, вечером Ханамия сможет обманом привести к Тецуе врача, чтобы хотя бы примерно узнать, что с ним происходит.       Когда Куроко заканчивает умываться, он оборачивается к Ханамии. Макото поджимает губы, глядя на яркий синяк под глазом, вздыхает, протягивая руки к Тецуе и уводя его через небольшой холл, который успел пропитаться сигаретным дымом, в еще более маленькую комнатку с одной двуспальной кроватью, что занимает почти все место в этой самой комнате.       Куроко неприлично сонный для того, кто ходит во сне, хотя Ханамии нужно будет уточнить этот момент у своего человека, который по совместительству является и врачом. Вдруг это вполне нормальная реакция организма.       Тецуя сначала садится на заправленное покрывало, медленно разминая шею до неприятных хрустов, тяжело вздыхает и только потом ложится под одеяло, не снимая халата. Ханамия знает — из-за того, что Куроко сейчас похрустел шеей, у него дико будет болеть голова.       «Благодаря боли я остаюсь человеком», — вспоминает Ханамия слова, сказанные Куроко еще давно. Кажется, это было два года назад, но ничего не изменилось. Тецуя наказывает себя этой болью за то, что он такой беспомощный.       — Не полежишь со мной? — тихо спрашивает Куроко, чуть приподнимаясь на подушке, и наблюдает, как Ханамия проходит два шага до кровати, останавливаясь рядом со второй, пустующей половинкой. Время — десятый час ночи, Макото еще нужно сделать несколько звонков, но, к сожалению, это может и подождать, когда дело касается Тецуи.       Он скидывает ботинки немного небрежно и ложится на кровати, накрываясь одеялом исключительно для того, чтобы Куроко мог обнять его, как он это делает всегда. Положить одну руку на бок, уткнувшись лбом в его грудь. У Ханамии такое чувство, будто Тецуи не было с ним целый месяц вместо трех дней — так непривычно вновь обнимать его, слушая, как тот засыпает.       Дыхание у Куроко выравнивается не сразу — он долго лежит, пытаясь заснуть, но Макото почему-то кажется, что спать ему хочется безумно, только вот что-то идет не так. Он запускает ладонь во все еще влажные после душа светлые волосы и осторожно пытается их перебирать, но вместо этого только сильнее запутывает пальцы в них, прикрыв глаза.       Куроко был очень сильным. Он и сейчас сильный. И ломается неохотно, со скрипами и стонами. Но однажды все-таки сломался, не от руки Ханамии, да его рядом тогда и не было. Макото, наоборот, изо всех сил старался собрать Тецую по кусочкам, да и сейчас старается, но постоянно понимает, что ломать людей намного проще, чем пытаться это исправить.       Он вновь вспоминает отвратительные шрамы от затушенных сигарет, раскаленного докрасна металла, от порезов ножей, стеков, от кандалов, шрамы, которые разбросаны по всему телу Тецуи в самых разных его частях. На запястьях, лодыжках и шее до сих пор есть красноватые обручи — напоминание как раз о кандалах, наручниках и ошейниках.       Парню просто не повезло оказаться не в то время не в том месте. Попасть в руки не к тем людям.       Даже когда он был на грани того, чтобы сломаться, он находил выход, старался избежать этого всеми возможными способами, потому что понимал — никто не сможет вернуть его в прежнее состояние, он сам — тем более. Куроко был спортивным и подтянутым мальчиком, занимался самыми разными видами спорта, но лучше всего у него получалось уходить в направление пол дэнс. Из-за чего ему, конечно, и пришлось поплатился.       Он уже как три года не прикасался к шесту, но в напоминание о прошлом ему остались мощные руки и ноги — Ханамия заставляет его заниматься и ходить в обычный спортзал, чтобы совсем не потерять форму.       И шрамы, конечно, не стоит забывать про них.       Видимо, Макото не удалось вытравить из Тецуи ненависть к самому себе, к своему телу в частности. Макото признает, что Тецуе вообще сложно жить со своим прошлым, но он живет, скрывая свою неприязнь к самому себе, но живет. Макото понимает, почему Тецуя так панически боится врачей и больниц, ведь после особо изощренных пыток его и других пленников обычно приходила осматривать кучка людей в белых халатах.       Ханамии нравится ломать людей, наблюдать, как те, скрипя, поддаются ему, как медленно их мозг превращается в пюре, как постепенно стекленеет взгляд от осознания того, что человек уже ни на что не способен. Но Ханамия ненавидит наблюдать, как ломаются люди, которых ломает не он.       Вероятно, это единственная причина, по которой он пытается «починить» Куроко. Потому что Ханамия Макото по натуре своей бесчувственная, неспособная понять других тварь с огромным айкью и донельзя умным мозгом. Но привязанность, как и любому живому существу, ему, скорее всего, свойственна.       Возможно. Ханамия и сам не знает.