Haunting

      У Куроко такое чувство, будто он напился в ничто и теперь у него онемело все лицо. И хотелось как можно быстрее прийти в себя, вернуться домой, завернуться в плед и несмотретьнесмотретьнесмотреть.       Но он смотрит и не может отвести взгляд. Это так больно и неприятно, так тупо, что Куроко просто уходит. А, нет.       Он сбегает. И будет сбегать каждый раз, снова и снова, пока не лишится возможности видеть.       Куроко снимает очки к чертям собачьим и наконец ни хера не видит, поэтому облегченно выдыхает. Лифт мчит его вниз, к свободе, туда, где ему будет хоть немножечко уютно. Голова раскалывается, боль донимает его в каждую удобную и не очень секунду, и теперь Куроко прикладывает ледяную ладонь к разгоряченному лбу, а затем пытается остудить обеими ладонями горящие щеки.       Стыдно. Господи, как же стыдно.       Дома хорошо. Дома уютно. Дома его дожидается разворошенная постель и вечно недовольная мама, но ее недовольства можно запросто избежать, притворившись глухонемым. Куроко притворяется всю жизнь, ему привычно.       Боль отплясывает в его голове чечетку, а Куроко иронично усмехается, плюхаясь на ледяные простыни, и совершенно забывает об открытом окне. Ему хорошо, ему нормально, ему насрать на усилившуюся головную боль, насрать на все, что постепенно катится в ебеня.       Все заебись ведь.       Потом ему станет холодно, потом привычно зазвонит телефон, потом в дверь будет стучать мама, спрашивая, все ли нормально. И Куроко не закроет окно, не ответит на звонок, скажет маме, что все зашибись. А затем он встанет, не обращая внимания на потемнение в глазах, врубит настольную лампу и начеркает очередную депрессивную запись в дневнике.       Все заебись, потому что идет своим чередом, и Куроко точно знает, что ничего не изменится.       Он опустошен, и иной раз ему даже кажется, что никаких эмоций, кроме презрения и раздражения, в нем больше вызвать невозможно. Но нет. Каждый раз гребаный Акаши Сейджуро меняет его мнение по этому поводу.       Куроко испытывает жуткий стыд, он заливается отвратительной краской, когда чувствует губы Акаши на своей коже, он трясется, будто от страшной лихорадки, когда Акаши ведет своими ладонями по его спине, ненавязчиво задирая вязаный свитер, касается теплыми руками. Куроко не знает, что у него не так с реакцией, но знает, что он полный идиот.       Акаши старается, чуть ли не из кожи вон лезет, чтобы Куроко начал ему доверять, чтобы не видел в его словах и действиях двусмысленность. А Куроко не понимает, почему просто не может позволить Акаши все сделать самому. Ведь у него обязательно все получится.       Что за ебучие оборонительные баррикады он возводит вокруг себя?       Куроко вздрагивает, когда к нему без стука входит мама, и недовольно смотрит на нее.       — Чего без света сидишь? — интересуется она и смотрит на Куроко. Тот в ответ лишь кивает на настольную лампу. — К тебе гости пришли, Тецуя.       — Кто еще? — недовольно бубнит он, захлопывая идиотский дневник и убирая его в ящик стола, а после вырубает лампу и встает со стула. Они с мамой спускаются на первый этаж, где она указывает ему на кухню, а сама уходит в гостиную.       Ну конечно.       Куроко отводит взгляд и устало вздыхает, привалившись к дверному косяку. Боль бьет по ушам, в груди вдруг что-то словно шевелится, и сердце стучит быстрее. Акаши внимательно следит за ним.       — Ты ушел очень... резко, — начинает Акаши и встает со стула, делая шаг по направлению к нему. Куроко кое-как удерживается, чтобы не шагнуть назад.       Главное не смотреть.       — Я тебя чем-то напугал сегодня, Тецуя? Мне казалось, что твоя... скованность, — какое слово-то хорошее подбирает, — уже прошла.       — Она никогда не пройдет.       Акаши стоит на месте, Куроко тоже. Как и их отношения.       — Это нормально, я всегда так буду реагировать.       — Это ненормально.       Куроко фыркает, проходит на кухню, ставит чайник и залипает на магнитах, что висят на холодильнике. Акаши молчит, а у Куроко так быстро бьется сердце, будто еще немного — и оно выпрыгнет из груди.       Боже, как противно.       — Зачем ты пришел? — звучит резкий вопрос, и Куроко поворачивается в сторону Акаши, избегая его взгляда. Их разделяет гребаная барная стойка, и спасибо ей.       — Я волнуюсь за тебя. Ты выглядел страшно потерянным.       Так и есть. Куроко постоянно теряется рядом с Акаши.       Он никогда не научится нормально реагировать. И ему до жути стыдно это признавать, стыдно, что труды Акаши летят в пизду.       — Я... тебе очень нужно все это?       Куроко не смотрит на него, но уверен, что Акаши хмурится.       — Что — это?       — Эти все прикосновения, объятия, поцелуи... — тихо произносит он и чувствует, как начинают дрожать руки.       Главное не смотреть.       — Если тебя все это настолько смущает и ты сам во всем этом не нуждаешься, то я могу остановиться.       — Вот так просто? — ухмыляется он, ощущая, как в груди что-то неприятно обрывается.       — Да.       Куроко отворачивается, наблюдая за тем, как закипает чайник, и понимая, что через его баррикады невозможно будет прорваться. Какой же он идиот.       Зачем Акаши идет на попятную, если знает, что с Куроко так нельзя?       — Ты будешь чай? — спрашивает он, получая положительный ответ, а затем идет к холодильнику. — Прости, лимона нет. Может, с молоком?       Куроко не слышит его ответа, потому что слишком увлекается собственными мыслями и странными ощущениями во всем теле. Его словно ледяной водой окатывают, руки трясутся, а боль от затылка спускается все ниже и ниже, и теперь у Куроко неприятно покалывает поясница.       Акаши подходит к нему, разливающему кипяток по кружкам, и внимательно за ним наблюдает. Куроко берет в трясущиеся и влажные руки пакет с молоком и...       — Тецуя, почему ты на меня не смотришь?       Он смотрит. И льет молоко мимо кружки.       Акаши забирает у него пакет с молоком, а Куроко все смотритсмотритсмотрит. И не может оторваться. Блядский цвет глаз Акаши никогда невозможно с чем-то сравнить, но он чертовски красив, до безумия притягателен, и Куроко просто банально тонет каждый раз, когда встречается с ними взглядом. Внимательные, словно видящие его насквозь, оценивающие; в них Куроко видит танцующих на столах чертей, видит, как Иуда ебется с Иисусом, видит кипящих в котлах грешников и лыбящегося во все свои три ряда зубов Сатану.       И эти же глаза, в которых Куроко видит олицетворение всего адского, грешного, зловещего, смотрят на него с такой неподдельной нежностью и тревогой, что Куроко просто теряется во всей этой двусмысленности и падаетпадаетпадает.       — Не могу, — выдавливает он из себя, все еще смотря Акаши прямо в глаза и чувствуя, как кожа покрывается неприятными мурашками. В блядских глазах сквозит непонимание вперемешку со страхом, и Куроко бы обязательно ухмыльнулся таким эмоциям, — серьезно? Акаши чего-то может бояться? — если бы не гребаное чувство онемевшего лица.       Куроко закрывает лицо непослушными руками, и Акаши совсем не знает, как ему поступить в этой ситуации.       — Нам надо поговорить, — тихо и спокойно произносит Акаши, и Куроко вздрагивает, когда тот отодвигает его от тумбы в сторону барной стойки и сам убирает весь бардак, который только что устроил Куроко.       Куроко смотрит куда угодно, только не в глаза, слушает настойчивые потуги боли доконать его и не сопротивляется, когда Акаши ненавязчиво толкает его в спину в сторону выхода из кухни.       Куроко не любит серьезные разговоры еще с самого детства, потому что обычно их всегда устраивает Сэтоши и ни во что хорошее это никогда не выливается.       Они поднимаются в комнату Куроко, где он устраивается на собственной кровати, а Акаши садится на стул за письменным столом. Типа обозначил расстояние. Супер.       Куроко тревожит параноидальная мысль о том, что вот сейчас Акаши полезет в ящики и найдет его ебаный дневник. Куроко моргает и старается не думать об этом. Акаши сначала просто сидит с прямой спиной, Куроко не видит его глаз, но почему-то ему кажется, что тот осматривает легкий беспорядок на его столе. Затем он поворачивается на стуле в сторону Куроко, чуть горбится и смотрит на него. Куроко неуютно, он подбирает коленки к груди и кладет на них подбородок, ожидая, пока Акаши начнет говорить.       — Я все еще не понимаю тебя, — вдруг признается Акаши, и Куроко из-за этого почему-то вздрагивает. — И никогда не пойму, если ты мне не объяснишь, почему так себя ведешь.       Куроко хмыкает. Будто бы он сам себя понимает.       Они молчат. Боль в голове у Куроко вдруг будто съеживается, и он чувствует странный вакуум и слышит шум в ушах.       — Тецуя, — тихо произносит Акаши, и Куроко слышит в его голосе мольбу, будто он хотел сказать: «Пожалуйста, не молчи, иначе я сойду с ума». Сам-то Куроко уже давно сумасшедший, он прекрасно знает, каково это, и не хочет, чтобы то же самое случилось с Акаши.       Куроко плохо понимает, что с ним происходит. Ему кажется, что он любит Акаши слишком сильно и что именно из-за этого он так странно себя ведет. Но такое объяснение слишком простое с точки зрения Куроко, поэтому он копает еще глубже и выдает совсем не то, что надо:       — Мне просто... времени не хватает.       Акаши не понимает, а до Куроко доходит, что эта фраза в его идиотской ситуации звучит слишком двусмысленно. Действительно, ведь он и оглянуться не успеет, как ему исполнится двадцать. Точнее, не исполнится.       Акаши терпеливо ждет, и Куроко думает, что он мог бы и всю жизнь прождать от него ответа.       — Возможно, я слишком сильно ждал этого всего, — говорит Куроко. Слишком абстрактно, настолько, что Акаши снова не понимает. — И теперь я не успеваю адаптироваться.       Звон в ушах усиливается, Куроко откидывает голову на стену, думая, что так ему станет чуть лучше. Но нет.       Акаши как-то тяжело вздыхает и медленно говорит:       — Я не понимаю, о какой адаптации идет речь.       И тут Куроко понимает, что сам не знает, как объяснить то, что он только что ляпнул.       — Адаптация происходит на нескольких уровнях: психологическом...       — Тецуя, — резко перебивает его Акаши, а потом терпеливо продолжает: — Я знаю виды адаптации. Пожалуйста, — Куроко слышит легкое давление, — скажи истинную причину.       Куроко чувствует, будто он вот-вот разревется от беспомощности; прикрывает глаза, пытаясь переждать волну вернувшейся боли в голове. Видимо, он сильно хмурится, раз Акаши спрашивает его:       — Очень болит? — Куроко легко кивает. — Тогда выпей таблетки.       — Не выпью, пока не закончим разговор.       — Тогда в твоих интересах поскорее все объяснить мне.       Куроко зря думает, что Акаши так просто отвяжется от него.       Он не хочет говорить Акаши то, о чем думает уже очень давно, потому что считает, что Акаши от его слов может возомнить о себе бог знает что. Он также не хочет говорить Акаши то, до чего докопался буквально только что, потому что нормально пояснить он не сможет.       Куроко слишком много должен Акаши. Например, рассказать о том, что он скоро умрет, рассказать о том, что любит его настолько сильно, что даже выразить это не может. И ему жаль того времени, которое Акаши тратит каждый раз, чтобы понять Куроко. Ведь это все равно ни к чему не приведет.       И он все-таки решается:       — Думаю, что я... что моя... — и не может подобрать слов. Почему в голове все звучит намного проще?       Куроко кусает губы, чувствует металлический привкус и прячет глаза, прижавшись лбом к коленям.       Он слышит, как Акаши тяжело вздыхает и встает со стула, а затем присаживается на кровать рядом с ним. Куроко чувствует дрожь по телу, когда понимает, насколько близко к нему садится Акаши, буквально сметая расстояние, которое устанавливает сам.       Он поднимает голову, смотрит в сторону Акаши и слышит тихое:       — Иди ко мне.       Он выдыхает, слышит в таких простых словах столько нежности и борется с рыданиями из-за этого. Он прислоняется к Акаши спиной, а тот обнимает его одной рукой за плечи. Еще немного, и Куроко взорвется от эмоций, вновь встрепенувшихся в его груди.       — Акаши-кун, я думаю, что слишком сильно тебя люблю.       И сердце у него на этих словах будто замирает, он прикрывает глаза, когда чувствует, как Акаши на секунду задерживает дыхание.       — И что в этом плохого? — мягко интересуется Акаши, и Куроко сглатывает.       — Мне очень больно от этого. Потому что я не могу выразить эту любовь. Она разрывает меня изнутри. Понимаешь?       И Куроко знает, что Акаши не понимает. И дело даже не в том, что Куроко плохо объясняет, а в том, что Акаши не испытывает того, что чувствует он.       Заявлять Акаши о том, что Куроко любит его сильнее, сродни самоубийству.       — Мне не нравится то, что я чувствую, — выдает он, зачем-то зажмуриваясь. — Я не должен об этом говорить, потому что я могу тебя обидеть такими словами, но... я не могу молчать.       — Как ни странно, но я тебя понимаю. И нет, ты не обижаешь меня. — Куроко выдыхает на этих словах. — Тебе может не нравиться то, что ты чувствуешь, потому что эти эмоции сами по себе вызывают дискомфорт и требуют энергии, которой у тебя в последнее время поубавилось. А еще, думаю, ты никогда ничего такого не испытывал, и для тебя это в новинку...       Куроко слушает его и постепенно успокаивается. Приятно, что Акаши его все-таки немножечко понимает, ну или по крайней мере старается понять.       — Ты... очень терпелив, — замечает Куроко и слышит странный смешок Акаши, — а еще очень добр. Не знаю, чем я заслужил твое внимание, сам бы уже давно сбежал от такого, как я...       — Твой рот точно надо занимать хотя бы едой, а то наговоришь всякого, — резко перебивает его Акаши, за плечи прижимая ближе к себе. Куроко хмурится, понимая, что Акаши банально не хочет слышать от него таких слов.       Объятия не пугают, Куроко хорошо и уютно, ему приятно чувствовать спиной чужое тепло и ощущать затылком спокойное дыхание. Боль мельтешит где-то на задворках сознания, Куроко даже не концентрируется на ней.       — Ты же знаешь, что я... очень стараюсь привыкнуть ко всему этому, — говорит Куроко, окончательно расслабляясь. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я всю ответственность за наши отношения свалил на тебя. Ты бы, конечно, спокойно справился со всем, только вот... отношения — это же работа для двоих.       Акаши молчит, потому что не понимает, к чему клонит Куроко. Тот выдыхает, кладет голову на акашино плечо, спокойно продолжает:       — Наверное, человек не может жить без ощущения того, что он кому-то нужен. Родительская любовь, конечно, часто выручает в трудных ситуациях, но обо всем родителям рассказать невозможно. Во-первых, потому, что они воспринимают проблемы детей слишком близко к сердцу, думают об этом чаще, чем сам ребенок. И дальше из этого вытекает второе, третье, четвертое... Странно то, что, даже окруженные родительской любовью, мы почему-то всегда хотим большего. Хотим быть любимыми людьми, от которых, возможно, и не дождемся даже намека на взаимность. Откуда в нас столько... эгоизма? Почему мы такие жадные до чувств, откуда взялась эта потребность — быть кому-то нужным, постоянно ощущать то, что мы действительно кому-то важны?       Акаши все еще молчит, напряженно слушает, ведь это не просто мысли вслух — Куроко все ближе и ближе к теме, которую он хочет затронуть.       — Мы можем чувствовать чужую заботу в самых простых словах и действиях. Люди, которые к нам неравнодушны, задают нам на первый взгляд неважные вопросы и делают что-то, что заставляет нас ощущать себя комфортнее, лучше. Но почему нам этого не хватает, почему для того, чтобы действительно почувствовать себя нужным, мы прибегаем к тактильному контакту? Почему, когда нам плохо, неравнодушные люди стараются нас обнять, успокаивающе погладить по спине или руке? Почему мы целуем человека, которого любим, почему после перехода этой границы мы перестаем говорить ему о том, что нас волнует больше всего на свете? Не с тем ли это связано, что мы понимаем, что любимый человек может начать беспокоиться о нас так же сильно, как и собственные родители? Почему после перехода на новый уровень отношений пары перестают обсуждать свои проблемы друг с другом, отгораживаясь и подпуская к себе человека только на уровне прикосновений, которые в скором времени перестанут для него что-либо значить?       Акаши вздыхает, Куроко прикрывает глаза, чуть привстает с кровати, разворачивается к Акаши и берет его за руку.       — Если я тебя сейчас поцелую, не стану ли я любить тебя больше или меньше? Как скоро поцелуи станут рутиной, как скоро из-за них я перестану чувствовать дрожь, как скоро при виде тебя мои мысли перестанут путаться в голове?       Куроко открывает глаза, потому что Акаши мягко кладет свою ладонь ему на щеку. Прикосновение словно разряд тока, кожа под ладонью горит, тепло разливается всему телу.       — Если ты хочешь что-то сделать — делай, — начинает Акаши, и Куроко старается смотреть ему в глаза и не тонуть. — Позже ты можешь пожалеть о том, что произошло, но в этом нет ничего страшного. Нет ничего непоправимого. Ты живешь всего один раз, и неважно, что там говорят о перерождении души, ведь ты запомнишь только эту жизнь. У нас так мало времени для всего, что надо сделать, поэтому иногда надо меньше думать о последствиях. Хочешь целовать — целуй, хочешь уйти — уходи, хочешь любить — люби. Все просто.       Куроко нравится то, с какой интонацией Акаши говорит, нравится то, что он действительно вдруг начинает задумываться о его словах, о том, что он прав, и Куроко терять абсолютно нечего. И пусть его скованность пройдет лишь из-за того, что он просто привыкнет к Акаши и его прикосновениям, от этого его чувства начнут ослабевать еще очень нескоро. А если даже они и ослабнут настолько, что не останется ничего от былого трепета и невозможной по ощущениям любви, Куроко всегда может уйти, как и сказал Акаши.       Куроко вдруг улыбается, когда видит в чужих глазах стонущего под Иисусом Иуду, и склоняется к губам Акаши.       — Тогда я целую.