Чужое солнце

      Следующим днем он сообщил мне, что хочет покинуть планету. Я рассмеялся в ответ. Будто бы я не знал этого. Будто бы он не видит, что стало с флаером. Даже будь у меня подходящие инструменты, я не смог бы восстановить машину, тем более для полета в космосе. Сейчас это был мертвый кусок железа.       Он лишь паскудно усмехнулся в ответ, и сказал, что это не имеет значения. Я заметил, что у него появляется все больше обычных, человеческих черт. Все реже я видел неподвижную маску, все чаще замечал мимику, движения, более присущие живому человеку, чем замершему во времени и пространстве упырю с другой планеты. Хотел бы я посмотреть на ту тварь, что оставила ему эти шрамы на морде.       Инструментов у меня не было, но у меня было оружие – нож. Последние дни я как-то не вспоминал об этом. Я даже не надеялся, что смогу остановить его и не пустить на корабль. Я точно знал, что его нельзя подпускать к «Рикенбакеру», давать ему возможность выбраться отсюда. Я же был ему зачем-то нужен. Возможно, он думал, что я могу управлять флаером и помогу добраться до корабля. В первые дни я много говорил об устройстве наших технологий, конечно общими фразами, но он знал, что я в этом разбираюсь и могу оказаться полезен. Но я даже не знал, находится ли еще корабль на орбите. Я вообще не знал, что произошло. И где сейчас экипаж второго флаера и что с ними.       Я выхватил нож и попытался броситься на него, но Мелькор лишь лениво увернулся и я снова позорно улетел в песок. Сам не зная, блефую я, или на самом деле такой смелый, я, едва поднявшись на ноги, приставил нож к своему горлу, и заявил, что раз я еще жив, то зачем-то нужен ему, а раз так, то пусть попробует сам управиться и с флаером, и с кораблем. В следующую секунду меня так приложило о флаер, что на миг я потерял сознание. Он впечатал меня мордой в грязный бок аппарата, тяжело навалился сзади, жестко удерживая меня за горло и прижимая своим телом к поверхности, так, что я не мог даже вздохнуть, будто оказался зажат между двумя стальными пластинами заводского пресса. Он что-то тихо и очень зло говорил, но от нехватки воздуха я его не слышал, в голове опять все мутилось, и страх перед тем ужасом, который я недавно пережил, лишал всякой воли.       В себя я пришел только через какое-то время. Мелькор что-то делал с флаером, как мне показалось. Хрипя, я сказал ему, что ничего у него не получится, что флаер, даже если чудом и поднимется в воздух, не пригоден для космоса. Уже в разреженных верхних слоях атмосферы мы задохнемся. Или я один. Не представляю, нужен ли таким как он воздух. Герметичность обшивки была давно и безвозвратно нарушена. Но подняться он тоже не сможет, потому что двигатель я уничтожил, если он этого еще не заметил. Что ему не убраться отсюда.       В ответ на это он снова приложил ладонь к корпусу, рядом с одним из разошедшихся при падении швов обшивки, и высокотехнологичный и крепкий материал будто ожил, пошел рябью и потек вязкой жижей, соединяя рваные края и застывая оплавленным стеклом.       На меня снова напало оцепенение. Я не мешал ему и не помогал. Казалось, у Мелькора есть какой-то четкий план, и он не собирается отклоняться он него ни на йоту. Пробоины в обшивке под его руками срастались моментально. Все это время я просидел, привалившись к нагретому боку флаера. Я не мог представить, что будет, если это существо доберется до обитаемого космоса. Его заключение на этой планете было лучшим из возможных вариантов, но наша экспедиция на свою голову попала сюда и дала ему превосходный шанс вырваться.       Когда он закончил с флаером, он присел передо мной на корточки и очень спокойно заговорил со мной. Я почему-то знал, что он не пытается снова влезть в мою голову, но пытается достучаться до сознания. До чего-то такого во мне, что само примет его и послушает. И этим чем-то был не я. Я тогда будто отошел на второй план, уступая место тому, другому. Кто должен был услышать. И он услышал. Черт побери, он услышал! Тогда я впервые понял, что во мне сидит эта тварь. Не физически, нет, а здесь, в голове. Кто-то другой, кто скрывается за этими снами, за мороком и оцепенением. Что стоит мне уснуть или ослабить контроль, как он вылезает на поверхность. А я этого даже не замечаю.       Я хотел вырваться и бежать, дурак, это бы не спасло меня, но я хотел быть как можно дальше от Мелькора и от того, кого он поселил в мою голову. Но тот оказался сильнее меня. Пока я валялся все эти дни в отключке, он набирался сил, и теперь я не мог ему противиться. Он не говорил со мной, но я вдруг ощутил спокойствие и уверенность, что все хорошо, все правильно. Я не знаю, как это описать, это были навязанные, чужие мысли и ощущения. Мой ужас от осознания ситуации прошел, я мог свободно двигаться и говорить, но теперь я не испытывал страха ни перед стоящим передо мной на коленях Мелькором, ни перед тем, кого он видел во мне. Я отчетливо понимал его желание убраться с этой планеты и готов был помочь. По крайней мере, не мешать больше, потому что помочь мне было нечем. И я не ощущал себя послушной марионеткой. Я в самом деле хотел этого.       В таком состоянии я пробыл несколько следующих дней.       Я нашел и откопал энергетический блок, унесенный мною несколько дней назад за холмы и выброшенный там в безумном порыве. Притащил его обратно и, как мог, подсоединил. Часть приборов заработала. Нам нужны были глаза, чтобы вернуться на корабль. Если он, конечно, еще был там. А он был там. Наладив телеметрию, получая данные со сканеров, я смог определить, что Рикенбакер все еще на орбите. Я перебрал все частоты, но выйти на связь не смог. На том конце была тишина.       Но когда все приготовления были закончены и я наконец занял свое место пилота... Я не знал, что он задумал и как собирается поднять эту штуку в воздух и вывести на орбиту. Он стоял позади меня, не желая садиться в соседнее кресло и чего-то ждал. Я уже решил, что на этом все, но тут флаер содрогнулся. Раз, другой и начал подниматься! Я не знаю, как он это сделал! Мы поднимались вверх по прямой. Я видел сквозь стекло кабины, как земля уходит все ниже и ниже. Для верности я щелкнул несколькими тумблерами, попробовал маневрировать, но флаер никак на мои действия не реагировал. Мелькор по прежнему стоял позади, и тут я ощутил исходящую от него силу. Как разряд электричества, как едва ощутимую звуковую волну. У меня на загривке и на руках волосы встали дыбом. Каких-то сомнений в том, кто на самом деле управляет флаером, у меня больше не было. В полной тишине мы поднимались над поверхностью планеты. Ни один чертов прибор управления не работал.       Когда линия горизонта начала выгибаться горбом, я указал ему направление куда нам надо двигаться. Мы должны были подняться еще выше, выйти по касательной из атмосферы и прийти в координаты, через которые в скором времени пройдет «Рикенбакер».       Флаер плавно начал смещаться в выбранном направлении, постепенно увеличивая скорость. Под нами все еще было пустынное плато, но скоро оно сменилось взгорьем. Через несколько минут я увидел вздыбленные скалы, уходящие все выше и выше, соединяющиеся с горной грядой. Это было чертовски красиво и страшно. Землю прорезали глубокие каньоны, и дно было скрыто в тени и тумане. А вершины гор алели в закатном солнце. И с невообразимой высоты в бездну срывались тонкие нити водопадов, берущих начало где-то среди ледников на вершинах. Я заметил какие-то тени, пронесшиеся под нами, но что это было не успел разглядеть. Для птиц они были слишком большие. Я оглянулся на Мелькора, чтобы спросить, что это было. За все то время, что я находился на этой планете, я так и не встретил ни одного живого существа.       У него были абсолютно черные глаза. Ни зрачков, ни радужки, я помнил, что она у него серо-стального цвета. Ничего. Абсолютная чернота.       Я почувствовал, как его взгляд сфокусировался на мне.       Все это время я все равно воспринимал его как человека. Даже зная о его природе, зная, что он за существо, мне легче было видеть в нем человека. Чтобы не сойти с ума и хоть как-то принять мысль обо всем произошедшем. Сейчас я, наверно, видел малую толику того, кем он был на самом деле.       На меня смотрела сама Тьма. Чернее космоса, что мы видим за иллюминаторами наших кораблей. И опаснее. Она была живой. Любопытной, хищной и голодной.       Наверно я очень глупо выглядел в тот момент, потому что он вдруг улыбнулся, и улыбка эта не несла опасности. Ему было весело.       Повинуясь его воле, флаер скользнул вниз, огибая самые высокие пики. Он указал на какую-то точку впереди. Даже со своим новым зрением я не мог разглядеть что это. Когда же мы приблизились, я смог понять, что он мне хочет показать. Среди скал можно было различить прямые линии улиц и сохранившиеся фундаменты домов. Кое-где обломками зубов торчали остатки стен и колонн. Было похоже на то, что пласт земли, на котором стоял этот участок, не разрушился просто чудом. Интересно, сколько еще таких обломков осталось под песками и застывшими лавовыми озерами? Найдет ли какая-нибудь следующая экспедиция эту планету. Или наша экспедиция - первые и последние люди, которым довелось побывать здесь.       Он сказал, что экипаж второго флаера остался жив. Если они умны, они смогут выжить там, где оказались. Зачем мне нужно это знать? Должен ли я расценивать это как милость или как наказание? Я знал, что оставляю их на верную гибель на Арде, но не было ли это участью лучшей, чем та, к чему я шел теперь.       Еще внизу я объяснил Мелькору, что нам нужно будет подниматься вверх с определенной скоростью и под определенным углом, рассказал о космических скоростях и перегрузках. Сейчас это не имело значения. Нам не нужно было экономить топливо, нам не нужны были двигатели. Когда я указал, что настало время выходить на эллиптическую орбиту, флаер плавно пошел вверх и начал разгон. Странно было закладывать такой вираж при выключенном двигателе, но больше я ничему уже не удивлялся. Меня вжало в кресло. Но перегрузка усиливалась, уже через несколько секунд привычная тяжесть стала почт невыносимой, меня будто размазало по сидению. Я чувствовал дрожь корабля, и чувствовал, как где-то внутри, в солнечном сплетении, что-то рвалось и болело. Я закричал, пытаясь сказать, что обшивка не выдержит, что я не выдержу. Что надо сбавить скорость.       Обшивка выдержала. Не знаю, какую власть он имел над материей, но корпус он заделал мастерски.       Когда я пришел в себя, его рука лежала у меня на плече и пальцы крепко впивались в мышцы. В том месте под кожей будто разливалось тепло. Но стоило ему понять, что я очнулся, как он убрал руку.       Мы вышли из атмосферы и окунулись в открытый космос. Искусственная гравитация не работала и если бы не ремни, я бы воспарил под потолок. На Мелькора же никакая невесомость будто не действовала. Перед нами, в пределах видимости величественно плыл левиафан. Я и забыл, каким огромным он кажется снаружи. Иногда мне казалось, что у меня нет иного дома, кроме корабля. Сколько я себя помнил, вся моя жизни прошла меж звезд. Вся моя жизнь была в стремлении к звездам. Хорошо, что я не остался умирать на планете. Хорошо, что я вернулся домой.       На нас надвигался изогнутый серый бок.       Я вернулся на «Рикенбакер».       Я привел с собой чужаков.       Я показывал, как подвести флаер к посадочному модулю, с какой скоростью, сам отпер все шлюзы. Еще на подлете я видел, что с нашим старичком не все ладно. На мои позывные никто по-прежнему не отвечал, в эфире была тишина. Даже снаружи корабль казался покинутым. Когда мы вышли из флаера, нас никто не встречал. Место для второго флаера пустовало. Я чувствовал тревогу и опасность. Мелькору же было все интересно. Он этого даже не скрывал. Не смотря на все, мне было любопытно наблюдать за ним. И воспринимать это можно было как угодно, то ли варвар с глухой планеты прикоснулся к цивилизации, то ли сверхсущество из бездн космоса снизошло до новой игрушки. Я направился к выходу, попутно указывая на оборудование и вкратце рассказывая, что это и зачем. Мы прошли шлюз, отделяющий взлетную площадку от остального корабля. Везде чувствовалось запустение, будто здесь давно никто не обитает. Хотя по моим подсчетам на планете я провел чуть больше трех недель. Системы очищения воздуха работали, но я все равно ощущал запах разложения и гнили. Уже подходя к жилому секторы мы увидели первый труп. Это был помощник капитана. Под ним натекла и засохла лужа крови. Я не стал вглядываться в его искаженное лицо и, переступив через тело, пошел дальше. Мне казалось странным и непонятным, почему я ничего не чувствовал тогда. И сейчас. Это были люди, с которыми я прошел многое в жизни, они были мне как семья. И вот тогда, видя обезображенный труп одного из них, я не ощущал ни сожаления, ни ужаса. Я знал, что это сделал Мелькор. Тогда, когда мы потерпели крушение, его сила оказалась способной дотянуться до висящего на орбите корабля и уничтожить экипаж.       Корабль был мертв, но живые здесь все же были. Когда мы добрались до командного отсека из одного из ответвлений коридора на нас вылетел кто-то огромный и ревущий. Я даже не узнал его сначала. Томми, наш главный механик. Его лицо было перекошено, а глаза были пусты. Каким-то образом он пережил то, что убило всех остальных. Или это, или то, что он остался единственным живым на корабле, полном трупов, свело его с ума.       И он сходу бросился на нас. Мелькор одним движением размозжил ему голову. Я слышал хруст костей, видел, как вмялись кости лица. На меня попали брызги крови.       Больше никого живого мы не видели. Почти весь экипаж оказался на капитанском мостике. Они выглядели так, будто их тоже захлестнуло тем же безумием, что и команду моего флаера. Я видел следы борьбы и мог представить, что здесь произошло. Должно быть, они собрались здесь, чтобы решить проблему с нашим возвращением с планеты, когда все и случилось.       Перешагнув через засохшие лужи, я добрался до своего места. Системы корабля работали в штатном режиме. За время моего отсутствия никакие новые команды не поступали, никто не пытался проложить курс или как-то вмешаться в работу. Я запустил все необходимый протоколы проверок, чтобы убедиться, что с кораблем все в порядке.       Только когда я закончил с первоочередными задачами, я обратил внимание на Мелькора. Во всяком случае, пока я был занят, он меня никак не отвлекал, и кнопок лишних не нажимал. Он с интересом склонился над исследовательским столом и внимательно изучал голограмму– объемное изображение планеты. Я показал ему, как можно выбирать интересующие его параметры, где данные со сканеров, как можно увеличить или уменьшить изображение. Я сжал модель до размеров яблока и перекинул ему. Он легко поймал невесомый сияющий кружок и удивленно принялся его крутить, рассматривая, а потом увеличив масштаб в несколько раз. На моих глазах изображение стало меняться. Маленькую планетку сотрясали землетрясения, горы меняли очертания, сдвигались материки, низины заполнялись морями, сливающимися в океан. Над поверхностью планеты отслоился, будто кусок кожуры с фрукта, участок, окаймленный высокими горами. Сначала с планетой его соединял лишь тонкий сияющий волосок, а потом этот волосок уплотнился и лепесток накрыл собой часть суши. Поверхность шарика все так же прибывала в движении, со дна океана из разлома поднялся остров и снова канул в бездну, из океана какими-то клочками вырвался целый континент. Только тут я понял, что это все происходит в обратном порядке. Передо мной будто показывали фильм, пущенный от конца к началу. Снова шарик жил своей жизнью, находясь в постоянном движении и когда казалось, что вот сейчас он, наконец, застынет, Мелькор сжал ладонь, и голограмма взорвалась тысячей огоньков, зависших в пространстве, и тут же собралась обратно, приняв тот вид, какой у планеты был сейчас. Мелькор забросил голограмму обратно на стол, где та закрепилась на своем законном месте.       Я объяснил Мелькору все свои последние действия, что система корабля сейчас проходит предполетную проверку. Что он волен делать здесь что хочет. Я же намерен заняться собой.       Больше всего мне хотелось принять душ и вымыться. Несколько недель в пустыне, кровь Томми. Я был грязен до омерзения. Даже есть мне хотелось меньше, чем забраться под горячий душ.       Тогда я впервые за этот месяц увидел себя в зеркало. И испугался. Это было не мое лицо. Не мои глаза. У меня достаточно симпатичная, но стандартная внешность по человеческим меркам – высокого роста, приятное лицо, нос курносый немножко, темный ежик волос, глаза зеленые, подбородок с ямочкой. Девчонкам я нравился. Сейчас же из запыленного зеркала на меня смотрело что-то. Что-то все еще очень похожее на меня, но другое. Эта тварь. Будто мои черты заострились и изменились, стали хищными, коже приобрела бронзовый оттенок, в отросших волосах отчетливо можно было разглядеть золотисто-рыжие пряди. И глаза, черт возьми, глаза! Радужка будто расплавленное золото.       Я даже не чувствовал, что во мне что-то меняется.       Сейчас меня третий день лихорадит. Я постоянно нахожусь в каком-то полусне. У меня ломит все тело, я будто ощущаю каждую косточку. Я запираюсь в своей каюте, закидываюсь обезболивающим и лежу в темноте, в надежде, что это когда-нибудь закончится. Каждый раз, как я засыпаю, я вижу тысячи снов.       Когда я сегодня выполз в кают-компанию, в которой часто собирались наша команда, Мелькор подошел ко мне. Я не знаю, что он делал все это время. Не знаю, избавился ли он от тел, или они лежат где-то ужасным грузом. Его лицо теперь не эта глядящая сквозь века маска бога. Я вижу на нем эмоции. Будто пелена с глаз упала. Будто в голове появился фильтр, воспринимающий все нюансы. Я вижу, что он тоже просыпается от той вековечной пустоты, в которой был сначала пленником, а потом единственным живым существом. Он вглядывался в мое лицо будто хотел видеть там избавление от всех мук и всех своих демонов. И в его глазах была такая радость, такой триумф!       Я сбежал от него и сейчас сижу в рубке, и пытаюсь сохранить хотя бы то малое, чем еще являюсь. Моя память. Мои чувства. Не его! Не этой твари, что как паразит живет в моем теле и перекраивает его под себя. Вычищая все человеческое, всю мою личность.       Сейчас я знаю и помню историю мира, который мы покинули. Арды. Я помню Мелькора. Я был с ним с самого начала, от начала времен, и до его падения. Я не могу охватить человеческим сознанием все эти знания. Они дробятся и ускользают от меня. Мне страшно обращаться к его памяти. Потому что с каждым разом меня становится все меньше, его сознание, его сущность разворачивается во мне, уничтожая мою. Я бы боялся, боялся того, что сделал Мелькор. Но он спокоен. Он доверяет ему как никому. Я чувствую все, что чувствует он, так же, как он чувствует меня. И поэтому я не совершу ничего, что помешало бы им обоим. Я становлюсь сторонним наблюдателем, заключенным в чужом теле, захваченным у меня.       Я ненавижу эту тварь во мне так же сильно, как и Мелькора. То, что он сотворил со своим миром, с моим кораблем и моими друзьями, и со мной. Но тот, кем я становлюсь… так же, как он чувствует мою ненависть и страх, я чувствую его любовь к нему. Я поражаюсь тому, что такое существо может сохранить в себе такое чувство. И это пугает меня еще больше. Я боюсь того, что мне предстоит. Боюсь исчезнуть в небытие. Но он верит ему.       Иногда мне кажется это так естественно – быть им …»

***

      Тот, кто несколько эпох был известен в Арде под именем Саурон Гортхаур, потянулся вперед и выключил запись.