Tomlinson Abbey

Ночной холодный ветер пробирался под тонкую хлопковую сорочку молодого графа, который вышел в столь поздний час на крыльцо, дабы лично поприветствовать дорогого друга, чей визит оказался приятной неожиданностью, хоть и доставил некоторым слугам небольших хлопот. Из прислуги лишь дворецкий и камердинер ещё не отправились в свои комнаты, однако их Луи предпочел отпустить, приказав, чтобы Пейн разбудил поваров и лакея, которые подготовили и отнесли бы вино с легкими закусками в библиотеку, где мужчина планировал принять посетителя. Зейн Малик был выходцем из богатой и именитой семьи, в фамильном древе которых переплетались корни пылких пакистанцев и сдержанных англичан. Возможно, это и являлось причиной бунтарского нрава и вольного поведения юноши, что всячески шёл наперекор отцу. Вскоре родителям надоели выходки своего чада, потому им пришлось принять тяжелое, но единственное правильное на тот момент решение — отправить сына на обучение в один из университетов Франции, что был знаменит строгими правилами и жестокими наказаниями. Считалось, что лишь это вразумит юного дворянина и поставит его на верный путь, но кое в чем родители допустили фатальную ошибку, едва не сломавшую их сына — наказания оказались слишком суровыми для Зейна. По возвращению оттуда юноша замкнулся в себе и отгородился от внешнего мира за толстыми стенами своей комнаты, не спускаясь даже на приемы пищи в столовую. Миссис Малик начала бить тревогу, пребывая в постоянном волнении за сына, поэтому их двор посещали различные лекари, чьим профилем было понимание человеческих душ, однако каждый из них повторял, что мальчику не хватает лишь общения. Женщина пребывала в отчаянии, когда вспомнила о столь любезном приглашении погостить в загородном охотном коттедже от семьи Томлинсонов, с которыми род Малик имел дальние кровные связи, но на принятие сего предложения её подтолкнул факт, что там будет сын Томлинсонов — Луи, с которым в детстве Зейн проводил долгие часы за игрой в крикет. Дни в светлом и просторном загородном коттедже тянулись неспешно, давая гостям время сполна насладиться местной флорой и фауной. Женщины коротали вечера за светскими чаепитиями, пока их дочери собирали букеты из полевых цветов; мужчины посвятили себя охоте, и, на радость миссис Малик, её сын Зейн оказался заинтересован в развлечениях подобного рода. Сам Луи до мельчайших подробностей помнил события того месяца и готов был поклясться, что Зейн и правда шёл на поправку с его «недостатком в общении». Юный Томлинсон не видел Зейна последние несколько лет, однако в его памяти точно запечатлелся взгляд юноши — тёплый и живой, напоминающий пламя, что могло согреть даже самые холодные сердца. Но вот сейчас, сейчас глаза юноши словно покрыла пелена арктических льдов, и теперь он сам нуждался в спасительном огне. Пока мужчины шли по замку, восхищаясь поистине впечатляющей коллекцией полотен прославленных полководцев, которую граф Браунлоу собирал на протяжении последних двадцати пяти лет, их разговоры затрагивали общие темы, бывшие в тот отрезок времени на слуху в кругу знати, но плавно они перешли к развлечениям. И уж не стоит их бранить за данную слабость — человеку по своей природе необходим хлеб и зрелища; первое, чтобы вести свое существование, а второе, чтобы не потерять рассудок от мрачной картины мира. Зейн увлеченно рассказывал о скачках, в которых он примет участие через два месяца, и все никак не мог перестать нахваливать свою гнедую кобылу, что, по его словам, при желании могла обогнать даже ветер. Луи старался поддерживать беседу, но мысли его летали далеко за пределами поместья, где-то на побережье Америки в его светлом коттедже, так что юный граф пришел в себя лишь после приглашения на спектакль в театр, которое он рассеянно принял, но так и не смог вспомнить деталей пьесы. В библиотеке они продолжили своё общение, так и не затрагивая личные темы. Летнее вино кружило голову своими терпкими цветочными ароматами и лёгкостью, с которой попадало в глотку. На темно-синем бархате небосвода звезды давно уж загорелись далеким холодным пламенем, когда за железной каминной решеткой отплясывали горячие огоньки, освещая лица молодых людей, расположившихся в креслах напротив. Граф хранил молчание, в то время как его собеседник продолжал живо говорить на совершенно не интересные темы про ведение бизнеса. Заметив, что его речь не слушают, мистер Малик оборвался на середине предложения и обеспокоено взглянул на мужчину, прикрывшего устало глаза. И только в этот момент Зейн наконец заметил перемены в своем друге: мятая в некоторых местах рубашка и отсутствие жилета, чего бы прежний Луи не позволил себе даже в худшие времена, бледность впалых щек и скулы, что слишком остро выделялись на лице графа, а также безразличие в голосе и смертельная усталость в глазах. — Луи, ты выглядишь неважно, — произнес Зейн с, возможно, излишней осторожностью и заботой. — Ты в порядке? Вопрос завис в воздухе, и с каждой секундой отсутствие ответа сжимало стены комнаты, лишая возможности вздохнуть полной грудью. Казалось, даже звезды на небе и огонь в камине замерли в ожидании. — Все оказалось куда сложнее, чем я думал, Зейн, — румянец на щеках был виной лишнего бокала вина, но это невеликая плата за снятие оков, мешающих людям говорить то, что они чувствуют на самом деле. — Я вижу, что все относятся ко мне с опаской и недоверием, словно я виноват в том, что мне досталось наследство от дяди. Они считают меня просто глупым американцем! Как же я устал от этого шепота за спиной и насмешливых взглядов, Зейн. Луи тяжело вздохнул и открыл глаза, поймав взгляд которых, Зейн почувствовал, как невольно дрожь прошла по его телу. Он увидел то, с чем столкнулся в свои первые недели пребывания в чужой стране. Острая смесь из одиночества, тоски и потерянности омрачала яркие голубые глаза, что продолжали изнутри сиять, но свет их мерк. Зейн боялся повторения с Луи того, что пережил сам, он не хотел видеть, как ломается его лучший друг, почти что брат, под гнетом испытаний, что так любезно подсовывает им Судьба.  — Ох, Луи, я бы не стал так сгущать краски. У меня нет таланта утешения, но я постараюсь дать несколько стоящих советов, друг мой. Я надеюсь, ты возьмёшь некоторые из них во внимание, — Луи кратко кивнул, словно разрешая продолжать. — Ты забыл, какое положение занимаешь сейчас. Ты граф, Луи, тебя не должно волновать, что думают о тебе, но если тебя это действительно беспокоит, то слабость эту ты никоим образом не должен выдать. Я могу поклясться, что ты стараешься быть слишком вежливым к своим слугам, да? Учтивым, дружелюбным? И изо всех сил желаешь походить в этом на своего дядю? Так вот, Луи, этого делать не стоит — твой дядя мёртв, как не прискорбно было бы признавать это, а ты — это ты. Теперь ты хозяин этого поместья, Томлинсон, и мне просто не верится, что ты до сих пор не осознал это. Молодого графа словно окатили холодной водой, и легкое опьянение улетучилось после столь резких, но правильных слов. Луи действительно стало стыдно и смешно от того, что он все это время вел себя как наивный мальчишка, забывая, кем является на самом деле. Словно с плеч скинули огромный валун, вид и форму которого приняли все невзгоды, обрушившиеся на юного графа, но таким успешным образом оставленные в прошлом. Время давно перевалило за полночь, и стрелки старинных часов показывали третий час, когда молодые люди отправились спать. Луи предпочел не будить своего камердинера, который уже однозначно крепко спал, и он принял решение самостоятельно позаботиться о своей одежде. Однако ему пришлось побеспокоиться о госте, которому понадобился лакей, ведь, в отличии от графа, Зейну не были присущи американские вольности насчёт заботы о внешнем виде — живя среди роскоши, он ни разу не застегивал своими пальцами даже запонок. Так что Луи пришлось поднять одного из лакеев, Чарли Девиса, чтобы тот позаботился о мистере Малике. Луи отправился в свою спальню, проходя мимо тех же картин, с которых на него смотрели военные маршалы; ночью это выглядело довольно жутко, да и днем этими работами трудно любоваться, поэтому граф подумал, что было бы неплохо сменить их на что-то более жизнерадостное. Оказавшись в своей комнате, он не стал зажигать настенных ламп. Сорочка и брюки отправились на спинку стула, и он надел на себя хлопковую пижаму в синюю полоску. Кровать была подготовлена ко сну на ней, чем Луи и воспользовался, падая на неё от усталости и ощущая, как его тело мягко утопает в перине, а он сам мгновенно засыпает. Снилась Луи Америка, его коттедж, который сменяет аббатство и изумрудные глаза, что глядят на него со скрываемым восхищением.

***

 — Доброго утра, милорд.  — Смотря для кого оно доброе, дорогой Гарри, а для кого оно может и вовсе оказаться самым ужасным утром в чьей-либо жизни. Забавно, не так ли? — Луи стоял у окна спиной к камердинеру, но при вопросе он слегка повернул голову, словно ожидая ответа от юноши.  — К сожалению, я не совсем понял Вас, милорд, — Стайлс удивленно смотрел в спину графу, словно пытаясь прочесть его расположение духа, но ответ его прозвучал небрежно. — Я хотел разбудить вас на час позже обычного, ведь вчера Вы отправились в постель за полночь, но, я гляжу, Вы уже встали.  — Да, встал. У меня сегодня много дел, с которыми я бы хотел покончить до обеда, — Луи медленно отошел от окна, останавливаясь напротив камердинера. — Подготовь мой костюм к вечеру, а сейчас поторапливайся, я и так упустил сколько времени. Юноша в удивлении распахнул глаза — поведение графа изменилось, — но он лишь робко кивнул и, поджав губы, приступил к своим обязанностям. Гарри сам не понимал, почему так остро отреагировал на слова Луи, но его тон раньше не был таким уверенным, как сейчас. Теперь граф звучал высокомерно, как один из тех людей из высшего общества, считающих себя лучше остальных. Эта модель поведения совершенно отличалась от того учтивого и доброго молодого человека, что две недели назад переступил порог поместья. Возможно, вот оно, истинное лицо Луи Уильяма Томлинсона — юнца, которого волнуют лишь развлечения и собственная выгода, и если это так, то Гарри был разочарован. Все движения камердинера за последние дни стали механичными, он уже не следил за взмахами расчески в волосах графа, а пуговицы на манжетах застегивались не глядя, пока Гарри думал совершенно о своем. Витание в облаках не было допустимо для человека, занимавшего столь ответственную должность, но Стайлс уже подметил тот факт, что граф по утрам сам имел привычку поддаваться грезам, отстраняясь на время от реального мира. Когда с утренними процедурами было покончено и граф выглядел надлежащим образом, Гарри удалился из спальни, сказав, что завтрак уже подан и что мистер Малик ожидает в столовой. Луи кротко кивнул в знак благодарности и быстрым шагом вышел из спальни, бросив мимолетный взгляд на Гарри, который отвлекся на одежду графа, что ночью соскользнула со спинки стула на паркет. Вещи графа стояли на местах лишь после уборки, так как Луи отличался особенной безалаберностью и забывчивостью, поэтому Гарри все время приходилось возвращать бумаги и книги туда, где они и должны были лежать. За завтраком Луи предпочел лишь поджаренные пшеничные тосты со сливочным маслом и чашку крепкого черного кофе, в то время как Зейн не отказался от глазуньи с жареным беконом и ломтиками шампиньонов. Мужчины неспешно беседовали о их сегодняшнем выходе в свет, а любопытные лакеи, что прислуживали за столом, пытались не показывать своего интереса к светскому разговору. Однако не прошло и четверти часа по окончанию утреннего приема пищи, как почти вся прислуга в поместье обсуждала данную новость. Долгое время в замке не происходило ровным счетом ничего, поэтому сейчас слуги жадно впитывали в себя любую информацию из вне, словно стараясь наверстать упущенное. И конечно же на юного Стайлса посыпалось несчетное количество вопросов, что не могло не раздражать юношу. Однако внешне на его лице не проскользнуло и доли недовольства — уголки губ, как и всегда, были приподняты в дружелюбной улыбке, а его жесты не выглядели напряженными; лишь немногие улавливали в его взгляде опасные огоньки и предусмотрительно возвращались к своим повседневным делам. Как только кофе был допит, а на блюдах исчезли последние кусочки трапезы, Томлинсон распрощался со своим гостем и лично провел его к парадному входу, где на крыльце уже поджидал экипаж Малика, что прибыл вчерашней ночью. Мужчины пожали друг другу руки в знак прощания, и каждый из них отправился заниматься своими делами: Зейн приказал шоферу доставить его в свои апартаменты в Лондоне, и во время поездки мужчина успел просмотреть интересующие его статьи в «Таймс»; Луи же решил заняться документами, связанные с его фабриками сырья, коих накопилась целая стопка на краю его письменного стола. Там были приглашения о сотрудничестве, срочные бумаги, связанные с налогами, различные договоренности о покупке и продаже продукции, а также подробные отсчеты о расходах и прибыли. Их все необходимо было рассортировать, внимательно изучить и решить, выгодно ли ему, к примеру, сотрудничать с сетью магазинчиков в Шотландии, или же он разорится на доставке товаров, а также потом написать ответные письма с вежливым отказом или радушным приглашением в Англию для проведения переговоров. Работа с бумагами не пыльная, но уж слишком утомительная для мыслительных процессов и кистей рук, так что как только была поставлена последняя восковая печать с оттиском семейного герба Томлинсонов, Луи устало откинулся на спинку кресла. Его кисти ныли от длительного письма, поэтому граф потратил еще какое-то время на то, чтобы размять суставы. Ближе к четырем часам вечера на его столе лежали десятки писем, готовых к немедленной отправке. Он позвонил в колокольчик, и спустя лишь несколько минут в дубовые двери кабинета постучался лакей, которому Луи приказал отправить почту. Джеймс Мелтон заверил графа, что он выполнит поручение немедленно, но тот поспешил остановить лакея, сказав, что его поручение может и подождать до утра, ведь вечером навряд ли кто-то пустится доставлять письма на лошадях. На этой ноте лакей покинул комнату, а Луи подскочил на ноги и с волнением взглянул на часы, чьи стрелки показывали, что графу стоило бы поторопиться. Томлинсон вызвал своего камердинера, что должен был подготовить костюм, как его утром и просил Луи. Стайлс превосходно выполнил поручение — костюм идеально сидел на стройном теле Луи, выгодно подчеркивая все достоинства мужчины и скрывая незначительные недостатки. Укороченный пиджак из черного кашемира делал акцент на плечах, визуально делая их шире; контрастный темно-синий жилет с расстегнутой верхней медной пуговицей делал талию еще стройнее, а чрезвычайно узкие черные брюки вытягивали силуэт графа. Рубашка модного американского кроя с пуговицами спереди выглядела необычно и притягивала к себе взгляды знатных молодых особ, что с трепетным благоговением следили за последними новинками моды из-за океана. Луи с нетерпением смотрел, как Гарри управляется с серебряными запонками на манжетах рубашки, ведь ему так хотелось поскорее вскочить в экипаж и помчаться в Лондон, где он планировал затмить своим внешним видом других статных мужчин. Луи любил внимание к своей особе и заслужено считал, что достоин восхищенных взглядов. Томлинсон был доволен своим отражением в зеркале, откуда на него смотрел тот же сын знатных родителей, перспективный владелец первых по статусу в стране фабрик и теперь уже граф, способный заставить сердца невинных дам забиться быстрее. Таков уж был Луи Томлинсон, что разочаровывал и одновременно восхищал юного Стайлса. Время неумолимо мчалось вперед, не желая ни на секунду замедлиться, чтобы перевести дух; оно с одинаковым безразличием относилось как к богачам, так и к беднякам, и делать исключение ради какого-то молодого графа оно не собиралось. Поэтому Луи поторапливал своего камердинера, пока тот ловко завязывал на шее Томлинсона галстук-бабочку. Лишь после этого мужчина надел свои парадные ботинки с белым верхом и пуговицами по бокам, что были отполированы до блеска. Гарри помог графу надеть свое твидовое пальто, длина которого достигали икр, ведь вечера становятся все холоднее и холоднее, а затем подал графу его цилиндр. Луи поблагодарил за работу и приказал наполнить ему горячую ванну ближе к полуночи, когда он вернется из Лондона, а потом он быстрым шагом покинул поместье и запрыгнул в свой экипаж, который должен был быть на полпути к Лондону. Однако, чудом Томлинсон прибыл за несколько минут до начала представления в театр Роял-Корт. Фасад здания был непримечательным, выполнен в свободном итальянском стиле из облицованного красного кирпича. Первые два этажа скромно украшали колонны и арочные лоджии, но вот на третьем этаже виднелись изящные пилястры, изображающие сцены из жизни античного театра. Но даже это не могло придать внешнему убранству театра той помпезности, которой славились другие театры Лондона. А вот внутреннее убранство бесспорно заслуживает восхищения. Стены украшены различными лепными орнаментами с тонкой позолотой; особенно поражало разнообразие лепных украшений на боковых вестибюлях и вдоль лестниц, ведущих к ложам. У Зейна и Луи были лучшие места в левой ложе, откуда открывался вид прямо на сцену и был виден оркестр, что заканчивал последние приготовления перед спектаклем. Сегодня театральная трупа исполняла знаменитую пьесу Шекспира «Укрощение строптивой». Луи занял своей место в одном из кресел, на подлокотниках которого был инкрустирован бронзой тонкий орнамент. Кованные электрические светильники на стенах давали слабый желтоватый свет, однако его было достаточно, чтобы видеть лица людей, сидящих в нижних первых рядах. Зейн, сидящий по правую сторону, негромко обсуждал других людей, которых они сегодня повстречали в театре. Луи и предположить не мог, что его друг за два года так расширил свой круг общения: множество уважаемых леди звали его к себе на ужин или прием, а мужчины предлагали отправиться с ними поохотиться на гордых оленей, дарования искусства (в основном поэты и начинающие драматурги) спешили поприветствовать мистера Малика, а заодно интересовались именем графа. На губах Луи не исчезала обольстительная улыбка, что сбивала дыхание у дочерей графов и виконтов и располагала к себе юношей. Луи был сегодня на высоте, как это и планировал. Послышалось цоканье дамских каблучков, и Луи не без интереса взглянул влево, где около него присела девушка. Тонкий шлейф цветочного парфюма кружил голову, и ещё больше графу хотелось сравнить невинную красоту этой молодой особы с цветком магнолии. Белое платье из воздушного кружева ей невероятно шло, подчеркивая изящный стан; волосы цвета горячего шоколада уложены в аккуратную косу, по длине которой виднелись серебряные заколки, и образ завершали кремовые перчатки, скрывая молочную кожу рук. Она смущенно отпустила карие глаза, когда заметила столь пристальный взгляд на себе, и щеки её покрылись едва заметным румянцем. — Ох, мисс Колдер! Я рад вас здесь видеть! Как поживает Ваша дорогая матушка? До меня дошли слухи, что ей нездоровится, — Луи с удивлением взглянул на друга, что продолжал любезничать с девушкой. — Ну что вы, мистер Малик, простая мигрень никогда не причиняла особого вреда, — всплеснула девушка руками. — В танцах она все ещё даст фору любой девице. — В таком случае передавайте ей мои пожелания скорейшего выздоровления, дорогая Элеонор. — Непременно, — Элеонор смущенно улыбнулась, но глаза её выдавали, что такое внимание ей было лестно. — Пожалуй, я должен представить Вам моего друга, — Зейн указал на Луи, что до этого момента лишь наблюдал этот разговор со стороны. — Луи Томлинсон, мой дорогой друг, что совсем недавно вернулся из Америки и теперь носит титул графа. А эта прелестная юная особа является старшей дочерью Мюррэя Колдера — Элеонор Джейн Колдер. — Рад с вами познакомится, Элеонор, — Луи вежливо склонил голову и прикоснулся губами к протянутой руке, ощущая лёгкий холодок от шелковой перчатки. — Взаимно, мистер Томлинсон, — розовые уста её растянулись в обольстительной улыбке. — Я слышала, что в Америке довольно свободные нравы. Так ли это? — Вы и представить себе не можете, несколько они свободны, — тон Луи звучал хитро, с тонкими нотками флирта. Тяжёлый красный занавес поднялся, и заиграл оркестр, прерывая дальнейший разговор с девушкой. Луи не без сожаления следил за началом действа на сцене, мысленно желая скорейшего антракта, во время которого он мог бы поближе узнать Элеонор. Однако не прошло и половины первой половины спектакля, как граф и позабыл об этом, полностью посвящая внимание постановке — пьесы Шекспира были его любимыми. На некоторое время он словно сам оказался одним из действующих героев и очнулся лишь после слишком длительного прикосновения к своему плечу. Начался антракт, во время которого Элеонор без остановки щебетала о её любви к большой сцене, а Луи старательно делал вид, что ему приносит удовольствие слушать девушку. Хотя, ближе к концу её монолога, который невероятным образом перетек в обсуждение недавнего бала её матери, Луи подумал, что было бы весьма неплохо провести подобное мероприятие в своём поместьем. Он поделился своей идеей со скучающим Зейном, и тот согласился, предупредив, что поможет составить список гостей, так как Томлинсон «критически отстал от высшего света Лондона». Домой Луи вернулся за полночь, окутанный шлейфом цветочных духов и со светло-розовым отпечатком помады на уголке губ.