250 shades of black and white

Рано или поздно ко всему привыкаешь. Рэй проводит рукой по стене, и та послушно вспыхивает под пальцами, окрашиваясь в нежно-розовый. По стеклянной панели бегут волны, а затем собираются в самое настоящее море, правда, двумерное. Закат на Набу очень красивый, однажды сказал ей Рен. Ему было уже запрещено с ней общаться, но он приходил снова и снова, ночь за ночью, принося с собой незнакомые запахи. Запах ночи, мокрых листьев. Рэй узнала его, потому что однажды уже была в лесу, и долго стояла рядом с Реном, не притрагиваясь, но достаточно близко, чтобы вдыхать — прелость, насыщенность, сладковатую гнильцу. Пока не закружилась голова, пока ноги не размякли, надежно прикладывая ее к вычищенному полу. Однажды мы сбежим, пообещал ей Рен, принеся с собой — удивительно, как он пронес его, под десятком цепких взоров охранников — смятый цветок, укутанный пеленой дождя. Однажды, ты только потерпи, Рэй. Что ей было делать еще? Терпеть, конечно. Рэй отвлекается от здоровенного экрана, по которому все еще бегут нетерпеливые плоские волны, размывая грань между ней и тем, кто следит по ту сторону, и рассматривает свои запястья. Чистые, окрашенные белизной, надежно отдраенные до блеска, чтобы смыть даже память о другой жизни, свободной, дикой. Джакку теперь — не больше чем абстрактная картинка, под стать зацикленному морю на экране. А когда-то они были другими, изрезанными, искусанными, когда у нее отобрали все острые предметы. Рэй думала, что на этот последний случай у нее всегда останутся зубы, старые добрые зубы, ведь они же не додумаются удалить их? Так? Они не отобрали у нее зубы. О, они взяли другое. В конце концов, зачем ограничиваться мелочами? Рэй до сих пор помнит это время — бесконечные несколько недель, может, месяцев, в таких случаях время играет против тебя — проведенное наедине с потолком, уткнувшимся в самую шею, чтобы окончательно додушить, дожать, лишить желания двигаться. С руками, закрепленными по обе стороны от кровати, словно она смертельно-опасная душевнобольная. Они же считали ее именно такой? Она считала до хрипоты, говорила с собой, не зная, чем еще заставить заткнуться этот кошмарный вой в голове — ее собственный вой, ее же страх. Она вспоминала себя ровно столько, сколько могла. Называла свое имя, будто оно хоть что-то означало, хотя Рэй точно помнила, что получила его куда позже, на Джакку. А потом пришел Рен. Она еще ненавидела его тогда, он казался ей самым настоящим ужасом, сотканным из мыслей в голове, он был слугой Сноука, он лично притащил ее ему, бросив на каменные плиты как добычу. За это она выбила Рену глаз. Тогда. Но потом, когда он протянул ей свои воспоминания в ладонях, целую пригоршню, самых разных, бесконечно-вкусных, какими бывают чужие мысли для человека, запертого в четырех стенах, она поняла, что у него тоже не было четкой стороны. Рен не принадлежал к победителям, и в его голове среди тьмы, усевшейся точно острая игла прямиком в мозг, был страх. Страх одиночества. Вот тогда они и подружились. Ей было двенадцать. Ему двадцать с чем-то, и это не помешало ей расцарапывать ему грудь, не помешало разбирать каждый вдох по кусочкам, составляя новые стоны, низкие, потерявшие весь страх. Не помешало ему отыметь ее на полу, не добравшись до кровати всего каких-то пару шагов, среди волн Набу, плещущихся по комнате. Это не мешало ей ненавидеть его, не за то, что он служит Сноуку, нет. За то, что он мог выйти из этой треклятой клетки, сделав всего пару шагов. Он мог оказаться по другую сторону, он мог дышать свежим воздухом и наслаждаться запахом дождя, не собирая его с чужих ладоней. Что мешало выйти ей? Сноук? Ее нежелание — настолько сильное, что оно угнездилось внутри, перебив парочку важных артерий внутри, лишив Силы — служить ему? Последнее, что Рэй помнила, или первое, иногда она ловит себя на мысли, что это уже не имеет никакого значения, это чужие глаза, глаза матери или отца, полные ужаса, это руки, стискивающие ее до боли, словно проще убить собственное дитя, только не отдать кому-то. Это крик — никогда, ни за что не делай этого. Слышишь, солнышко? Это плохой поступок. Не делай этого! Пообещай. Рэй обещала и до сих пор держит свое слово. Кому? Покойникам? О нет, себе, конечно. Она знает, что случится, если она нарушит его, если хоть раз, хоть однажды поддастся — Тьма разольется внутри нее, затянет в топь, из которой не выбраться уже никак. Тьма вымарает ее имя — Рэй, солнышко, детка — чтобы дать место кому-то другому. Тому, что она однажды увидела в глазах Сноука, разглядела среди голода и уверенности. — Обещай... — она вымолила это у Рена, вымолила среди простыней, оторвавшись от его губ, — обещай, что никогда не отдашь меня ему. Он уже отдал, как смешно, но было так важно, чтобы больше этого никогда не случилось. И он пообещал. Что она будет принадлежать только ему. Рен видел ее бьющейся в исступлении на полу, когда она хотела убить себя, по дороге забрав всех, до кого дотянется. Рен видел ее влюбленной точно идиотка, глупо улыбающейся ему вслед, когда он крался в темноте по коридорам, чтобы никто не заметил его. Чтобы Сноук не узнал. Рен видел ее ненавидящей его всего два раза. В первый — она выбила ему глаз, еще в тронном зале, потому что могла дотянуться до него. Того, кто бросил ее в клетку. Во второй уже много позже. Десять лет, десять с чем-то лет взаперти, когда он заявился посреди ночи, залитый чужой кровью, насквозь пропахший смертью, с чисто-отрезанной, оплавленной головой Сноука в руке. Он швырнул эту голову так, будто ей следовало немедленно упасть на колени перед ним. В восхищении. — Я сдержал свое слово, Рэй, — сказал Рен. И ушел, и двери, проклятые двери захлопнулись снова, не оставив и щели, чтобы разодрать себе руки в кровь, надеясь выбраться. Двумерное море сливается со стенами, и если прикрыть глаза, то его вполне можно перепутать с реальным. Недостаточно только запаха, соленого, тяжелого, ветреного. Но Рен принесет его с собой, сегодня.