250 shades of black and white

— То, что даёт, оно же и забирает, — мрачно думает Рен, разглядывая собственную руку. Она, сплав железа и плоти, гибкая, сегментированная, слегка поблескивающая на выступах искусственных костей, ныряющих под тяжи мышц, являет собой абсолют красоты. И уродства. Смотря, что видеть. Он разминает пальцы, аккуратно, медленно, потому что они еще не совсем привыкли к новизне ощущений, проводит ими по собственному лицу — оно практически единственное, что ему удалось сохранить, — и привыкает к тому, что теперь почти ничего не чувствует. Тепло, мягкость, всё это лишь отголоски прошлых воспоминаний, теперь на ощупь его кожа ничем не отличается от ткани. Или поверхности металлического стола за спиной. От пустоты под рукой. Сколько ещё времени у него осталось? Совсем немного, так? И всё же он доволен, отдел протезирования постарался на славу для своего Лидера, его рука — как в общем-то, и остальное, — уникальны, таких больше нет, и где-то в глубине души он радуется, словно ребенок, заполучивший вожделенную игрушку на свой день рожденья. Тогда, вспоминает Рен, таких протезов не было, только грубые, необработанные железяки, не очень-то и похожие на человеческие руки или ноги. Энакин Скайуокер, дед Рена, был первым, кому досталось приличное тело, и Кайло собирается пройти этот же путь до самого конца. — Пока во мне не останется ничего человеческого, — улыбается он своему отражению, утопленному в зеркальной стене. Оно — грязно-белый овал с глазами, выжженными Тьмой до золотых углей, испещренный морщинами и застарелыми шрамами, — до смерти ему надоело. — Мой лорд, — позади слышится покашливание, и по стене ползет чужая тень, согнувшаяся, дрожащая. Человек, несущий её, выглядит не лучше, он испуган и боится поднимать глаза. (Они все боятся, как раньше Сноука, теперь его. Но это и к лучшему, страх порождает покорность и тишину). Размытое отражение лица человека может посоперничать в белизне с халатом, наброшенным поверх формы, и Кайло понимает, он ни за что не появился бы тут по собственной воле. Это значит, что-то произошло. — В десятом... проблемы, там просто... — человек запинается, размахивает руками, стирая со лба несуществующие капли пота, и жалеет, что не может спрятаться за металлическую дверь. Хотя какая разница, Сила достанет его даже оттуда. — Что такое? — поворачивается к нему Рен. — Что случилось? — Клоны... они все, — медик сглатывает и принимается частить, будто это может спасти его от гнева Верховного Лидера. — Они умирают, мой лорд. Один за другим. Мы стараемся, мы делаем все, что в наших силах... Но... Когда на его горло ложится невидимая ладонь, сдавливая шейные позвонки, он даже не трепыхается; обречённая жертва, он готов умереть. Плохо. Очень плохо. — Идем, — и, хотя изнутри поднимается слепая жажда наказать, уничтожить всё, что попадется на пути, Рен даст ей волю позже. Когда убедится, что ему нечего спасать.

***

Стеклянные колбы, уходящие под самый потолок, заполненные светящейся жижей — медики говорят, что придумали новый состав, бакта и еще какая-то дрянь, чтобы стабилизировать процесс роста, — увитые прозрачными трубками, всегда привлекают внимание Рена, и он подолгу стоит перед ними, разглядывая. Похожие на стеклянные чрева, они напоминают ему о рождении, том самом, что в свое время не удалось его матери. Знай она, что ее сын станет ее злейшим врагом, отцеубийцей, позволила бы ему появиться на свет? Вряд ли. Но сейчас клоны — небрежно слепленные куски плоти, руки и ноги вперемешку, и из-под кожи кое-где выглядывают кривые обломки лиц, слабо напоминающие его собственное, — лежат в колбах мертвыми рыбинами, всплыв к потолку. — Мой лорд, Верховный Лидер... — тотчас замирают люди в белых униформах. Их руки по локоть красные от крови, и на столе бьется в агонии последнее из выживших творений. Оно не умеет кричать, у него даже нет лица, лишь гладкая плоть капюшоном, но Рен чувствует его боль, так ясно, будто они связаны невидимой пуповиной. Оно умирает. — Они все такие? — Кайло подходит ближе, дотрагиваясь до подрагивающего тела. Жаль, мертвые органы ни на что не сгодятся в случае отторжения одного из имплантов. Ему будет попросту нечем заменить умирающее сердце или отказавшие почки. — Да... нет, — все же поправляется один из медиков, — один из них, — он и сам не знает, как сказать. Ему слов не хватает, что ли? — Один из них, он... оно... мы не знаем, как это назвать. Оно трансформируется. — Во что? — эти куски плоти и без того наспех слепленная модификация, ее незачем менять. — В человека. — Во что? Ого, вот теперь он удивлен, и желание поубивать этих кретинов пропадает. — Покажите мне, — приказывает Рен. — Немедленно.

***

Оно, по-другому его не назвать, напоминает каракатицу, пожравшую себя изнутри, и зародыша одновременно. В нем нет ничего человеческого, разве что кроме костей, просвечивающих белизной сквозь рваные мышцы. Но оно точно не хочет умирать. И, когда Рен подходит еще ближе, практически утыкаясь носом в стекло колбы, оно принимается трястись, точно почуяв его присутствие. Плоть рвется и собирается заново, обтягивая кости, и среди безумного месива появляется человеческая рука, почти правильной формы, только изломанная в трех местах. Такая маленькая изящная ладошка, годится разве что для ребенка. Оно шевелит пальцами, как Кайло часом ранее, знакомясь со своим телом. Осмысленно. И тянется к нему сквозь стеклянную преграду. — Что с ним будет дальше? — от этого зрелища — на его глазах из уродства возникает нечто новое, прекрасное, — невозможно оторваться, оно завораживает. — Какой шанс, что оно выживет? — Мы не знаем, — словно по команде качают головой медики. — Это нельзя предсказать. Клоны нестабильны. Обычно они проживали свой цикл, не более того, но они никогда не пытались измениться. Возможно все дело в растворе, он был впервые применен на этой партии. Мы недоглядели, простите нас, Верховный Лидер. Это целиком и полностью их вина, и они будут наказаны. В свое время. — Запомните, — Рен прикладывает к стеклу ладонь, и на обратной стороне к нему прижимаются чужие пальцы, жаль, он не почувствует прикосновения, — ваши жизни зависят от того, выживет ли оно. Она. И лицо маленькой девочки, искаженное трансформацией, но уже обещающееся стать правильным, красивым, дрожит в улыбке. О да, она узнает его, чует даже сквозь стекло колбы, свою кровь, что бежит по его венам. — Да, Верховный Лидер, мы позаботимся о ней. В свете зеленоватой жидкости, той самой, что каким-то образом стала катализатором ее существования, эта девочка, смешение его генов, вылепленная по его подобию, но совершенно уникальная, словно светится изнутри. — Рэй, — решает Рен, постукивая по стеклу, и она скребется изнутри — выпусти меня, выпусти, — тебя будут звать Рэй. Остальных, — он даже не медлит, — уничтожить.

***

У клонов нет срока жизни. Они — мешки из костей и мяса, существуют ради одного: отдавать свои органы. А затем отправиться в цех переработки. Но для одного из них — для одной — всё же делается исключение. Во всех смыслах. — Осторожнее, — заботливо скрипит над ухом мед-дроид, — пожалуйста, не шевелитесь. Ему далеко до сочувствия, это исключительно человеческое чувство, но запрограммирован он хорошо, и все его пациенты должны выживать. Рен вздыхает и откидывает голову, опираясь спиной на холодную железяку. Он отводит глаза в сторону — это в первый, может, во второй раз было интересно. А теперь когда привык, звук пилы, кромсающей его плечо, отпиливающей кость с диким хрустом, его не беспокоит. Боли нет, как и страха, и сам факт того, что он теряет еще одну часть себя. — Тебе больно? — Рэй его маленький личный призрак, и ей дозволено бродить по всему кораблю без ограничений. Она, не обращая внимания на дроида, заползает Рену на колени, устраиваясь совсем близко к пиле, вгрызающейся в кость. Месиво крови и белых костей ей нравится, смотрит она как завороженная, не моргая, разве что руки не тянет — отрежет же. — Нет, — почти не врет Рен. Есть только ощущение гниения, пульсации в предплечье, это из-за Силы, из-за слабости тела, неспособного Её удержать, но скоро это пройдет. Дроид заканчивает пилить — наконец — и принимается подворачивать кость. С легким хрустом она ломается, и искусственная рука тяжело падает на пол. — Ого! — восторженно тянет Рэй. — Ого... — ей хочется дотронуться до него, Рен к этому уже привык. Идиоты с десятого отдела — они выжили, да, их пощадили — говорят, что она просто никогда не сможет отделить себя от него. Для неё Рен такая же часть тела, как руки, ноги, голова. — Можно? Она не ждет разрешения, просто проводит пальцами по неровному срезу кожи, запускает ногти внутри, в посеревшее мясо, а Рен всё еще не чувствует боли. — Ты же не будешь ходить так, да? Иначе ты не сможешь держать меч, чтобы убить всех повстанцев, — в её голосе нотки детской кровожадности, хотя она ни разу не ребёнок. Эту часть жизни она пропустила. — Поверь, я могу убить их и так, — косится на нее Кайло. — Запросто. Смотри, — ему даже сосредотачиваться не надо. Мягко и нежно он хватает её за горло с помощью Силы — теперь, когда она не отравлена гниением, чувствуется ярче, чище, — и сжимает, оставляя совсем чуть-чуть, чтобы Рэй могла дышать. Её лицо краснеет, а глаза лихорадочно блестят, и, если бы он не знал, что это всё же больно, унизительно, то подумал бы, что Рэй это нравится. Её так легко сломать, она совсем хрупкая. Он отпускает Силу и вздыхает, пока она молотит по его искусственному бедру — и кому больно, в конце концов? — кулачком и заходится от кашля. — Мог бы предупредить, — сипит Рэй. Её кожа на шее, мягкая, усыпанная родинками, тут же покрывается пятнами. — Вот это было больно! Она бы и дальше ругалась, но ее внимание отвлекают мед-дроиды. Они сгоняют её с колен Кайло, вынуждая стать в стороне, а сами принимаются обрабатывать распиленное плечо. Пахнет паленой плотью, а Рэй вертится позади них, не в силах удержаться от любопытства. — Зачем это всё? — она заглядывает через плечо робота. И правда, зачем, если рано или поздно оно сгниет так же? Его тело, слабое, отвергает Силу. И приходится собирать себя по кускам, чтобы прожить больше, чем пару лет в состоянии овоща. А затем приносят новое плечо. Черное, гладкое, под поверхностью поблескивают искусственные мышцы, и от восторга Рэй просто заходится. — А... а можно мне такое? Пожалуйста, Кайло, пожалуйста, пожалуйста... — она канючит, уцепившись за его другую, тоже механическую руку. — Я тоже хочу себе такое. Можно же, да? Можно? А зачем, если она умрет раньше, чем соберет себя новую? Срок жизни её тела пять, может, шесть лет. И все. — Однажды, обязательно, — он лжет и водит плечом — вперед-назад — привыкая к новизне ощущений. Да, так намного удобнее, так хорошо, но тогда почему его это не радует? Кайло смотрит на Рэй и всё ещё не может подобрать верного ответа.

***

Когда Рэй исполняется три, — она мнит себя неуязвимой, практически бессмертной, и ввязывается в любой бой, только бы доказать Кайло, что стоит его, — он впервые видит её кровь. Это не бластер повстанцев, не чужой клинок, это его собственная ладонь, что бьет её по лицу наотмашь, откидывая назад. Обычно она с легкостью уклоняется от ударов, тем более в тренировочной схватке — никакого оружия, лишь кулаки, но сейчас что-то не так. Рэй валится назад, раскидывая руки и ноги, она даже не может подняться. Все её тело ходит ходуном, мелко подрагивая, а из правой ноздри, там, где прошелся его кулак, течет кровь. Красная, как у нормального человека. Его кровь. — Эй! — он опускается на колени перед её телом. — Рэй... Рэй, очнись! Ничего не выходит, она никак не успокаивается, продолжая трястись, и белки закатившихся глаз выглядят жутко. Точно она уже умерла. Сила, которую он пытается направить сквозь её тело, острая, колкая Тьма, способная убивать на расстоянии, не умеет лечить. Она не может срастить лопнувшие сосуды, не заставит Рэй очнуться. Она бесполезна, и Рен, чертыхаясь, взваливает ее тело себе на плечо, несет в мед-отсек, почти бежит, расшвыривая попадающихся навстречу людей. — Что с ней? — он смотрит, как тонкие полосы лазеров бегут по ее телу — она давно уже не ребенок, эти три года для нее, что половина жизни для него самого, — но не может отделаться от мысли, что совсем скоро увидит его выпотрошенным. Пустым. — На самом деле ничего, — у дроидов нет чувств, и каждая фраза кажется еще более фальшивой. — Тело клона достигло своего развития. И теперь оно будет саморазрушаться. — Это можно остановить? — Нет, — металлическая голова качается из стороны в сторону. — Оно было запрограммировано на это. С самого начала. В более длительном сроке никогда не было смысла, проще вырастить новое тело. Новое. Действительно, куда проще. Кайло смотрит на Рэй, она наконец затихла. Уложенная под стеклянный барьер словно труп, испещренная красными полосами, лениво ползущими по груди. Когда он убил свою мать, Лею, то плакал. О, Кайло рыдал. Он оплакивал не её, себя, время, которое больше никогда не вернется назад. Оплакивал то, что ушло вместе с ее смертью — рваные воспоминания о детстве, обломки счастья напополам с ненавистью. А сейчас у него нет слез. Зачем он оставил её себе? Потому что стало скучно, без личных врагов, без ненависти к кому-то особенному, будь то отец, мать или Сноук, потому что ему стало интересно? Какой может стать часть его, лучшая, не озлобленная, не потерянная? — Исправьте её. Сделайте все, что сможете. Он не хочет смотреть на это.

***

Она всё еще его личный призрак, следующий по пятам, но сегодня Рэй нигде нет, в этот раз она играет с ним в прятки. И возвращается к Кайло уже ночью. Её лицо — в низком, желтом свете светильников оно до безумия напоминает лицо его бабки, Падме Амидалы, что не удивительно, одна кровь, — кажется совсем чуточку виноватым. Будто она нарочно упала в обморок посреди тренировки. — Они мне рассказали, — по её голосу не понять, что она чувствует. Слишком он ровный, почти безразличный. — Рэй... — Всё нормально. Сначала я подумала, что об этом лучше забыть, никак не думать. Но потом поняла, что не хочу, — она садится рядом, на самый край кровати. — Это было бы жестоко. Времени и так не хватит, да? — Не на всё. — А на это? — она тянется к нему, и плечи её слегка вздрагивают. Не как раньше, понимает Рен. Просто кто-то из них двоих еще не разучился плакать. И он не может отказать ей. Не может даже объяснить, что секс, обычный человеческий секс, больше ничего не значит для него, его тело считай что мертво, оно не чувствует ее прикосновений. Просто молчит, позволяя ей кричать за двоих.

***

Он перестает считать дни, когда ей хорошо и когда становится плохо. Рэй вообще не умеет жаловаться, не привыкла, и она просто встает обратно. Поднимается на ноги после очередного пропущенного удара, стирает с подбородка кровь и возвращается на позицию. Ноги слегка согнуты, плечи в развороте, тренировочный шест вытянут вместе с корпусом. — Тебе стоит иногда отдыхать, — замечает Кайло, вид её окровавленного лица больше не пугает его, наоборот. В нем есть что-то притягивающее. Так срастается рассеченная кожа, понимает он, так сходятся волны, разрезанные ветром. Так разглаживается потревоженный песок. И именно так его влечет к ней. В этой жажде нет ничего плотского, слабого, он просто хочет вернуть себе свою же часть. Рэй всё равно что его рука, та самая, что была отсечена до плеча, Рэй всё равно что хребет, позвонок к позвонку, и Кайло нужно коснуться её. Прижать, позволить слиться в нечто цельное, если надо, затолкать себе под кожу и подождать, пока прирастет обратно. — Иди сюда, — он подзывает её кивком. — Дай мне, — он вытирает засохшую кровь с подбородка рукавом, — я помогу. — Ты не жалеешь, что больше не чувствуешь боли? Ничего вообще, — Рэй стоит покорно, морщится, когда он проходится по царапине — она совсем не хочет заживать, одна небольшая ранка, потому что организм уже не поспевает. Но пока еще держится. — Почти никогда. А что? — когда с подбородком покончено, Рен всё еще остается рядом. Разорвать контакт сейчас всё равно что отрезать себе ноги и попытаться уползти. Возможно получится, но нужно ли? — Если чувствуешь одно, то и другое тоже... — начинает она нерешительно. — Нет, так это не работает, — ему стоит сказать ей, что боль никогда не будет иметь ничего общего с тем, что они такое. Боль — простое, понятное чувство. В отличие от засевшей глубоко в подкорке жажды забрать, поглотить. — Оставь, — он отбирает у неё тренировочный шест и бросает на пол. — Тебе он не понадобится. Для того, что он собирается сделать, им не нужно ничего, кроме них самих. — Кайло... Вместо ответа он позволяет ей коснуться его лица. Оно — испещренный морщинами и старыми шрамами кусок живой плоти — единственное, что осталось от маленького Бена Соло до того, как он убил своего отца. Он снимает с Рэй одежду, и её тело, худое и острое, золотистое, кажется еще более хрупким. По ребрам расползлись цепочки выцветших синяков, царапины и ушибы, вот уж кто совсем не бережет себя. Рэй вздрагивает, когда он касается её — против жара человеческого тела холод металлических рук кажется почти нестерпимым — но затем привыкает. И сама тянется навстречу его прикосновениям. Ты часть меня, думает Кайло. Плоть от моей плоти, по тебе, и он ловит под губами тонкую жилку на шее, стремится моя кровь. Твои кости, перехватывает он запястья Рэй, обездвиживая ее, однажды срастутся с моими. И ты, он усаживает её верхом, позволяя оседлать себя, совсем скоро вернешься ко мне. Наступает момент, и он становится ею, теперь он чувствует всё, так ярко, будто с него слетела вся металлическая скорлупа, оставив только плоть, будто он снова стал ребенком, который не чувствует Тьмы. А она становится им, и боль распадающегося тела, тупая, бесконечная боль, уходит.

***

Что там говорится про пять? Волшебное число, но не для Рэй. Рэй оно не принесло ничего хорошего, хотя сегодня Кайло не уверен, что завтра наступит хотя бы для одного из них. За здоровенными иллюминаторами разгораются звезды, разваливаясь на куски. Вспыхивают на мгновение, а затем отдаются в зубах, в кости протяжным нытьем, от которого не избавиться. И медленно гаснут. Сейчас они с Рэй в безопасности. Но далеко внизу, на поверхности безымянной планеты этого не будет. Там война, последняя его битва за власть. Там Люк Скайуокер, единственный выживший из их рода. Он потерял всё и пойдет до конца. — Я пойду с тобой, — говорит Рэй. Она не просит взять её с собой, нет, просто ставит в известность как обычно, и хотя Кайло и самому не хочется с ней расставаться, сегодня он был бы рад переубедить её. — Там опасно, Рэй. — Я знаю, — её глаза, все в красных прожилках, кровавых пятнышках на ореховой радужке, смотрят по-прежнему бесстрашно. Опасно? Для нее опасно просто жить, дышать. — И всё равно пойду. — Но зачем, ты ведь скоро умрешь? — он проводит пальцем по её щеке, и именно сейчас совсем некстати сожалеет о том, что уже не может ничего почувствовать. Её кожа, мягкая, золотистая под низким светом Старкиллера, на ощупь словно бумага, или камень, или стекло. Все эти ощущения, воспоминания ощущений мельтешат в голове, так и не сложившись в какую-то определенную картинку. — Да, — о, она знает. Это знание в ней с самого начала, не с первого вздоха и стука выращенного сердца, оно сидело ещё раньше. Когда Рэй была частью Кайло, куском его мяса, кровью и костью. Уже тогда она знала, что однажды умрет. Что ж, ей повезло, она хотя бы увидела своего создателя. У неё есть бог, которому можно молиться. Она стоит рядом, разглядывая разодранные звезды, и на спокойном лице, в самых уголках губ тень улыбки. — И это всё еще лучшее, что когда-либо происходило со мной.