250 shades of black and white

Когда его наконец отпускают домой — пару дней в лазарете все равно что вечность в аду, переполненном сочувственными гримасами, — она сидит на кровати Кайло и неловко ворочается в гнезде из покрывал, старательно подтягивая их к плоской груди. С его места Хаксу сейчас виден только ее затылок — спутанные волосы такие светлые, что в лучах солнца напоминают нимб, воссиявший над головой ангела. И кусок щеки, опухшей, темно-синей. Кажется, ей здорово досталось этой ночью. Девушку зовут Рэй, Хакс знает ее, видел пару раз на общих лекциях. Она одна из новеньких, такая вся примерная. Хорошая девочка из ниоткуда, с высшим баллом и бесплатной стипендией. И, кажется, тусила с ебучими «бунтарями», так что из всех возможных вариантов Рэй — последняя, кого вообще можно представить в постели Рена. Но все же она тут, устроившаяся в коконе покрывал, больше всего напоминающая ангела с перебитыми крыльями, вывернутыми лопатками на сгорбившейся спине. Вся в свежих синих пятнах, здоровски напоминающих чью-то пятерню, смявшую кожу до следов, в багровых засосах, спускающихся по шее вниз. В бурой подсохшей корке поверх воспаленных порезов — сколько их было, три, пять? Сколько она выдержала прежде, чем начала вопить от боли? Рэй оборачивается и смотрит на Хакса удивительно спокойным, почти обреченным взглядом, моргает сонно, ничуть не удивленная его появлением. И солнце, льющееся из обломавшихся жалюзей, повисших на тонкой нитке, накрывает ее золотистой вуалью. Загорается на кончиках выгоревших ресниц, прячется в уголках набухших до крови губ. — Хэй, Хакс, — шепчет она тихо, сорванным голосом, и тянется за первой попавшейся майкой. Конечно же, Реновской, той самой изодранной и всей в подозрительных темных пятнах. Она что дура? Не в курсе, что нельзя трогать одежду Кайло? О черт, вот только этого не... Хакс на автомате делает шаг, чтобы успеть остановить непоправимое, и под ботинком что-то хрустит, размалываясь в крошку. Теперь-то он замечает, что не только жалюзям капец. Весь пол усыпан, усеян сброшенными с полок книгами, бумагами, среди которых и его пояснительная к завтрашнему докладу. На самой середине, ровно по полосе, разделяющей комнату на две части, разбитый торшер, согнутый в дугу, а на краях осколки поблескивают знакомыми бурыми пятнами. Все срезал? Или что-то оставил на память? Хотя бы пару перышек, например. Ощущение такое, будто по комнате ураган прошелся. Ураган по имени Кайло Рен, не пощадивший ничего и никого на своем пути. — Какого хера... — Хакс бросается к папкам, которые он вообще-то оставлял на столе. Теперь их можно сразу выкидывать, все измятые, выпотрошенные, все в следах от подошв, небось специально потоптался. — Я ж его просто... Гребаный-мать-его-Рен, нужно было оставить его на пару дней, чтобы вернуться в самый настоящий постапокалипсис. Он бурчит себе под нос, собирая ошметки страниц, складывает их в стопку, стараясь так, чтобы хоть как-то ровно, а под кожей уже так и зудит, чешется, поднимаясь к локтям. Надежное решение всех его проблем. — Подожди, дай я помогу, — все так же неловко шевелится Рэй, приподнимаясь на постели. Она скидывает с себя покрывала, и Хакс мельком видит ее смуглые бедра — тоже голые, конечно, чего еще он ожидал. Они все в шрамах, одни старые, выцветшие, ровным частоколом полосок, другие посвежее. А вот цепочка багровых пятнышек по внутренней стороне до самого паха свежая. Вчерашняя. Рэй растерянно вздыхает, спуская на пол в самую кучу осколков босые ступни. Одна из лодыжек уже распухла, потемнела, обвитая тонкой блестящей цепочкой, другой конец которой теряется где-то под кроватью. Небось вокруг ножки, намертво ввинченной в пол, чтобы не скрипела, не ходила ходуном во время секса, закреплено. Надежно и просто. — Вот дерьмо... — смотрит на него Рэй, так жалобно, так неуверенно, точно он лучше нее знает, что происходит. Что произошло вчера. И действительно. — Вот дерьмо, — повторяет за нею эхом Хакс и хватается за телефон. Первое, что делал Рен после своих ночных загулов, это избавлялся от девушек, выкидывая их в коридор вместе с одеждой. Но не от Рэй, она же еще тут. С ней все не так, и это сводит его с ума.

***

Он набирает раз пятнадцать, выслушивая долгие гудки, прежде чем этот мудила сбрасывает, а затем присылает одно короткое сакраментальное сообщение: Присмотри за Р, скоро буду. За это время Хакс сгребает все сломанное, разбитое в кучу, сметает осколки, рассортировывает те страницы, что еще уцелели. Монотонность действий — единственное, за что цепляется его мозг сейчас. Он отделяет желаемое от необходимого — расчесать руки до крови успеет в какой-нибудь другой раз. Маленький ангел с разукрашенным синим лицом все еще сидит на постели, совсем чуждый этому месту, где темно словно в логове паука, завешено плакатами и уродливыми фотографиями. Рэй разминает искусанные плечи, позвякивает цепью, которой вполне достаточно, чтобы она могла добраться, скажем, до туалета. Но не до двери, чтобы наутек, пока есть шанс. А он есть? И тут же, словно одна мысль способна призвать дьявола, заявляется Рен. Как всегда здоровенный, занимающий собой все пространство, он с порога сует Хаксу картонную коробку, в которую втиснуты три обжигающе-горячих стаканчика с кофе. — Вот, — передает Кайло ему пакет, — держи, — и кофе там как всегда черный, горький, никакого сахара, сплошная дрянь, а сам направляется к Рэй. Становится перед ней на колени, ни дать ни взять черный король перед босой нищенкой в чужих лохмотьях. И даже слова не говорит насчет его майки, открывающей худое, покрытое веснушками плечо. А Хакс еще помнит тот раз, когда Кайло только заселился. — Тронешь хоть раз что-то мое, и я вырву тебе горло, — сказал тогда Рен, и это прозвучало достаточно убедительно. Но, кажется, сегодня тот день, когда на правила можно наплевать. И пока Хакс цедит сквозь зубы обжигающую дрянь, кисло-горькую, точно туда яду насыпали, и наводит порядок на столе — синее к синему, уцелевшие ручки в верхний ящик, он все еще искоса посматривает на этих двоих, занявших собой почти все пространство комнаты. И дело ведь не в размерах стен и пустоты между ними. Кайло аккуратно осматривает лодыжку Рэй, расстегивает цепочку, наматывает на ладонь и сгребает в карман этот звенящий, измазанный кровью комок звеньев. Зацеловывает оставшийся на коже синий след, зализывает выступившие капли крови, будто это хоть как-то исправит все, а потом поднимает Рэй на руки и как есть, голую, вздрагивающую от боли, тащит в душ. В ту тесную кабинку, где и одному места мало, захлопывая за собой дверь, и там среди шума воды слышны тихие жалобные стоны и монотонный стук тела о пластиковые створки. Кайло ведь любит это — резать по-живому. В свежей ране всегда больше крови. И возвращается он первым, весь мокрый, взъерошенный, одежду хоть выжимай, и на полу цепочка следов — поскользнешься, так там и убьешься, хмыкает Хакс, забившись в свой угол вместе с остатками доклада. — Это нелепо, — пытается он воззвать хоть к каким-то остаткам разума в его безумной башке, — она не может остаться только потому, что кто-то перепутал ее имя в списках. Реймонд Ниджима вместо Рэй, надо же, это почти смешно. — Это мужское общежитие, Рен. То, что она здесь сейчас — всего лишь чья-то ошибка. — Это судьба, — перебивает его Кайло таким тоном, что лучше сразу заткнуться. — Хотя что ты можешь знать об этом, — насмешливо хмыкает он. — А вот и ты, малышка. Иди сюда. Они оба поворачиваются к двери, где стоит Рэй, босая, обнаженная — худое плоское тело, загорелая кожа, раскрашенная всеми оттенками багрового, острые темные соски, гладкая выбритая промежность — и никакого стеснения. Все, как нравится Рену, идеал из идеалов. — Ты порвал ее, — она говорит, скорее всего, о майке, о чем еще же. — Мне больше нечего надеть. А мои вещи ты спрятал... — Можешь попросить что-нибудь у Хакса, — поддевает его Рен. — Он отдаст с радостью, чтобы только не пялиться на тебя, так ведь? О да, меньше всего Хаксу хочется, чтобы этот придурок выломал ему кадык или выбил глаз. — Держи, — он протягивает Рэй свою чистую, выглаженную рубашку, стараясь не касаться даже кончиками пальцев, но по рукам уже ползет зуд, поднимается к локтям, так и горит огнем. — Можешь не возвращать. И та принимает одежду с благодарностью, накидывая на плечи, закатывает рукава, делаясь еще тоньше, меньше и беззащитнее под белым покровом, возвращает свою ангельскую белизну. — Спасибо, — ее руки ловко скользят по затылку, перебирая влажные пряди, скручивают в пучки и закрепляют резинками, которые подает ей Рен. Со стороны настоящая идиллия, от которой несет все нарастающим безумием. — Это твое? — интересуется Рэй, перебираясь на руки к Кайло. Она прячется в его объятиях, жмется с трогательной для той, кому засадили кулаком по скуле накануне, доверчивостью. И указывает на маску, висящую над кроватью. — Какая... красивая. Какая уродливая, хочется перебить ее Хаксу. Стертые края, покоробленные от времени и пожара, эта дрянь принадлежала Скайуокерам, только не Кайло. Нет, она Энакина, того самого чокнутого душителя и пиромана, который чуть не прикончил всю свою семью. Так что да, досталась Рену по праву, скалится по ночам из темноты, охраняя кошмары. — Ага, — он даже позволяет ей привстать, дотронуться до святыни, невесомыми прикосновениями оглаживая исцарапанные кривые глазницы. И это его заводит, еще как заводит — в ответ Кайло нажимает на опухшую лодыжку. Сдавливает пальцами, заставляя Рэй морщиться, балансируя на другой ноге. Он подается вперед и трется щекой о ее колени, оскаливая зубы перед новым заходом. Солнце за сломанными, беспомощно обвисшими жалюзи багровеет, а значит, немного осталось. Ночь уже близко, понимает Хакс, выдираясь из вязкости замкнутого мирка, заполненного этими двоими. И беда в том, что ему самому некуда спрятаться. Он вылетает за дверь так быстро, что это напоминает жалкое бегство, и в ушах слышится раскатистый смех Рена.

***

Хакс возвращается в сумерках. Давится вечерней прохладой, прячется на пролете между их с Реном последним этажом, где больше нет других комнат — у племянника директора все самое лучшее. И наконец сдирает повязки, расчесывает зажившие царапины снова, новое поверх старого. И с каждым кругом — ногти, кожа, боль — зуд до локтей становится тише, а сквозь звенящую пелену пробивается другой вой. Гремит музыка, на весь пятый, слава богу, что выходной, хотя не то чтобы Рена это когда-то волновало. И слегка глушит стоны и вскрики Рэй, доносящиеся из-под двери. Та еще дергается под Реном, придавленная к полу, даже делает попытки выбраться, но ее беспомощное трепыхание — он с легкостью раздавит ее, если захочет — только возбуждает Кайло. И того не смущает возвращение Хакса, его вообще ничем не взять, он даже поднимает ладонь в знак приветствия, а затем подхватывает Рэй за бедра и сильнее насаживает на свой член. — Смотри, кто вернулся, малышка... Поздоровайся с Хаксом. И она что-то стонет в ответ, а сбитая скула кровит, пачкая искривленное гримасой наслаждения тонкое лицо. Приходится переступить через их тела, сплетенные вместе, чтобы добраться до спасительного островка собственной кровати, но Хакс все еще видит их — обнаженная спина Кайло блестит от пота, слышит их хриплые стоны в унисон, и по комнате плывет терпкий запах возбуждения. От этого никуда не деться. И он принимается терзать запястья, загоняя остриженные ногти как можно глубже. Рен успокаивается спустя бесконечные полчаса, вытрахав из Рэй остатки сознания, сползает с нее и распластывается по полу рядом, занимая последнее свободное место. Хрипло дышит, затягиваясь так глубоко, что принимается кашлять, сбивает пепел куда-то в сторону и с весельем во взгляде рассматривает Хакса. — Ты знаешь, — после секса в нем нет ничего, кроме сытого удовлетворения, приправленного ядом, — однажды я его чуть не трахнул, — он обращается к Рэй, и та вяло шевелится, прижимаясь к Кайло, прячет свое лицо на его груди, но слушает. Прекрасно все слышит. — Хотел прибить его нахрен, а потом подумал, а какая разница, можно же и так... Помнишь, Хакс? Помнишь, что ты сделал? Кайло все смеется, задыхаясь от дыма, докуривает до фильтра и гасит о пол, вычерчивая кривую полосу. — Он сбежал, — наигранно громко шепчет он Рэй. — Но дело в том... Дело в том, и Хакс знает это, лучше остальных, кто переступал порог этой комнаты, кто хоть раз в жизни оставался с этим ублюдком наедине, что... — ... что от этого не сбежать. Все возвращаются, — гладит Кайло Рэй по волосам, и его пальцы спускаются ниже, рисуя узоры на расправленных крыльями лопатках. — Как ты, например, и он. Как все. Едкий дым лезет в глаза, вызывая резь до слез. А ночью Рэй перебирается к Хаксу, скользит с одной постели на другую, звеня тонкой цепочкой, вернувшейся на свое законное место. И Хакс обреченно подставляет ей ладонь, ловя в темноте, чтобы не ударилась о угол. Укрывает их с головой, хотя ему все еще так жарко, что вот-вот сгорит. Она оставляет прохладный след от ладоней на лбу, на щеках, на шее, и ловит дыхание своим ртом, втягивая с еле слышным свистом. — Не... — он пытается остановить ее руку, настырно протискивающую вниз, к резинке пижамных штанов, потому что смотреть — это одно. Но за одно прикосновение Кайло убьет его на месте. — Не надо... От Рэй еще пахнет Реном, его потом, но этот запах слегка сбивает другой, свежий, исходящий от его собственной рубашки, все еще накинутой поверх голого тела. Но она только качает головой, и ее волосы щекочут нос. Ее пальцы безошибочно находят член и скользят вверх-вниз, постепенно наращивая темп. Слишком уж хорошо для непорочного ангела, свалившегося на чью-то голову из-за одной ошибки в списках. — Ты не понимаешь, — одним движением Рэй сбивает покрывало вниз, к ногам, возвращая остатки воздуха и белеющий в темноте оскал маски на стене напротив. — Он знает. Она скользит, упираясь коленями, вжимается так, что на мгновение он чувствует все ее острые косточки. И крылья ребер, впившиеся в его живот. Сама облизывает его пальцы и направляет вниз между нежных складочек, прикладывая к клитору, нажимает и отпускает. И задает нужный ритм, достаточно жесткий и быстрый, чтобы догнать его. Хакс сдавленно стонет под ее острыми зубами, впивающимися в кожу, под влажным языком, под щекочущим покрывалом из волос. Под пальцами, стискивающими его член, и где-то на грани между оргазмом и беспамятством он слышит другой стон. Не его, куда ниже, он несется из темноты и накрывает с головой, а Рэй захлебывается, насаживаясь на его руку.

***

В три часа, точно по какому-то неслышному звонку будильника, Кайло подрывается в темноте. Он размахивает руками, воет что-то нечленораздельное, скрипит зубами, а затем, найдя то единственное, что может его успокоить, кидается на Рэй. Кусает ее за шею, за плечи с такой силой, что та подвывает в ответ, но и не собирается отпускать. — Вот так, — всхлипывает она, вцепливаясь в его волосы, чтобы хоть как-то ослабить хватку, — подожди... Хакс... А он уже рыщет по столу, сбивая в темноте все, что плохо стоит. Или лежит. Таблетки должны быть там, как обычно, но сейчас проще наткнуться на иглу, загнанную в угол, чем на знакомый блистер. — Где они? — она должна была видеть их накануне. Потому что приступы повторяются каждую ночь, и если Рэй выдержала вчерашнее, то только потому что Рен наглотался их до тошноты. — Джинсы, — стонет она, а затем вскидывается, выдираясь из кольца рук, и кровать ходуном ходит, хорошо хоть к полу намертво привинчена. Что-то трещит, и Хакс понимает, это Рэй — она раздает Кайло пощечины, сухие, хлесткие, одну за другой, хотя другой бы на ее месте сбежал. И дело не в цепи, можно и ногу отгрызть в крайнем случае. Она наматывает ему на шею цепь, от которой теперь куда больше толку, зажимает так, что Рен хрипит, выгибаясь. — Держи, — вдвоем они обхватывают Кайло, удерживая голову. Размыкают сведенные приступом челюсти, загоняя в рот таблетки. И тот все еще бьется, рвется, напоминая безумца, каким был еще один из рода Скайуокеров. А затем затихает, обмякнув в руках. Они с Рэй валятся рядом, обессиленные, вымотанные, только в этот раз, понимает Хакс, все было куда проще. Все живы, никто более-менее не пострадал. Они справились. Больше никакого лазарета. Он так и засыпает, прислонившись головой к плечу Кайло, ухватившись одной рукой за Рэй, чтобы та — будто мало цепи, обмотанной вокруг ножки кровати — никуда не делась. И ее пальцы, улегшиеся поверх воспаленного запястья, холодят раздраженную кожу, унимая непрестанный зуд.