250 shades of black and white

Она встречает его только ночью. Как символично, старинные часы в общем холле должны пробить двенадцать, чтобы он наконец появился. Она возвращается с вечерней смены, и ноги гудят, от рук до локтей вообще ничего не остается — все онемевшее, окостеневшее. Хорошо, что книги в рюкзаке за спиной, и Рэй встряхивает плечами, поправляя его. До квартиры совсем немного осталось, нужно потерпеть всего ничего — бесконечная поездка до девятого этажа. Тогда он и появляется. Вламывается в уже закрывающиеся двери лифта, а она не успевает даже потянуться к кнопке, и занимает собой почти все свободное пространство. Не человек, а гора, честное слово. И Рэй жмется к дальней стенке, потому что настолько устала за сегодня, что не выдержит, если кто-то ее заметит, окликнет или позовет. Вдруг этот здоровяк в черном решит с ней заговорить — да она же умрет на месте, голова лопнет от чужих слов, до того ей плохо. Меня тут нет, буравит она взглядом его лохматый затылок. Только не оборачивайся... Но он и не думает, просто молчит, сосредоточенно разглядывая что-то перед собой, кажется, скроллит экран телефона, будто Рэй тут и нет. Он действительно большой, и мокрый от дождя плащ — такие в фильмах носят киллеры и чуваки из футуристических боевиков — слегка шуршит от тряски, потому что лифт ползет так натужно, точно прямиком в космос. Здоровенная белая ладонь — все, что она может видеть со своего угла — черные как смоль волосы, волнистые от сырости, собранные в чудную прическу, что-то наподобие самурайского пучка, только слишком уж неряшливого, сбившегося на затылке. И лицо, размытое отражение которого Рэй невольно ловит на матовых панелях. В неверном свете оно отдаленно напоминает череп, с темными провалами вместо глаз и рта. У ног в армейских ботинках — Финн как-то посвятил ее во все тонкости лучшей мужской обуви — такая здоровенная сумка, что туда можно человека запихнуть. Наверное. И что за мысли лезут в ее голову после работы? Рэй трясет головой, сбрасывая с себя окровавленное видение, и краем глаза замечает, что он смотрит на нее. Разглядывает в отражении — совсем как она парой минут тому — ее мутный облик, смятый, дрожащий, втиснутый в угол. И что-то в нем не так, что-то важное... Что-то сделавшее ее случайного попутчика похожим на монстра. Лифт дергается и останавливается. Двери со скрипом ползут в стороны, впуская затхлый, вонючий запах коридора с выцветшими коврами, облупившейся краской и тусклыми светильниками, от которых девятый этаж отчего-то напоминает подвал. Или пустой аквариум. Здесь будто под водой. Так тихо, что Рэй вполне может услышать, как стучит ее сердце — никому не нравится последний этаж. Интересно, кроме нее и этого здоровяка тут вообще кто-то живет? Стоп, это и его этаж? Он резко наклоняется, подбирая свою сумку, и перешагивает порог лифта, несется по коридору с такой скоростью, будто вовсю торопится. Или просто не хочет говорить с ней. Ну... ладно. Рэй округляет глаза, а потом и сама встряхивается, отталкиваясь от стены. Если не успеет выбраться из этого гремящего исчадия ада, он утащит ее обратно, на первый этаж. А Ункар никак не починит лифт. Действительно, зачем? Ее квартира у самого начала коридора. Новенький ядовито-зеленый коврик и пара брошенных рядом кроссовок — было бы кому красть — кажутся неуместными среди общего запустения. Рэй спешно разувается, звенит ключами, открывая входную дверь, и только один раз позволяет себе искоса глянуть влево, где все еще стоит тот здоровяк. Он копается в замке, неспешно, будто чего-то ждет. Может, он действительно маньяк, а сумка как раз по ее размеру? Рэй влетает внутрь за рекордные для нее самой две секунды, защелкивает все замки, так громко, что в ушах громыхает — или это ее сердце? — и замирает. Ждет, приникнув к двери всем телом, до рези в глазах вглядываясь в глазок, но там все равно ничего не видно, только грязная пелена. — Черт! — где-то в недрах рюкзака, чтобы не выпал по дороге домой из кармана, валяется телефон. На тот случай, если этот здоровяк все же пришел по ее душу. Но нет, дверь где-то в коридоре хлопает и закрывается. Еще час у Рэй трясутся руки, и она не может удержать в них кружку. Ни По, ни Финну она не звонит.

***

Следующая их встреча проходит в лучших традициях какого-нибудь ужастика. Вернее, ужасы представляет Рэй, а что до ее соседа с 904-ой... Ну, он, скажем так, и в обычной одежде все еще выглядит похожим на какого-нибудь маньяка. Правда, сегодня это даже оправдано, Хэллоуин все же. Рэй, раскрашенная под мертвячку, ту самую, что поднялась из могилы ради чужого парня, хотя все еще больше напоминает себе свежевыкопанного зомби, едет наверх, чтобы скинуть с себя это чертовски неудобное платье — барахолки «По 25 центов за штуку» все еще ее любимое развлечение — и туфли. Вернее, от туфлей она уже избавляется, стоит ей только запрыгнуть в кабину. Сползает с десятисантиметровых шпилек и блаженно разминает ноги, когда в лифт снова вваливается ее сосед. Ворот старого доброго плаща поднят до ушей, превращая его в наследника Дракулы, а хмурое лицо перерезано пополам шрамом. Ненастоящим, конечно, больно уж он уродливый, нормальный человек от такого тут же избавится, да и сегодня Хэллоуин. Когда ж еще выглядеть жутко. Уже знакомая сумка тяжело шлепается на пол, что-то внутри гремит, и Рэй отступает в сторону. Сегодня она не настолько умирающая — хаха, вообще-то она уже умерла, сбежавшая с тусовки Невеста в свадебных лохмотьях — так что в угол не забивается. Ее сосед ожесточенно клацает по кнопке девятого, а лифт все никак не соберется с духом, чтобы начать подъем. — Он... заедает сегодня, — она морщится, нарушая свое самое важное правило: не говорить с незнакомцами, но Ункар подтвердил, правда, за лишнюю двадцатку, что на последний этаж недавно заселился какой-то неразговорчивый мудак. Который платит только мелочью, будто в кафешке сраной работает. И документы в руки не дал, значит, нечисто дело. Но то, как будет справляться с этим неразговорчивым мудаком Рэй, его, конечно, вообще не волновало. Рен — а это его имя, или фамилия, от Ункара вообще нечего ждать без дополнительной платы — бурчит что-то неразборчивое, но колотить по панели перестает, хоть за это спасибо. Не хватало еще, чтобы эта клетка перегрелась и застряла. Лифт начинает торжественный подъем, когда Рэй уже копается в своем рюкзаке в поисках ключей. После двух бокалов это дело нехитрое, но долгое, и она сосредоточенно вглядывается в черную дыру, разгребая в стороны попадающиеся под пальцы обертки от салфеток, пудреницу, флэшки, и, кажется... Ее отвлекает звук. Тихий странный звук, он идет от соседа. Монотонное — кап-кап-кап. Рэй переводит взгляд на пол рядом с его ботинком. И тот совершенно неправильного оттенка, темно-ржавый вместо песочного. — У вас... тебя... — она договоривает на автопилоте, — кровь, — и только потом вспоминает, господи, дура, сегодня же Хэллоуин. Конечно, у него может быть кровь. Или кольт с серебряными пулями. И шкура вервольфа в сумке. Почему бы и нет? Рен кривится, и лицо так натурально перекашивает шрамом. — Ничего, пустяки, — крови натекло со стакан, но раз ему плевать, значит, действительно искусственная. Плохо, конечно, что костюм по пути разваливается. Вот Финну сегодня, и Рэй тихо хмыкает сама себе, тоже не повезло, его многочисленные обмотки фараонского жреца сползли, и им с По пришлось полвечера его успокаивать. — А ты? — у Рена красивый голос, и остатки мыслей выветриваются скорее, чем алкоголь из крови. — Сбежала от принца? Он, наверное, путает сказки, разглядывая ее изодранное свадебное платье, а затем шпильки неположенного черного цвета. У Золушки были хрустальные. Ну или — запасной вариант — из кожи. А у нее лаковые туфли с кинжально-острыми каблуками. — Н-н-ет, скорее уж бежала за ним, — для Рэй это тоже сказка, только наоборот. И до чертиков похожая на правду, в ее случае принцы всегда существовали сами по себе, чаще всего уже счастливые в других отношениях. Рен снова косится на ее босые ноги, и почему-то ей отчаянно хочется прикрыть их. Или деть куда-то. — Тогда ты дура, — его короткий ответ хуже тычка под ребра. Рэй стискивает зубы и отворачивается в сторону, не собираясь спорить. Не сейчас, не с ним. Путь до девятого тянется вечность, и за это время она успевает придумать с десяток емких оскорблений в ответ, но уже поздно. — Ваш этаж, принцесса, — Рен издевательски машет рукой, изображая лакея, и даже вроде как пытается наклониться. Недостаточно низко, чтобы она приняла это за чистую монету. Сегодня Хэллоуин, и, наверное, сама судьба решила подшутить над ними — единственная работающая лампочка в конце коридора, над дальней дверью. А возле ее — сплошной мрак. Но не может же она вернуться к Ункару и начать скандалить прямо сейчас. Сосед свалит, а кровавая лужа останется. Черт. Рэй переступает через нее, даже скорее перепрыгивает, и протискивается мимо Рена. Он слишком большой, им можно двери загораживать, чтобы не пускать любопытных. А еще она еле-еле достает ему до подмышки — босая, конечно, и это тоже слегка деморализует. — Спасибо, — кивает она, источая ядовитую вежливость. Держит туфли так, что каблуки с силой проходятся по его ребрам, и выбирается наружу. И не видит — попробуй тут вообще что-то разгляди — только слышит, как он идет дальше, к себе. Тяжело переставляя ноги. И звук капель не стихает. — Ты испортил ковер! — кидает ему вслед Рэй. И мое настроение. Черт. Даже за дверью слышно, как он ругается себе под нос.

***

— Ну и что? — из всех ее новых подруг, влетевших в послеприютскую жизнь вместе с По и Финном, Джесс самая... приземленная. Деловитая, серьезная. И одному богу известно, как так вышло, что ей нравится По и собирать сплетни. Правда, последние она ищет не ради себя, а ради газеты Дэмерона, где и работает одним из репортеров. — И ничего. Я все еще понятия не имею, что он за человек. И даже имени не знаю. Просто Рен. Как водяная лилия или ничто, но он не похож на азиата. Он просто... большой, — Рэй вздыхает и допивает слаш, чувствуя, как на языке перекатываются льдинки. — И грубый. Он будто... специально подкарауливает меня ночью, чтобы ехать со мной и выводить меня из себя. — Чем? — М-м-м... — выходит, что молчанием. Может, дело не в нем, а в ней? — Я не знаю. — Спроси у него что-нибудь необычное. Такое, что собьет его с толку. Ну или... — Джесс задумывается, прикусывая ноготь, — ты можешь зайти к нему посреди ночи. За... скажем, лампочкой. — Джесс... — это худшее, что вообще можно придумать. Такое работает только в идиотских мелодрамах по ТВ, которое уже никто и не смотрит. — А что? Может, он задирает тебя именно потому, что ему хочется познакомиться. Удиви его. Рэй начинает с того, что возвращается на час раньше. Специально отпрашивается с работы, бросает все и мчится домой, с каким-то странным раздражением — и откуда бы ему взяться?! — разглядывая мир за захлопывающимися створками лифта. Не то чтобы ей хотелось, чтобы сосед следил за нею, это довольно крипово, но с другой стороны... Это все равно задевает. В их коридоре так светло, что, кажется, глаза сейчас вытекут. Все лампочки на месте, все сияют словно на параде, а ковер свернут и лежит рядом с дверью Рена. Небось в чистку решил занести, хотя какой смысл? Такое старье, что ни проливай сверху, хоть искусственную кровь, хоть настоящую, уже не отмоешь. И она готовит ужин, то и дело отвлекаясь на будильник на мобильном, потом наспех моет волосы, потому что больше нечем занять себя. А затем устраивается под собственной дверью, чувствуя себя то ли идиоткой, то ли Джеймсом Бондом, только не в костюме, и без пистолета. Ее соседа слышно как всегда сразу. Он поднимается в лифте, который скрипит так, будто сейчас развалится, и уже проходит мимо квартиры Рэй, а затем останавливается и наклоняется к глазку. Он видит ее, он точно знает, что она там, понимает Рэй, задерживая дыхание. И, наверное, стоит ей пошевелится, да если сердце громко забьется, Рен точно поймет. Он смотрит долгие пять-десять секунд, может, больше, а у нее заканчивается кислород, и перед глазами все плывет. И темный силуэт, и искаженное шрамом лицо, еще более светлое на фоне стянутых на макушке волос. — Я знаю, ты там, — басит его голос, и по загривку табуном мурашки, будто он не снаружи, а тут, совсем рядом. За спиной. Его кулак влетает в середину двери, заставляя Рэй сдавленно взвизгнуть. Она отскакивает назад, обхватывая себя за плечи, и, конечно же, не видит, что Рен улыбается. А потом идет себе дальше, как ни в чем не бывало. Удивить его? Черта с два, понимает Рэй, все еще вжавшись в острый угол шкафа, и там, наверное, уже синяк. Это вообще под силу нормальному человеку? Наутро, когда она выходит из квартиры, на полу раскатан новехонький ковер, такой черный, что кажется, будто ступаешь по самому краю Черной Дыры. А потолок ощетинился как минимум четырьмя камерами наблюдения, одна ровно напротив ее двери. И она так высоко, что не достать рукой. Рэй все же прыгает, размахивая руками, но потом понимает, что это бесполезно. Нужно идти к Ункару. И это будет уже после работы, на которую она вот-вот — черт бы побрал этого Рена! — опоздает.

***

Камеры, конечно же, никто убирать не станет, Ункар только довольно потирает лапищами, так что скорее всего договор был такой, что все они останутся домовладельцу, когда Рен съедет. Но это не устраивает Рэй. — Это вообще-то вторжение в частную жизнь! — она еле сдерживается, чтобы не нагрубить Платту. Тот, конечно, не выставит ее вон, за аренду уплачено на полгода вперед, но сделать жизнь хуже — это запросто. — Он поступил правильно, вообще-то, — удивительно, как из нелюдимого мудака Рен превратился в нормального жильца для Ункара. — Лампочки теперь бить не будут. Всякие... Он смотрит на Рэй так, словно это к ней постоянно ходят какие-то непонятные бандиты с бейсбольными битами наперевес. Чтобы лампочки бить. — Эй! — Рэй тарабанит в дверь Рена изо всех сил. Сегодня выходной, так что разговоры по душам в лифте откладываются. — Рен! — отвешивает она пинок ни в чем не повинной двери. — Слушай, это просто... Он умеет быть тихим, и сейчас, когда дверь резко открывается, чуть не сбивая ее, Рэй застывает, словно пойманная с поличным за чем-то нехорошим. А она всего-то шла разобраться с камерами. — Я... — осекается она. Ее сосед явно с душа, и его... ну просто чертовски много. Слишком много обнаженного торса, блестящего от воды, и мелкое полотенце на плечах вообще ничего не скрывает. Он будто все еще из того боевика, только рейтингом повыше, потому что такие мышцы ни за что нельзя прятать. — Я насчет... камер, — все же удается ей закончить, не прикусив язык и не подавившись слюной. — Убери! — на зрелища она не падкая, ни разу. Или все же да... О черт! — Убрать? — его тон слишком насмешливый, чтобы воспринимать все всерьез. Он над нею просто издевается, а Рэй глаза свои никуда увести не может. Сколько на нем шрамов, ого. — Сними хотя бы ту, что смотрит на мою дверь, — Рэй концентрируется на самом безопасном. Ручке двери, которая в опасной близости от джинсов, облегающих бедра. Темная дорожка волос уходит вниз от пупка и под пояс... господи, черт бы его побрал, да как тут сосредоточиться?! — Нет, — отрезает Рен, заставляя ее поднять глаза. — Это все? За его широченной спиной темно, ни пятнышка света, будто он привык жить по ночам. Как есть вампир. — Ты не можешь. Это моя дверь! — последний аргумент все равно почему-то кажется ему неубедительным. — Все еще нет. Пока, Рэй, — и он захлопывает дверь прежде, чем отваливается ее челюсть. Он назвал ее по имени? Этого достаточно, чтобы ночью он пришел к Рэй во сне. Она ненавидит эти сны чуть ли не больше, чем кошмары о приюте. В тех, вторых ей всегда нужно бежать от кого-то из прошлого, кого-то страшного, кого-то... ищущего ее. А в этом она ворочается с одного бока на другой, и все тело горит от невесомых прикосновений мужчины, чье имя она так и не знает. — Рен, — стонет Рэй, чувствуя, как он заполняет ее целиком, всю без остатка, проникая не только в тело, но и в разум, и устраивается там, — пожалуйста... — она выпрашивает так, словно это последний вдох перед погружением. Тянет за черные колючие волосы, обвивающие ее запястья крепче веревок. И он берет ее на руки, вытаскивая из одного мира в свой, где темно, где нет ничего, кроме мрака и ярких пятен камер по углам. И сон уходит, распадается, а Рэй приходит в себя под дверью снаружи. В одном белье, она стоит под камерой и раскачивается со стороны в сторону, словно безумная. или потерявшаяся. Она снова начала ходить во сне, и это дурной знак.

***

Без пяти двенадцать его нет, и Рэй стоит внизу в холле, нетерпеливо поглядывая на часы. Тесные шпильки стискивают ступни хуже кандалов, а платье такое узкое, что можно задохнуться, но она чувствует себя... готовой. Три, два, один... Она ступает в лифт и поворачивается вовремя, чтобы заметить его тень, скользящую по холлу. Пальто, перекинутое через руку, лишь слегка скрывает тревожный оттенок алого, расползшийся по телу. — Привет, Рен, — Рэй нарочно отступает к самой стенке, чтобы он не смог до нее дотронуться, даже случайно. Это словно объявление войны, даже лучше перчатки, которой можно было бы хлестнуть по его бледному лицу. Он рассматривает ее всю, снизу — от лаковых шпилек, сегодня вознесших Рэй на подобающий пьедестал, — и до глухого ворота, стянувшего шею намертво, но оставившего достаточно разрезов, чтобы найти в них уязвимые места. — Догнала все же? — глухо басит Рен, и лицо его кривится еще больше, хуже маски, кажется, вот-вот разломится на две части и упадет. А глаза черные, острее игл, и в них ничего, кроме ненависти. А потом он отворачивается, ставя точку в не начатом разговоре. И это... ошеломляет. Точно по лицу ударили ее. — Ага, — Рэй стискивает в руках пальто, держится за него, а спиной опирается на стенку лифта. Если дернет, она точно упадет. В этот раз Рен не долбит по кнопке, бьет всего один раз, но этого достаточно, чтобы створки лязгнули и закрылись сразу. И пальцы его так и ходят, сжимаясь и разжимаясь, достаточно, чтобы Рэй вспомнила вчерашний сон. И руку на горле. Он стоит спиной к ней, как обычно, у самого выхода, готовый сорваться и унестись, а лифт ползет так медленно, словно в ад, что Рэй не выдерживает. Набирает полную грудь воздуха, понимая, что любой вдох, стон или шорох привлечет его внимание. И тянет пальцы к разрезу на платье, подныривая под него, сдвигая в сторону белье. Она гладит себя украдкой, слишком аккуратно, и все тело горит, наливаясь изнывающей слабостью. Это полное безумие — смотреть на его спину, затянутую в черное, на все еще вздрагивающую ладонь, на затылок, представляя, что она запускает туда свои пальцы, оттягивая за волосы, назад, к ней. Вынуждая стать перед ней на колени и целовать бедра, ласкать, как это делает она сама. Это бесконечные минуты по пути в ад, и Рэй стискивает ноги до боли, вытягиваясь на шпильках, задыхается от жара, и присутствие Рена только подстегивает ее. Она кончает, когда лифт останавливается. Их встряхивает, и на мгновение свет гаснет, а Рэй закрывает глаза и делает первый вдох, теряющийся среди скрипа. Она еле стоит, еле держится вообще, она понятия не имеет, смотрит ли на нее Рен. Понял ли он, что вообще произошло? Когда она открывает глаза, его в кабине уже нет. Его темная спина мелькает у двери, захлопывая с такой силой, что с потолка сыплется крошка. А посреди ночи ее будит звонок от Финна. Телефон какое-то время жужжит, не умолкая, а затем экран гаснет, и Рэй лежит в темноте, прислушиваясь. Она знает свою квартиру наизусть, каждую половицу, и все места, где они скрипят. Он — нет. Но теперь все не так, это скорее продолжение сна, чем реальность, и Рэй шевелится на постели, скидывая с себя покрывала. Одно за другим, толкает к ногам, раскрываясь все больше. Выгибается, выстанывая то имя, что знает, Рен как ничто, и привычным движением запускает пальцы в трусики. — Рен... — выдыхает она. — Рен... Он смотрит из темноты, и этого достаточно.