Desert blues (Кайло Рен/Рэй)
11 апреля 2018 г., 14:28
Примечания:
Очень само по себе, ни рейтинга, ни сюжета.
В компанию к прекрасному саунду - Darkside – Heart
Оммаж на то, что все равно никто смотреть не станет, так что пофиг)
Эта мелкая тощая бродяжка, мусорщица, небось, все идет и идет за ним, без остановки. Гонится, пытаясь поспеть за его размашистыми шагами, молча, безропотно.
Переставляет свои тонкие ноги, напоминающие сухие стебли, торчащие из песка — сожми в руке, и рассыплются. Но нет, тянется следом.
И ей плевать на то, что за ним след из крови — своей и чужой. Каплями, сгустками, ломкими хлопьями с волглого плаща, изодранного в клочья после схватки с наемниками.
Молчит и только пялится своими странными, светлыми глазами, похожими на расплавленное стекло или тот же песок. Может, умоляет, чтобы остановился? Дал хотя бы вздохнуть?
Нет, яростно сверлит его своим взглядом, и Кайло так и чувствует это — точно тонкая игла, вонзившаяся в плечо, пониже дырки, оставленной одним из наемников. Можно и не оборачиваться, какая разница, подмоги не будет. Со всех сторон, это же пустыня, тут дела никому нет до одиноких ублюдков, застрявших на солнцепеке с раной в груди.
Даже если это магистр Рен, правая рука Верховного Лидера.
Небольшая разница сейчас, когда маски нет, раскололо от выстрела в упор, а одежда вся — кровавые лохмотья.
Хорошо, хоть одна девчонка заступилась.
Не ждала, пока его пристрелят, накинувшись со всех сторон, пока снимут с трупа все ценное, а остальное бросят сарлаккам на съедение.
Сама рванулась из темноты, молчаливая и быстрая, как тень. Разъяренная как фурия, и посох в ее руках — обычная металлическая палка — сверкал молнией, раздавая удары направо и налево.
Толкнула в сторону, не дав заряду бластера прожечь дыру в животе, и задело лишь слегка. Опалило плечо, разворотило мясо под костью, но прошло навылет. Закрыло рану опаленными, обугленными краями, и крови больше не вытекло.
Зато чужой крови на нем предостаточно. Если выжать плащ, полтора шлема наберется, был бы тот шлем еще. Или на флягу будет, что у этой странной мусорщицы к поясу привязана.
Воды бы, и Кайло морщится, облизывая запекшиеся губы, искусанные, все в сухих корках. Все из-за песка, его в воздухе больше, чем под ногами. От песка глаза все слезятся, рана только больше чешется и в носу свербит.
А девчонка все равно за ним чешет во все исцарапанные, в белых полосках шрамов ноги, посохом себе помогая, когда по колено в песок проваливается. И молчит.
— Эй, — хрипит Кайло, — и пустыня вторит его голосу. Эй-эй-эй-рэй-рэй-рэй, дробится множеством эхо. — Не ходи за мной!
Я не сдохну, думает он, так что мой дырявый плащ и сейбер тебе не достанутся. Выберусь из этого гиблого места и вернусь потом с подмогой, чтобы спалить всю заставу напрочь. Вместе с теми ублюдками, решившими, что Рен - легкая добыча. Не подумали они, что против него и отряд не выстоит. Да и девчонка помогла же.
Ее глаза так и светятся, точно она понимает его, хотя в этой дыре язык — жуткая мешанина из разномастных диалектов, варварских ругательств и молитв мертвым богам.
Вон как тот корабль, рухнувший с неба мертвой птицей больше сотни лет тому. И сейчас он лежит на боку, изодранный самумом, все больше утопая в зыбучем песке, и скоро от него ничего не останется, кроме верхушки, на которую станут молиться дикари-мусорщики, вторгаясь в божественное брюхо.
Знать бы еще, куда он идет. Под двумя солнцами, такими яркими, что зрачки выжигает напрочь, толком и не поймешь. Везде один песок. Пустота. И дрожащий воздух, волнами клубящийся вокруг него, сухими пылинками скрипящий на зубах.
— Воды. Есть вода? — конечно, есть, чего спрашивает-то. Вон фляга болтается на перевязи, выкрашенная в белый, чтобы не грелась особо. Да и сама девчонка, смуглая, золотится на солнце россыпью веснушек, вся в тряпках, выбеленных, выцветших, кутается в них, не обращая внимания на песок, летящий горстями в лицо.
— Воды дай, — Кайло останавливается. Наконец разрешает себе выдохнуть, чувствуя, как гудят ноги, как все тело ноет от усталости. И тянет к мусорщице, замершей неподалеку, руку. Ладонью вверх, просяще, хотя не измотай его так от битвы, а затем от бесконечного скитания по жаре, потянул бы к себе Силой, сдавил костлявое горло, виднеющееся из-под белого полотна. Но она ведь спасла его, так что не стоит.
А девчонка понятливая. Всматривается в его лицо, изможденное, все в кровавых пятнах, точно видит там что-то другое — красоту, что ли — и распутывает тесемки.
Откручивает крышку и пьет первая. Один глоток всего лишь делает, чтобы он убедился, что вода нормальная, не отравлена. И струйки текут по ее губам, по подбородку, прозрачными каплями по смуглой коже. А он до того безумен от жажды, что уже готов слизать их с ее лица, вместе с солью и потом.
Ему одного глотка мало. Честно, тут не фляга нужна, а целое озеро, Кайло заглатывает воду, даже не останавливаясь передохнуть. Пьет, как одержимый, пока она не лупит его своим мелким кулачком, по плечу. По другому плечу, не дура же.
Мотает головой — не надо — и кривит свой веснушчатый нос. Пальцами ведет по воздуху напротив раны. Точно, чем потом песок смывать, догадывается Кайло. Не слюной же, не кровью, а до другого поста еще, наверное, весь день топать. И ночь, судя по гримаске.
— Спасибо, — возвращает он флягу мусорщице. Бутыль легкая, меньше трети осталось. На долгую дорогу не хватит и ей, не то что двоим.
А одно солнце уже катится за горизонт, тлеет алым, растягивая тени под ногами, и те пляшут, когда он сбавляет ход, примериваясь к шагу девчонки. Та благодарна, наверное, дышит не так загнанно, но все еще молчит.
— Мне не стоит возвращаться, так? — кидает он взгляд искоса, замечая сетку шрамов у ее горла. Кто-то пытался взрезать его, видимо, и мелкие мусорщицы вроде нее заслуживают бесславной смерти где-нибудь в пыли за заставой. — Они будут ждать.
Те, что остались. Подмога, которую так звал жирный кролут, хозяин убогой кантины, наверняка, в ней найдется еще с десяток добровольцев, готовых добить раненого чужака. Шаттл его, небось, уже присвоили, им и дела нет, что на нем знаки Первого Ордена.
Сотрут, закрасят, разберут по частям и сбагрят новым пришельцам.
Она тоже из таких, о, Кайло и лезть к ней в голову не надо — хотя, честно, выйдет ли сейчас, когда вся Сила пошла на то, чтобы ноги переставлять по песку — чтобы понять, чем эта мусорщица себе на жизнь зарабатывает.
Не постелью же — ее кости тонкие, тело худое и жилистое, скрученное из мышц, проступающих под золотистой кожей, и сетки венок на тонких запястьях. И лицо такое... напряженное, застывшее тревогой, всегда обращенное к нему.
И не наемница, больно уж мелкая, слабая. Такую с ног одним ударом свалишь.
Мусорщица, как есть. Ободранная, исцарапанная, помеченная старыми шрамами.
И он смотрит на нее в упор, смотрит так, как ни на кого не глядел в жизни, даже на Сноука, сам не понимая, почему солнца закатываются под ноги, а пустыня тянется ввысь, забиваясь в горло.
***
Она разматывает свои тряпки, обнажая смуглые плечи и изящный затылок, переплетает волосы туже, ряд за рядом, стягивая ленточками, отводит выбившиеся прядки от лица. А затем принимается и за него, пользуясь тем, что Кайло все еще в обмороке — или она так думает — аккуратно вспарывает ткань вибро-клинком, стараясь не задевать рану. Недовольно хмурится и закусывает губу, пока он разглядывает ее из-под опущенных ресниц. Размытый ореол света от костра превращает ее в одну из тех самых песчаных богинь, чьи статуи он видел возле заставы, пришедших вместе с рабами в чужие земли. Оставшуюся воду из фляги она расходует на его рану, смачивает одну из своих выбеленных тряпиц и мягко ведет по обугленному краю, пока та не становится розоватой, а затем бурой. — Ш-ш-ш... — она все же не немая, или этот шепот ему только чудится, пересыпается в ушах вместе с гулом песка. Не шевелись, не стони, не поднимайся? Чего она хочет? Ладони ее влажные, прохладные, накрывают глаза, запечатывают рот, замазывают рану чем-то колким, горячим. — Чего ты хочешь, — он шепчет, смаргивая боль, когда она оставляет его лежать у костра, а сама поднимается на ноги, чтобы уложить сухие ветки в огонь, и щедро сыплет поверх крупицы искристого порошка, чтобы тот не потух до утра. — Эй... Я так не сдохну... — Кайло уже и не знает, с кем он разговаривает. С нею? Со склонившимся над его телом призраками родных, которых он не видел так давно, что уже и не помнит их лиц? С Верховным Лидером, что не пришел за ним, своим самым верным рыцарем? — Не здесь, не сейчас. Я сын Скайуокера, я буду жить вечно, я отомщу всем, кто посмел... Она склоняется над ним, ребром ладони проводя по спекшимся от жары губам, точно заклиная молчать. — Даже и не думай, — он перехватывает ее запястье и стискивает изо всех сил. — Не надейся прирезать меня во сне и забрать мое оружие. Не выйдет... — и он сломал бы ей руку, может, даже две, были бы еще силы. Только вот пальцы дрожат, слабеют, а она все так же пялится на него, не вскрикнув, не застонав, хоть он сдавил ей руку до синяков. До последнего вздоха, залепленного влажной ладонью, смотрит и ждет.***
Она тащит его на себе, тянет в своих обмотках, спеленавших Кайло как мумию перед погребением. Размеренно и медленно ступает по песку, помогая себе посохом. Облизывает сухие, потрескавшиеся губы, потому что воды больше нет, вся досталась ему, собранная по капле с утра. Идет себе и идет, не обращая внимания на его проклятья, но под бедром Кайло чувствует рукоять сейбера. Он еще с ним, не отобрала, оставила, не побоявшись, что проткнет насквозь, как только высвободится из узлов выбеленных, хрустящих от солнца и песка тряпок. И не только шея ее вся в шрамах, по горлу тонкими линиями, но и руки в белесых зарубках, от плеч и вниз к запястьям, отливающие золотом на солнце. — Эй... — хрипит он, отплевывается от песка, настырно забивающегося в рот. — Эй, я сделаю все, что захочешь, только вытащи меня из этой дерьмовой пустыни... — дергается, только сильнее затягивая узел на горле. — Сколько хочешь кредитов... — Первый Орден не обеднеет, даже если подарит ей собственный корабль. Или всю эту треклятую планету. — Что угодно, слышишь? — Забери меня с собой, — она впервые говорит с ним, сдавленно выдыхая. Даже не остановившись, все тянет упряжку по песку, вбивая посох перед собой, а затем налегая на ремни. И у него впереди еще целая вечность из песка и жары, чтобы решить, нужна ли она ему вообще. И нужен ли он ей. Может, согласится. Или откажет. Ну не съест же она его за это.
