250 shades of black and white

Иногда она все еще возвращается к нему. Во сне, конечно. Где-то между бесконечным берегом, по которому он все еще блуждает каждую ночь, не зная, как выбраться, и рассветом. Сны никогда не меняются. Небо низкое, затянутое багровыми тучами, словно с них польется не вода, а кровь, а его следы на песке тут же затягиваются, пропадают. Толпы так много, что сквозь нее никак не продраться, но ни у одного из людей, взявших его в кольцо, нет лица. Ничего нет, только пустое место вместо глаз или ртов. Иногда они не нападают, им ни к чему, просто не дают пройти. В другой раз толкают локтями, в спину, дергают за волосы и тянут к себе, разрывая на части. И отовсюду несется безыскусная мелодия, та самая, что должна веселить детей, но от нее только дрожь по спине. Потому что с ней все не так, она разносится по пляжу заезженной пластинкой, задом наперед, бормоча невнятные слова. Во сне Джайна пахнет молочной карамелью и жженым попкорном, и песок все сыплется, сыплется с ее протянутых к нему ладоней. Она молчит, но лучше бы плакала, кричала, звала на помощь. Нет, Джайна просто смотрит на него. Хвостики распустились, где-то потерялся пояс платья, и ее закушенная губка дрожит — Хан всегда говорил, что в их семье не плачут, не жалуются — но она просто ждет. Когда все закончится. Когда Бен проснется. Никакого тела не нашли. Хоть полиция прочесывала не только пляж, карнавальные шатры и окрестности. Несколько недель ее серьезная мордашка с этими самыми кривыми хвостиками в разноцветных резинках была на пакетах, на всех столбах, на каждом экране, а потом исчезла еще одна девочка, подняв новую волну паники. Тоже с береговой ярмарки. Всего вместе теперь их было пять. Бен понятия не имел, как они пережили это. Родители. Развелись той же осенью, когда стало понятно, что Джайну уже не найдут, что она не возникнет на пороге. Сама, случайно, потому что просто заблудилась в толпе, уехала вместе с цирком. Или что все это какой-нибудь розыгрыш, дурацкая детская затея, чтобы попугать маму с папой, и больше всего его. Что было дальше, Бен узнавал уже из новостей в инете, вместо учебы скролля один и тот же сайт "Вести Набу". Нашли всего одно тело, только не Джайны. И хоть девочка была примерно того же возраста, она пролежала в земле целых шесть лет. Ее убили ударом в затылок, и она даже не сопротивлялась. Бог знает, что еще выяснили эти фбровцы, прочесывавшие береговую линию, поросшую деревьями, вплоть до самой границы, но газеты в один голос твердили о серийном маньяке, похитителе детей. Сноук, кажется так его звали, выглядел так, словно выбрался из-под земли, из самого ада. Высокий, тощий, с этим его синдромом Марфана и изуродованным вмятиной лицом, он напоминал монстра. И в тенте уродцев ему было самое место. Потом этого тента, конечно, не нашли. Ярмарка двигалась вдоль по побережью, останавливаясь только на выходные. В крайнем случае, вот как вышло с их городком, на месяц — это было жаркое лето, и все семьи были только рады выбираться отдохнуть к воде. Тут плавали, загорали, а после обеденного зноя неслись к ярким расписным тентам, чтобы поесть мороженого, покататься на карусели, побродить в зеркальных лабиринтах, разглядывая сотни собственных отражений, скалящихся в ответ. И глава ее, маленький сухонький старичок, еле мог удержать в памяти свое имя, не то что всех своих сотрудников. Вот и все, что досталось копам и репортерам — одно имя, одна жуткая черно-белая фотография, с изуродованным мужчиной в длинной робе, которую он носил на всех представлениях. Он действительно любил детей, угощал сладостями, показывал фокусы. А потом убивал. И словно нутром чуял, когда следовало исчезнуть. Ни Сноука, ни золотого шатра. Ни детей, только кости в земле. Иногда Бену даже интересно — какой бы она стала, Джайна. Похожей на отца? Или на мать, маленькой, тонкой, с этим упертым подбородком и недобрым прищуром. Во снах она еще совсем мелкая, такая, какой он запомнил ее навсегда. Сам заплетал эти идиотские хвостики, вот почему они были кривыми. Завязывал шнурки на ботинках. Она в том самом платье, которое уже сгнило где-нибудь в воде, расползлось по ниткам. Но взрослая Джайна такое носить не захотела бы. Только джинсы, только майки, открывающие загорелые плечи. Что-нибудь современное, стильное, подходящее ей. Но ботинки... ботинки, пожалуй, остались бы. — Эй, Бен, завяжешь? — дразнила бы она его. — Ты же научился наконец делать красивые бантики, да? Нет, Джайн, не научился за пятнадцать лет одиночества. Даже и не пытался. Теперь он ненавидит шнурки, ненавидит запах карамели или попкорна, и от дребезжащих мелодий, которые все еще играют в парке под рождество, его выворачивает насквозь. И больше всего он ненавидит песок. Была бы возможность, переехал куда-нибудь, где всегда снег, где нет лета, нет жаркого ветра, поднимающего клубы пыли и заметающего следы. Где и прошлого нет. Потому что это его вина, что она потерялась. Он все еще помнит этот момент, когда отвернулся за холодным рутбиром, отпустив ее ладошку. И все. Он уже и не надеялся, что позвонит мать. Они все еще предпочитали делать вид, что ничего не произошло с тех пор. Что он все еще хороший сын, что Хан Соло не бросил свою семью, укатив куда-то на другой конец Америки, а потом и в Аляску, только бы не слышать упреков в свой адрес. Что мать любит его. Что больше не ненавидит за то, что он потерял свою сестру. Вот почему не собирался даже отвечать, пока потерявшийся в складках покрывала айфон не начал плавиться, выдавая монотонную трель. — Бен... — голос матери постарел, стал тусклым, хриплым. — Я занят, мам, — он говорил это так часто, чтобы она наконец поверила, что дома ему не место. — Нет... ты не понимаешь, Бен... — ей не хватает воздуха, или слов. — Джайна... Джайна нашлась. Она дома. Она живая, Бен. И очень хочет тебя увидеть. Ты же приедешь? Скажи, что вернешься... Бен? Он видит ее со спины, сидящую за столом на кухне. Босые ступни плавно покачиваются в воздухе, волосы заплетены в какую-то дурацкую прическу — мелкие пучки в ряд, как у детей, и она что-то читает. Ест, жадно надкусывая яблоко, хрустит так, что у него сводит челюсть от этого звука, и водит пальцем по странице старой, зачитанной до дыр книжки, которую он читал ей на ночь. Плечи загорелые дочерна, все в веснушках, тонкие, острые, и вся она такая... какой он ее себе представлял. Кроме лица. — Эй... — ему достаточно сделать один шаг, наступив на скрипучую половицу, как она тут же настороженно оборачивается, стискивая книгу, будто ею можно защититься. Ее лицо одновременно напоминает кого-то, но состоит из незнакомых черт. Взрослых, растерявших мягкость детства. Ничего общего с той самой фотографии на пакете. Ничего похожего на ту девочку, что отпустила его ладонь. Это не Джайна. Кто угодно, только не она. — Бен? — она все еще выглядит готовой сбежать или напасть, или все вместе. И наклоняет голову — движение, перенятое у Леи, когда та злилась. — Бен... — может, разве что голос, голос похож. Охрипший от страха, голос потерявшегося ребенка, вернувшегося домой. — Ты... Бен... Она подлетает к нему за мгновение. Меньше — он даже не успевает закрыть глаза, чтобы моргнуть. И его накрывает облаком тошнотворно-сладкой карамели, сахарной ваты. И все возвращается. Пальцы в руке, липкие от яблочного сока, нос, трущийся о щеку, и острый локоть, вонзившийся под ребро. — Бен... Бен... — все шепчет она, срываясь. Чуть ли не душит его в объятиях, а он глаз не может отвести от ее стоптанных ботинок, валяющихся под столом. Спутанные шнурки змеятся по полу. У нее нет прошлого, нет памяти. Даже имя чужое, выбранное хозяином приюта, куда она попала после больницы, — Рэй. И оно приросло к ней новой кожей, запуталось в волосах сияющим нимбом, — Ешь, — мать все суетится рядом, боится отойти на шаг, точно Джайна исчезнет. — Блинчики, детка? Кленовый сироп, как раньше, да? — Ага, — Рэй все еще ест быстро, давясь, чуть ли не облизывая тарелку. Сует в рот пальцы, и острый язык так и ходит по фалангам, обсасывая их. И Бен все пялится, не в силах оторвать взгляд. — Можно еще? И сиропа... Теперь она ест медленнее, следя за ним, следящим за нею. В этом все дело — они пялятся друг на друга через стол, и до него наконец доходит. Джайна терпеть не могла кленовый сироп, это он любил его. — Что? — мямлит Рэй с набитым ртом, и в ее взгляде снова проскальзывает это странное, чуждое выражение. Потерянное. Провинившееся. Липкими пальцами она все заправляет непослушный завиток за ухо, и на волосах остаются янтарные капельки. Они должны быть сладкими на вкус. Ее шаги не услышать, даже если очень стараться. Джайна легче ветра, и Бен понимает, что она рядом, когда уже почти провалился в кошмар. Песок скрипит на зубах, и в ушах звенит ржавая мелодия, но потом все уходит. Вместе с мягкими прикосновениями пальцев ко лбу, к щекам, а потом к губам. — Все хорошо, — Рэй ложится рядом, прижимается всем телом, устраиваясь на самом краю. — Ей хорошо сейчас. Она спит. Давно как... спит. — Кто ты... — он боится открывать глаза, потому что знает, она тоже исчезнет. Как Джайна когда-то. — Рэй... Меня зовут Рэй, — ее пальцы скользят ниже, по горлу, очерчивая кадык. — Он так назвал. Сноук... — и в голосе сквозит тень ужаса. — Я Рэй... Рэй... — снова и снова повторяет она, будто боится забыть свое имя. Исчезнуть. Ее рот на вкус как кленовый сироп — ничего общего с карамелью или попкорном. Голодный и жадный, влажный и теплый. — Я Рэй... — вздрагивает она, когда он тянет ее на себя, устраивая на бедрах. Стягивает через голову тонкую майку, которую сейчас носят все девушки, чтобы выглядеть обычными. Освобождает от лямок белья, комкая и отбрасывая на пол. Помогает с шортами, и она смешно вздыхает, ерзая на нем, словно никак не может приноровиться. — Я потерялась тогда, — Рэй захлебывается первым стоном, сдавленным, тихим. — Я искала их... Они обещали найти меня. Обещали... А потом... — Ш-ш-ш... — внутри ее слишком узко, слишком тесно, но он не может остановить ее. — Ш-ш-ш, не надо. Она плачет и стонет, истекает кровью между бедер, она все насаживается на его член, наплевав на то, что он без резинки, а это ее первый раз. — Я Рэй... — жалобно хныкает она. — Рэй... Не Джайна. Но это уже не важно. Главное, что она нашлась. Она вернулась домой.