250 shades of black and white

— Где он? — за стеклянной гладью всегда один и тот же пейзаж: обугленные края звезды, раскинувшиеся щупальцами по черной пустоте, цепочки планет, опутавших косматый шар, с десяток кораблей, плывущих по безопасной орбите. Флот Первого Ордена, принадлежащий новому Верховному, решил обосноваться тут неслучайно. Последний из джедайских храмов где-то там, на одной из планет. — Где? — Рей повторяет вопрос. Ей дела нет до звезды, до планет и даже до наследия Скайуокера. — Где Рен? — времени, проведенном взаперти, в полном одиночестве хватило, чтобы покрыть одну из стен зарубками целиком. Их куда меньше, чем дома, на Джакку, но эти — новые — глубже. Выцарапывая их, она умудрилась раскроить себе ладонь. Неторопливый дроид-уборщик только принимает пустые подносы из-под еды и отщелкивает извечное "не знаю", а затем, церемонно наклонив голову, исчезает в открывшемся проеме. О, она отдала бы все на свете, только бы выбраться отсюда. Из этой опостылевшей клетки, изученной вдоль и поперек. Половина для нее, половина для безумного Верховного, и по самой середине громадных, пустых покоев бежит полоса. Она разделяет два мира: в его все черно-белое, гладкое, минималистичное, начиная от одинокого кресла, теряющегося на фоне низкого рабочего стола, заваленного стопками датападов, стеклянного куба на пьедестале, где все еще покоится шлем его деда, и заканчивая матовой панелью, за которой спрятано оружие. Ее половина другая, здесь много лишнего, ненужного. Подарки, от которых Рей так и не смогла избавиться — инстинкт хранить на черный день никуда не делся, его не смогли приглушить ни разнообразная еда, ни постоянный доступ к рефрешерам и благословенной воде. Стеллажи с различными механизмами, наполовину разобранными двигателями, среди них где-то лежит и сломанный пополам меч Люка. Рей так и не смогла починить его, но возможно у нее все еще получится, если будут необходимые знания. Это единственное, что скрашивает ее безделье — возможность занимать разум, раздираемый тревогой, и руки. Как детские головоломки, которые ей показывал Кайло — они несут в себе множество вариантов решения. И не важно, что только один правильный — ей же все равно не покататься на том спидере. Не выстрелить из того бластера, что сейчас лежит под лампой, поблескивая вывороченными наизнанку внутренностями, словно мертвое животное со вспоротым животом. Это больше не нужно. Кайло победил. На его половину она заходит всегда с опаской, словно он вот-вот вернется и застукает ее. Переступает через черту и скользит по гладком полу, пытаясь угнаться за собственным отражением. В ней все еще нет ничего такого, что позволило бы оправдать безумную тягу Кайло. За исключением Силы, конечно. Одни одежды она сменила на другие — но, перестав быть джедаем, Рей не превратилась в прекрасную принцессу с рекламных голо-щитов. Даже ее прическу Кайло велел не трогать — волосы, увязанные в лохматые пучки, — наверняка ему самому та мусорщица нравилась куда больше, чем то, что из нее попытался вылепить Скайуокер. Последняя Надежда, кажется, так тот называл ее. Может, Люк все же знал, смог предугадать, чем все закончится? Рей пробирается к столу и разбирает датапады, высматривая те, что датированы вчерашним днем. Кайло. Где же он? Его лицо, изображенное на одном из голо-экранчиков, кажется еще более жутким, потому что Кайло хмурится и закусывает губу, пытаясь сдержать гнев, а у ситхов это слабо получается. Но под ее пальцами нет тепла кожи, бугристой от шрама, только холод. Мустафар. Вот где он сейчас. Она может вернуться к себе и хоть сейчас начать вырезать новую метку на стене. Он еще не скоро вернется.

***

Он возвращается как всегда с помпой — поверхность пола ходит ходуном, когда корабль взмывает, занимая новое положение на орбите, и весь флот следует его примеру. Всего через пару часов, может, меньше, они уйдут отсюда, и вместо косматой звезды, расползшейся по стеклу, будет другая. Кайло устал и кажется бледнее обычного, изуродованное лицо осунулось, и только глаза по-прежнему горят ситхским огнем. Он еле держится на ногах, спотыкаясь на ходу, пока добирается до своей постели. Рей слышит, как он тяжело вздыхает и валится на постель, обессиленно стонет, не в силах даже толком раздеться, но ее — свою пленницу — Кайло тревожить не хочет. Он вообще не любит, когда она волнуется, так что приходится делать это за него. — Я не сплю, — подает голос Рей со своего гамака. Еще одна неохотная уступка Кайло, настаивавшего, что однажды она свернет себе шею, когда вывалится из него посреди ночи. Но что поделать, если она привыкла спать именно так, потому что это дает ложное чувство безопасности. Не спать же рядом с Кайло. — Тебе помочь? — Я сам, — неразборчиво пыхтит Кайло и даже пытается привстать. Плохо получается. Он валится обратно и снова стонет. Мучительно, сквозь зубы. — Спи. — Упрямый ты банта, тупоголовый ты... — она тут же выпутывается из гамака и спрыгивает на пол, позабыв об обуви. Шлепает босыми пятками, не переступая, а скорее перемахивая через линию, разделившую их половины. — Кровь пустыни, чтоб тебя... — Рей не забывает обложить его незамысловатыми, но зато вполне доходчивыми ругательствами на хаттском, только бы унять тревогу за этого идиота. — Все. Я тут, тут, слышишь? Она знает, что ему нужно. Тьме подходит Свет, и черта призвана не столько разделить и оттолкнуть, сколько дать свободу быть собой. Они нарушают ее так часто, как сами захотят. Вот как сейчас. — Ты идиот, Кайло, — сдавленно ворчит Рей, дергая за завязки ворота его тяжелого, простеганного дублета, и уже хочет пустить в ход зубы, по старинке, когда непослушный узел все же распускается под пальцами. Кожа к коже — Рей тут же запускает ладонь под ткань, прижимая к ключицам и принося с собой долгожданное облегчение. Свет, собравшийся на кончиках пальцев, колется, пронизывает до кости, и рука до самой кисти немеет, теряя чувствительность, но Рей упорно держится за Кайло, пока его стоны не становятся тише. И уже не такими болезненными. Тьму, подтачивающую его тело медленно, но неотвратимо, можно остановить лишь Светом. Вот почему она тут. И... не только. — Вот, теперь все, — последний вживленный имплант его изувеченное тело отвергает. Никто, кроме Рей толком и не знает, какой ценой Кайло достался его трон и титул Верховного. Однажды он умрет из-за этого, но умрет, стиснув зубы, молча. Треклятый Скайуокер, истинный наследник своего безумного рода. Умрет, если ее не будет рядом. — Спасибо, — теперь, когда ему лучше, Кайло может сесть. Перехватить за запястье, обтянутое тканью, и отодвинуть руку. — Хватит, Рей. Не надо. Когда ему становится лучше, Тьма переходит к ней. Вот как сейчас — кожа посерела, венки набухли, налились чернотой, и, если не разомкнуть прикосновение вовремя, пальцы потеряют чувствительность на несколько часов. Так уже было. Но Рей не стала бы жаловаться, случись это снова. В конце концов, именно поэтому она и с ним. — Нет, — она не видела его столько времени, что ей придется вцепиться в него намертво, избавляя от боли. — Нет, Кайло. Не хватит, — Рей касается губами его волос, они грязные, слипшиеся от пота, оставляет невесомый поцелуй на щеке, и ее рот горит огнем. — Ты делаешь это нарочно, так? Ты думаешь, что привыкнешь, приспособишься, хоть как-то переживешь, но это не сработает, — под его кожей струится Тьма, отравленная, горькая, колкая. Смертельная для всех, кого он коснется, но только не для нее. — Оно, может, и переживет, — искусственная кожа, облепившая шрам, плотная, гладкая и неприятная на ощупь. Кожу можно пересадить. Импланты придется обновлять. — Я не переживу. — Рей... — Тише, — она останавливает его прежде, чем он прогнал ее обратно, на свою половину, чистую от ядовитой Тьмы. — Я недолго. Позволь... Совсем недолго. Он сдается. Вздыхает и качает головой, но все же позволяет ей раздеть его. Стащить перчатки и соединить ладони, переплести пальцы — на пару секунд, больше она еще не выдержит. На губах, в поцелуе меньше яда, чем в его ладонях. — Помоги мне... — просит она, и с его помощью избавляется от дублета и нижней сорочки, стягивает с Кайло брюки, стараясь не задевать протезы. Дольше всего она возится с сапогами, чертыхаясь и замечая, что он вполне мог бы снять их до этого и облегчить ей жизнь. Старая шутка. Ее жизнь невыносима. — Рей... — в последний раз пытается переубедить ее Кайло. — Ты не... — Не должна, я знаю, — она знает все его слова наперед. Он не похитил ее, не заставлял делать ничего из того, чего бы она сама не захотела. Он виноват только в том, что взял на себя одну половину за чертой, оставив ей другую. Ее — ничем не лучше. — Свет — ничто без Тьмы, Кайло, — завязки ее спального кимоно шуршат, и ткань скользит, оседая белым облаком под ноги. — А я ничто без тебя, — Рей помнит разную боль, сломанные кости, вывихи, ожоги от бластера, обугленные раны от тонф преторианцев, но с этой все по-другому. Она не такая уж и смертельная, и к ней можно, надо привыкнуть. Рей ложится поверх Кайло, прижимаясь к нему всем телом. Кожа к коже, Свет к Тьме. Губы больше не саднит, и она может — если выдохнет, если удержит спазм, проглотит стон, рвущийся изнутри, — поцеловать его снова. — В следующий раз я пойду с тобой, — шепчет она, пока еще может говорить. Еще немного — и Рей даже пошевелиться не сможет, соскользнет в темноту забвения, забрав хоть часть от боли с собой. — Пойду, слышишь... пойд... Однажды он поймет это. Чертами, границами или просто временем — их невозможно разделить.