250 shades of black and white

— Идем со мной, Рей, — он выглядит таким уставшим. Тусклый взгляд, сгорбленные плечи, а в уголке рта скопилась кровавая слюна, надувается крошечными пузырьками — кажется, она все же зацепила его. — Пожалуйста, пожалуйста... — он хрипит, напрягая сорванный голос. — Ты знаешь, что я позабочусь о тебе, я смогу. В этот раз у меня получится... Получится? Да он даже с колен подняться не может. Дотянуться до выключенного меча, рукоять которого сейчас у Рей под ботинком. Его ладонь, прижатая к обугленному порезу на груди, вся ржавая от крови. — Ты ранен, Бен, — она видит полоску обнаженной кожи над воротом. Достаточно одного замаха — и с последним джедаем будет покончено. И именно поэтому она не станет ничего делать. Рей подпинывает носком ботинка его меч, и тот катится по земле, а затем звякает, толкнувшись в его колено. — Уходи. Уходи, пока можешь. Пока я не отрезала твои ноги и не предложила ползти. Сила с ним, Свет кипит в его венах, льется обжигающим потоком по телу, омывая раны и залечивая их. И вот обугленный след на груди начинает стягиваться, а на обугленные язвы нарастает новая, розовая кожа. Не будь у нее Учителя, Рей могла бы сделать так же. Великая Сила дает великие возможности. В отличие от нее Бен Соло практически бессмертен, он весь переполнен Светом, наверняка даже когда он мочится, на этом месте вырастают цветы. Ни дать, ни взять настоящий божок. На ее счастье он еще и глуп. И влюблен. — Я не уйду без тебя, Рей. Прошу... — он все еще мямлит, все еще стонет, все еще возится в грязи, запятнанной его кровью, пытаясь встать. — Я смогу защитить тебя. От него. Понимаешь? Я сниму его, спасу тебя. Снимет? Спасет?! Рей свирепеет. Надо бы и в самом деле отрубить ему ноги и руки. И лживый язык, что смеет порочить имя Верховного. — Он дал мне это в знак своего благоволения, — она обхватывает цепь, что сдавила ее горло. — В знак любви, сын хаттовой шлюхи! Не смей жалеть меня, не то вырежу второе легкое и скормлю его сарлаккам, — о, как он изменился, понимает Рей, подходя к нему. Опустившись на колени, она смотрит в его глаза, темные, лишенные золотого света, на шрамы, изуродовавшие лицо. Оно и так не очень-то красивое, больно уж нескладное, суровое. Каждая морщинка заслужена сполна — он убивал так часто, что это не могло не изменить его. А теперь вот... джедай. Последний. — Лучше бы ты пошел со мной тогда, Кайло, — она еще помнит его старое имя. Оно Рей нравилось намного больше, оно было только его. — Помнишь тот сон? — в его волосах серебрится седина, а тогда он был молод. Полон искренней ярости, он хотел изменить все. Занять место Сноука, выстроить новую империю на обломках старой, что же... — Что с тобой произошло? Он хмурится, не понимая, о чем это она. Она произошла. Вот и все. — В следующий раз я убью тебя, а теперь уходи, — одна крошечная часть ее, загнанная так глубоко, что потеряла чувствительность, все еще помнит его. Того Кайло Рена, что предлагал править миром вместе. Вот почему Рей его отпустит. А не по велению Учителя, хоть именно таково его желание. — Убирайся, джедай! — ее крик подстегивает его, добавляет силы, необходимой чтобы подняться на ноги и проковылять прочь. Пожалуйста, все еще молят его глаза напоследок, когда она исчезает в облаке света. Прошу, вернись ко мне, мы еще можем...

***

В покоях Верховного тихо и сумрачно, занавеси на стенах давно сменили цвет с алого на черный, а место трона занял другой. Массивный, приземистый, возвышающийся над пустотой зала, он больше похож на удобное кресло пилота, в котором вполне могут поместиться двое, и Рей, не теряя времени, идет прямиком туда. Взбирается по ступенькам, чтобы на последней опуститься ниц перед своим Учителем. Она прикасается лбом к носкам его сапог, а затем, дождавшись позволения залезает ему на колени и сворачивается клубком. — Я вернулась, — шепчет Рей, хоть это не надо. Он слышит ее, знает все мысли, что бродят внутри головы. Его умений хватит даже на то, чтобы проникнуть в самую тьму, заполненную песком, болью, разрывающей тело пополам, и издевательским гоготом. Это та часть ее, что Рей предпочла забыть, спрятать ото всех, даже Бен не видел этого, хоть ему и удалось пробить ментальные щиты. — Я ждал, — просто говорит он и подтягивает ее к себе, чтобы коснуться лбом лба, обмениваясь мыслями. Скука, тоска, зависть — там много всего, но Рэй старается не вглядываться. Тьма, возродившая Энакина Скайуокера, куда страшнее той, что жила в Кайло. Маленький потомок Вейдера всего лишь хотел быть достойным его. Энакин же... О, Энакин теперь нечто большее, чем возрожденный ситх. Он собран заново из множества тел, он потерял лицо — оно сшито из десятка других, выбранных Рей за похожесть. Она хотела видеть его самим собой. Но пока что истинными остаются только глаза — налившиеся расплавленными искрами, что танцуют в радужках, потерявших первоначальный цвет. И память, много разрозненных осколков, о которые так легко порезаться. Он ждал ее, он скучал, и Рей ластится больше, трется щекой о грубый рубец, бегущий по подбородку, обхватывает губами бугристую поверхность. Скользким языком пересчитывает скобы, вросшие в плоть, так и оставшиеся внутри в качестве напоминания, и на коже блестит влажная дорожка от слюны. — Так торопилась, что не смыла с себя его запах? — Учитель, Энакин, смеется, и по загривку мурашки бегут от его голоса. Он вызван чужими связками, вибрирующими внутри чужого горла, принадлежавшего какому-то забраку, но тембр так приятен, привычен, что она уже вся влажная. — Прости. Я хотела забыть его. Он снова... снова просил... — Рей трется о его одежду — никакого золота или белых пафосных одежд, только черное, простое и удобное, — накидывая на себя его запах. Теплый, горьковатый, он обволакивает ее, дурманит, сжимая горло. Она дома. Наконец она дома. — Он снова пытался позвать тебя с собой? — ей и жаловаться не надо, Энакин знает. Он многое знает, почти все. — Глупый, бедный маленький Бен. Он выбрал не ту женщину, — властно, резко он поднимает ее лицо, вынуждая посмотреть на него. — Ему захотелось взять то, что принадлежит другому. Он трогал тебя? — Нет-нет, — лепечет Рей, не в силах шевельнуться под его золотистым, завораживающим взглядом. — Ни за что. Я лучше отрежу ему руку, чем позволю сделать это, — вся жалость, вся тяга к Кайло пропадает, стоит ей взглянуть на Учителя. — Вот и славно, — искры ревности тают, сменяясь нежностью. — Так хорошо? — он развязывает пояс ее кимоно и стягивает с плеч. — Рей? — обнажив выемку между шеей и острым выступом кости, он впивается в нее, оставляя новую метку поверх старых, и чужие зубы, острые словно бритва, легко входят в плоть. — Да... — ее словно сдавливает, стискивает, тянет на дно зыбучей топи, где остается лишь горячее дыхание на шее и золотые глаза. — Пожалуйста... Еще... То, что не смог выпросить Кайло, она с радостью отдаст своему Учителю. — Идем, я слишком стар для забав на жестком камне. Он предлагает ей ладонь, чтобы спуститься вниз рука об руку, как Император со своею Императрицей, но Рей обхватывает пальцы, грубо сшитые с горячей ладонью, и, целуя их, направляет на золотой ошейник. Он ведет ее теперь, и цепь тонко дрожит, натянувшись. Звенит даже громче закрытых, истлевших за ненадобностью Уз. Его тело, собранное из десятка других, все же прекрасно. Синяя кожа переходит в белую, сменяется обжигающим пятном алого, покрытого родовыми узорами. В смуглую, в плотную, в нежную — мышцы, мясо и множество скоб. Оно уродливо и одновременно прекрасно. Ничто другое не заставит ее влажнеть внизу, а горло сохнуть от непреодолимой жажды. Чувствовать этот жуткий голод, словно она вернулась обратно в пустыню. Иногда он позволяет ей командовать процессом, будто это не постельные утехи, а нечто большее — священный ритуал, например. Но сегодня Рей покорна его рукам, она ложится на спину и раздвигает ноги, проводя рукой по открытой, увлажненной щели, сжимающейся от нетерпения. — Ты слишком жадная, — смеется Энакин. — Погоди, — этому телу нужно больше времени, чтобы захотеть ее. Он ложится поверх нее, трется пахом о расставленные бедра, снова оставляя этот запах. И обжигающий жар на покрывшейся мурашками коже. — Вот так, — вязкие капли смазки, собравшиеся на смуглых складках влагалища, облегчают проникновение, и через мгновение Рей уже стонет, задыхается от жестких, коротких толчков. Он дарует блаженство ей, сам не чувствуя и половины этого — тело, взятое взаймы у Силы, распадается снова, как его ни собирай заново. А она только и может, что жалобно выть, закусывая губы, ерзать, вжимаясь в тяжелую плоть, что давит, швыряет ее обратно. Наслаждаться каждым разом, словно он последний. Пока не вывернет наизнанку, не лишит кожи, осязания, зрения, пока не останется только жадный пульсирующий комок, сцепленный с чужим разумом, где под пеленой наслаждения притаился страх. Он боится, что снова покинет ее — не удержит даже цепь на шее — и когда Рей прихватывает зубами пальцы, что лезут в ее рот, вторя толчкам члена, фаланги хрустят и ломаются словно сухие соломинки. У пустоты, накатывающей следом, разбивающей ее вздрагивающее тело вдребезги, вкус гнилой соли.

***

Она приходит в себя, захлебываясь кашлем, пока он гладит ее по волосам, по голой спине другой, целой и еще не изувеченной рукой. — Прости... — Рей видит пальцы, выложенные на простыне. Все в ржавых пятнах, они быстро чернеют, ссыхаются, лишенные Силы. Ее Силы. — Я не хотела. — Ты не виновата, Рей, — она ждет наказания, но Энакин не станет ругать ее. — Это тело слишком слабо, нужно другое. — Возьми мое, — предлагает она. Единственное из возможных. Оно сильное, молодое, этот сосуд послужит ему еще долго. — Мне не жалко, правда. Возьми, — у нее было достаточно времени, чтобы забыть все прошлое. Чтобы начать все заново, став ученицей джедая. Чтобы понять — это не ее путь. Как и то, что Кайло не существует, его место займет Бен Соло, возрожденная надежда, последний из джедаев, ее смертельный враг. Чтобы найти ситха, воззвавшего к ней сквозь пелену Света и указавшего новый путь. Его разум покоился в клетке голокрона, но легко перешел в ее руки, повинуясь Силе. Он ждал ее так долго. Чтобы узнать. И принять. А потом и полюбить. За это не жалко остальное время, у нее же уже есть все. — Я не стану, Рей, — качает головой Энакин. — Ты нужна мне рядом. Такая, как есть, — он поправляет ей волосы, спутавшиеся во время секса. — Я не хочу быть всего лишь голосом в твоей голове. — Тогда Бена? Возьми его. Он... он выдержит. Но это невозможно, они оба знают. Чтобы вселиться в Свет, нужно быть им. Сильнее его. А Энакин слаб, куда слабее, чем раньше, когда был живым. — Но ты можешь вернуться к нему, — он все гладит ее, а она дрожит, понимая, к чему все идет. Ревность и горечь переполняют его взгляд, делают голос глухим, словно у призрака. — Ты предложишь ему это, — под его пальцами тело снова тяжелеет, наливается истомой, готовое к следующему раунду. — И заберешь его семя. Телом ребенка легче овладеть. Мы снова будем вместе, Рей. Ростком внутри. Паразитом, вцепившимся в горло, устроившемся на шее в виде цепочки, протянувшейся к невидимому для других разуму. Ее ребенком, ее любовником, ее Учителем. — Но тебе придется снять его, — указывает Энакин на ошейник. — Иначе Бен поймет. Он не идиот. — Нет... — в нем их связь. Порви звено — и голос пропадет, а куски плоти рассыплются прахом. Она снова останется одна, как тогда на Джакку. — Я буду здесь, — касается он поцелуем ее висков, одного, а затем другого. — И здесь, — оставляет след на зажмуренных, мокрых от слез веках. — Я отдам вечность, чтобы еще раз прикоснуться к тебе, если ты захочешь. Понимаешь, Рей? Его искореженная ладонь, лишенная пальцев, уже чернеет, гниет по кромке, ссыхается у скоб. — Да.

***

Она приходит к нему в сумерках. Поднимается по скалистой тропинке, ведущей к утесу, помогая себе старым посохом — Бен не примет ее с оружием. Кашляет и задыхается, непривычная к чистому холодному воздуху, а затем долго разглядывает старый домик Люка, над крышей которого вьется легкий дымок. Эта хибара, как и все кругом, совсем не изменилась. Все такая же маленькая, приземистая, с крошечными окошками, затянутыми рыбьим пузырем. И кровать узкая, жесткая, тесная, хотя... она потерпит, не впервой. Он примет ее. Все же Рей была его первой любовью. — И последней, — улыбается она сама себе, касаясь поясной сумки, на дне которой покоится цепочка. Жар звеньев жжет до кости сквозь ткань, напоминая прикосновение. — Потерпи еще немного, любовь моя, — ласково хлопает она по бедру. Вечность, если есть чего ждать, не такая уж и долгая.