250 shades of black and white

Пятница наступает в субботу. Или никогда. — Хэй, — она забирается к нему в постель и шепчет на ухо, сладко-сладко, что мурашки по коже. — Хэй, привет... — ее холодный нос трется о щеку, оставляя запах сладости. Зубодробительной карамельной, стягивающей горло, что не вздохнуть, не продохнуть. Это вкус жвачки, которой полно в ее карманах. Пожеванные, липкие комки, завернутые в бумаги, и Кайло кажется, он ел бы их с ее ладоней каждое утро пятницы. Вместе с шуршащими разноцветными обертками, вместе с мягкими губами. И скользким языком, выстукивающим по кромке зубов его старое имя. — Бен... Бе-е-е-ен... — выдыхает Рей и лезет под покрывало. Она или попала под дождь, или спала в росе, как те принцессы из сказок, и ее одежду хоть выжимай. Вся мокрая, с привкусом травичного сока и карамели, и пальцы холодные как лед. Тепла покрывала Рей мало, и она, вздрагивая, шмыгая носом, лезет ему под майку. Прячет на груди лицо и вздыхает громко и медленно, словно воздуха там осталось совсем немного. — Мы едем? — ее сдавленный шепот хуже острых кончиков ногтей, что проходятся по ребрам, расцарапывая их. — Все в силе? Как неприрученный зверек, она все шебуршится под его старой майкой, подбираясь как можно ближе к сердцу. Можно подумать, оно еще не принадлежит ей, уже все попробовала, распробовала — не карамельное, конечно, слегка разбитое, надежно замазанное клеем, но почему-то нравится. — Ага, — он поворачивает голову. Рюкзак, собранный накануне, на месте. Раздувшийся, обвешанный всякой полезной хренью вроде компасов, складных ножиков, разноцветных значков, он занимает собой все кресло. — А ты? — Мгм, — она выстукивает свое "да" кончиком языка по ребрам. Вырисовывает пальцами по обнажившемуся животу под задранной майкой. — Внизу, в кустах, — она выныривает из-под вороха ткани, вся растрепанная, а глаза все больше, тревожнее. — Черт, он же розовый! Только подумать, он пересчитывает веснушки на ее щеках — одна, две, три... — она ведь придумала все до последней детали — восемь, девять, одиннадцать... — начиная с чужих имен, его вот зовут Кайло Рен — шестнадцать, семнадцать, двадцать три... черт, он сбился, и можно начинать сначала — и заканчивая свеженькими, воняющими краской обложками, под которыми кто-то еще, но все же они. И Рей там куда больше. Там она может делать все, что хочет. Хотя можно подумать, она не может делать это сейчас. И прокололась на мелкой детали. Розовый рюкзак в зеленой траве - это уж точно все заметят. — Да ладно, — она отстраняется и усаживается на коленях, обхватив ими его бока, и стягивает с себя топ. А под ними смуглое золото, размеченное пунктиром беловатых полосок, раскрашенное во все цвета и оттенки: зеленые, желтые, бурые пятна, точно внутри нее поселилась зарождающаяся звезда, собирающая себя из ничего по кусочкам. — Я совсем чуть-чуть, и мы пойдем. Можно? Можно-можно, хотел бы он сказать, но сам не может. Рот полон слюны, а по телу бегут мурашки. Ее скользкий язык выписывает вензеля на ребрах и ниже, спускается к животу, вытворяя и там сущее безобразие. Сладкое, карамельное, тягучее. Щекочущее, как ее волосы, улегшиеся волной у него на животе, когда Рей лезет ниже. Ее губы вовсю скользят по члену, посасывая словно леденец. И пока она дразнит его, насаживаясь глубже всем горлом под аккомпанемент сдавленных вздохов, стонов и проклятий, за окном занимается пятничный рассвет, такой же розовый, как и ее рюкзак. Никто и не заметит. Точно не заметит.

***

В салоне пахнет затхлостью, пылью и совсем немного псиной. Но еще сильнее — лаком для ногтей, и Рей аккуратно перебирается на сидение рядом с Кайло, подтягивает ноги, устраивая их на краю кресла и дует на ногти. — Нам долго? — она вертит головой, и от этого сережки, запутавшиеся в волосах, загораются золотыми искрами, в тон расплавленному меду по кромке радужки. И от нее совсем не оторваться. Один-два-три... Свежие засосы над воротом топа малиново-сиреневые, конфетные, и ему хочется наклониться и распробовать их снова. Языком, зубами. — Ага, — Кайло убирает ногу с педали, и позволяет Соколу катиться на собственной тяге. — К ужину доберемся до границы штата, или к следующей зиме, если не прекратишь отвлекать меня. Рей стонет и смешно закатывает глаза, пытаясь подражать его унылой и помятой роже, и все равно выглядит красивой. На самом деле они переживут одну лишнюю остановку на пути. Или две — их помятая, заклеенная на сгибах карта вся в разноцветных пометках, и разницы куда ехать в первую очередь в общем-то и нет. Есть только Рей, и ее сотня веснушек, которые невозможно пересчитать, сладкий рот и удивленные глаза. — Вот туда, туда, Бен! Стой! — она тормошит его, налегая грудью — под тугим топом только соски слегка торчат точно желейные конфеты, те самые, с кислинкой, и в глазах темнеет, а рот снова наполняется слюной — на плечо. — Эй, разворачивай, там продают кофе. — Но мы же только отъехали от города, Рей. Неужели нельзя потерпеть хотя бы час-полтора? — и все же он сдается, теряясь под ее напором. — Пять минут, — и он останавливается у самого входа. Паркуется как идиот, которому и прав давать нельзя, но сейчас самое утро, пятница. Даже дорожная полиция занята завязыванием шнурков на ботинках. — Ты слышишь, пять! — кричит он через опущенное стекло с ее стороны. Мотор Кайло не глушит, разглядывает худенькую спину, скрывающуюся за стеклянной дверью, и длинный хвост, вздымающийся в такт шагам. Несется что метеор, зачем ей вообще кофе?! Кайло вздыхает и откидывается в кресле, одни глазом поглядывая на карту, оставшуюся вместо Рей на соседнем сидении. Вся изрисованная — сплошные полоски, крестики, а по полям сердечки, и внутри его инициалы и ее одинокое Р. Такое маленькое, кривоватое, вжавшееся в край, словно места больше нету, а его полно. В этом вся Рей. Она еще в процессе, успокаивает себя Кайло. Звездам нужно время, всему свое время. Может, свое он и упустил, бездарно растратил, но для нее сделает все, что угодно. Рей не возвращается и через пятнадцать минут.

***

Он вваливается в тесный магазинчик, чувствуя себя слишком большим, громоздким для этого места, и по затылку больно стучат колокольчики, вывешенные для людей поменьше. Кроме них да звука приемника, несущегося изнутри лабиринта полок, кромешная тишина. — Рей? Рей! — Кайло несется мимо рядов, старательно тормозя подошвой на слишком скользком для бега полу. И вылетает прямиком на кассу, притаившуюся у дальнего угла. Мужик за нею не очень-то рад его видеть. Огорошен внезапным набегом, и его рука подозрительно копошится под прилавком. — Эй, — не хватало еще, чтобы ему в нос ткнули ружьем, приняв за грабителя, и Кайло спешно поднимает руки, показывая пустые ладони. — Вы девочку не видели тут? Небольшая, белый топ... — он пытается припомнить, в чем сегодня была Рей, хотя ему легко представить ее без одежды, чем в ней. — Полосатые шорты, и... — трусики, кружевные, конфетно-розовые, только об этом он говорить не станет. Хотя смуглые бедра, раскрывшиеся перед ним, со сбившейся набок ластовицей трусиков, впившейся в нежную кожу промежности, так и маячат перед глазами. Он знает каждую родинку на ее ногах наизусть, каждую белесую полоску шрама, доставшуюся уж точно не от хорошей жизни, и в этом вся беда. О той Рей, которая существует только для него, говорить нельзя. — Что? А, так это ваша девчонка, — мужик заметно расслабляется и вытаскивает руку из-под прилавка. Оглядев Кайло с ног до головы, цыкает сквозь зубы, — следили бы лучше за вашей дочкой. Она не заплатила. Дочка? Кайло пялится на свое отражение в стекле. С этой щетиной, в старой рубашке отца — они же как-никак в бегах — и в исцарапанных рейбанах он потянет на добрые сорок. Забавно. Почти смешно, если бы не так грустно — — И где она? — В туалете, где ж еще. Эй, мистер... Вы так и не заплатили. Кайло вытаскивает из бумажника десятку, это вдвое больше, чем самый лучший кофе в подобной забегаловке, но мужик все равно качает головой. — А за ножницы? И краску. Твою мать, вот оно что. — Рей! — он эту дверь готов с ноги вышибить, но она и так не закрыта. Внутри, на самых цыпочках тянется к своему зеркальному двойнику Рей, нос к носу. И морщится, чертыхается, обрезая спаленные пряди. Большая половина уже на полу, рассыпалась волной, а она все никак не уймется. — О, — она замечает и его силуэт возле двери. — Кайло, помоги мне, — и протягивает новехонькие острые ножницы. — Там сзади криво, да? — Рей вертится под его осторожными прикосновениями, и от ее волос больше не пахнет карамелью, только едко и остро. Они больше не разливаются волной до поясницы, белесыми кончиками царапают острые напряженные плечи, да и сама Рей в этом новом виде сама словно не своя. Не его, чужая. — Эй... — она оборачивается, и вместе с нею шевелится другая Рей, показывая свой затылок, и правда, кривее некуда. — Ты чего, это же я. Так надо, Кайло. Теперь они не узнают меня. На вкус она все та же, утренняя — кофейный привкус на языке, смешанный с леденцовой сладостью, и только кашель и ворчание хозяина магазина заставляют Кайло отпрянуть. Он в страхе оглядывается, словно тот все это время был за их спиной и все видел, но нет, магазин пуст, и по полу бежит разноцветная дорожка света. Утро, самая рань. Пятница, притворившаяся субботой.

***

Первую остановку — большую, а не "можно я выйду на пару минут, мне... пописать надо" они делают к полудню. Двигатель Сокола потрескивает от жары и долгой поездки — слишком много времени он простоял в гараже, пылясь и ржавея, — да и Рей выглядит вялой, уставшей. Скорчившись на соседнем кресле, подобрав под себя ноги с разноцветными ногтями, она смотрит куда-то вперед, потерявшись в мыслях. Под неровной белой челкой ее лицо кажется еще более смуглым, а прозелень в радужках вспыхивает искрами, переливается в лучах термоядерного солнца, застрявшего в зеркалах. — Я не пойду, — наконец говорит Рей, все еще уставившись в никуда. — Не хочу, — ее голос дрожит, просыпается сквозь пальцы, прижатые к губам. — Бен, я... — Тогда поедем, — он готов умчать ее куда угодно. На край света, как планировалось. На побережье, чтобы выстроить там дом на самом отдаленном берегу, только бы их никто не нашел. Но эта остановка нужна. Она — важная. Не зря она вся зачеркнута, замазана черным фломастером прямо по бумажным дорогам. Тьма накрыла собой весь городок, а весь хватило бы и точки для одного кладбища. — Вернемся в другой раз. Когда ты сама будешь готова. — А я буду? — тянет она в рот палец и прикусывает мякоть зубами, оставляя белый след вдоль фаланги. Господи, ей же шестнадцать, конечно, она не готова. Ей нужно быть с друзьями, ходить в кино, есть попкорн, делать дурацкие селфи, а не колесить по пустым пятница-субботним дорогам с тридцатилетним мужиком, который хочет пробовать ее на вкус на каждой остановке — Рей сладкая, леденцово-конфетная. А сейчас как соль, только мокрая. — Я пойду. Пусти меня, Бен. Слышишь? Я пойду! — она вырывается из его рук, отворачивается, сама стирает слезы и дергает за ручку. — И не иди за мной. Что бы ни случилось, жди тут! Он неотрывно следит за стрелкой в отцовских часах. Она ползет так медленно, словно заржавела. Пять минут — Кайло выдерживает всего пять минут и идет следом. Рей лежит, свернувшись клубком, на зеленом дерне. Медленно водит пальцем по основанию надгробия, повторяя линию за линией. Там сразу двое, дабл-страйк, как сказал бы Хакс, везунчики. Не состарились, не спились, просто оказались в неподходящем месте в неудачное время, и их сбило грузовиком. Вот и все. — Я думала, они меня бросили, — глухо говорит Рей. Ее выжженные волосы, кое-как затянутые в хвостик, распустившийся наполовину, улеглись на траве позади. Белесыми стебельками, тонкими, раздавленными, расползаются нимбом возле головы. — Мне сказали, что они меня оставили. Потому что была не нужна. Я так долго... я ждала их. Я не знала, что... — ее голос рвется и теряется в утреннем воздухе, напоенном шелестом, — что они все это время ждали меня. Ее пальцы вгрызаются в плотный дерн, крошат его, отрывая кусочки и рассыпая по одежде — по белому топу, украшенному зеленоватыми пятнами травичного сока, по грязным бедрам. — Идем, — он знает Рей лучше остальных. Она будет тосковать, она будет плакать, но эта точка уже поставлена. Вымарала весь городишко, вместе с кладбищем и другими домами, где полно живых. Тут дерьмовый кофе, так что не жалко. Совсем не жалко. Он берет ее на руки, как принцессу из сказки, и Рей слабо жмется к его груди, вздыхая. Она сопит, вся трясется, может, плачет, но Кайло старательно смотрит вперед. Только вперед, где белеет силуэт Сокола. От нее пахнет землей. Травой. Обреченностью. Хотя сквозь удушливый запах сырости все равно пробиваются сладкие нотки. Рей — это Рей. Все будет хорошо. Сегодня по-другому быть не может.

***

— Поцелуй меня, — просит она, когда кабинка зависает в доброй полусотне метров над землей. Раскачивается и гудит под порывами ветра. Во рту Рей побывала сахарная вата, и язык весь липкий, сладкий, колется иголочками жженого сахара. — А там, внизу, поцелуешь? — и ее глаза загораются золотистыми искорками, а зрачок так и пляшет от предвкушения. — Везде поцелую, — обещает Кайло. И правда, как только они спускаются с колеса обозрения, целует ее. На глазах у громкой толпы, больше напоминающей море. Кайло понятия не имеет, кем они его вообразили — отцом, любителем малолеток — ему плевать. Солнце бьется о кромку рейбанов, рассыпаясь осколками Рей на щеки, подсвечивает каждую ее веснушку — их больше сотни, господи, он никогда их не пересчитает! — и теряется в приоткрытом рту. — Я не это имела в виду, — шепчет она, возвращая поцелуи. Трется белой макушкой о его грудь и тянет к следующему аттракциону. Звездные Войны — сияет разноцветными буквами вывеска. — Я знаю. Позже.

***

Он сдерживает слово во всех смыслах, и конечная точка застывает на безымянном пляже побережья. На крыше Сокола, куда он укладывает ее, теплую, слегка сонную после ночной дороги, и сам ложится рядом, на краю. Небо стонет, звенит, опрокинувшись на океан, щедро сыпанув туда звезд. В воздухе пахнет солью, нагретым железом и Рей. Ее волосы щекочут ладонь, устроившуюся под мягкой, смуглой щекой. — Смотри, они падают... — она моргает и трет глаза. — Бен, смотри! Прямо под ее пальцем скользит тонкий ослепительно-белый росчерк, и, повинуясь гравитации, из воды выныривает к самой поверхности точно такая же звезда. Они соединяются воедино и гаснут. Рей вздыхает и шевелится. — Ты загадал? — ее голос хриплый после сна, с мурлыкающими нотками, от которых мурашки по коже. — Бен? — Ага. — И я, — она трется щекой о его ладонь. — Хочешь скажу? — Тогда оно не сбудется, — Кайло знает, что ее желания очень важные. Рей всякую дребедень не загадает. — А я еще раз загадаю. И еще. Звезд хватит, — она шевелится и поворачивает лицо к нему. Глаза большие, черные — два умоляющих пятна на чистом лице — и белые волосы, наэлектризованные, тянутся следом за его ладонью, точно живые. — Хочу стать взрослой, как ты. И чтобы мы могли... ну... Он знает, о чем она. Но для этого желания мало пары или целой сотни звезд. Нужно время. Совсем немного, но нужно. — Помнишь, я обещал тебя поцеловать внизу? — Ага, — она кивает и закрывает глаза, вытягиваясь на крыше. — Помню, — смыкаются ее губы, теряя последние звуки, глуша их под шумом прибоя. Кайло неловко сползает вниз, по лобовому стеклу, с сожалением размыкая прикосновение. Задирает топ и оставляет осторожные, мягкие поцелуи на животе. На косточках, бугорками выпирающих над поясом шорт, прикусывает их и зализывает. Расстегивает молнию и сдирает их, полосатые, заляпанные темными пятнами, все в пыли, шорты, а Рей хохочет, когда он принимается щекотать ее колючей щетиной на подбородке. — Эй! Так не честно, — вырывается она и захлебывается смехом, но замирает, когда он подхватывает край кружева, сдвигает набок, и гладит кончиками пальцев по влагалищу, вскрывая складки словно створки раковины и собирая влагу. — Не честно... — выдыхает она и сдавленно стонет, а он пачкает рот в ее сладости, вылизывая, высасывая из нее всю соль до последней слезинки. Трогает ее языком, пальцами, поглаживая по узким стенкам, вперед-назад до тонкой преграды, слегка пружинящей под его натиском. Они меняются, и теперь она занимает свое место на коленях, впившись ногтями в его бедра, словно ей это надо больше, и насаживается ртом на член. Он тащит ее на плече к океану и бросает в воду, сам ныряет и ловит, подхватывает на руки — Рей еще немного боится плавать. Они выбираются на песок и падают там, катаются по нему, сплетаясь в клубок. Под его ртом оказываются ее губы, шершавые, все в налипших песчинках, сладкие. Бедра, изгиб лопатки, маленькие пальцы с ноготками, раскрашенными в разные цвета, и он обсасывает их с остервенением, забываясь о шуме моря, о стонах, рвущихся из ее рта. Только звезды вспыхивают одна за другой, поднимаясь со дна и скатываясь по небу, расцарапывая зрачки. У Кайло только одно желание — пусть этот день никогда не кончится. Пятница, пусть всегда будет пятница. И Рей.